elimination game

Белое. Бесконечное. Давящее. Стерильное. Оно было повсюду — потолок, стены, простыни. Даже воздух, пропахший антисептиком, казался бледным и безжизненным. Сознание возвращалось к Кейтлин обрывками, как сигнал со сбитого дрона. Сперва — тупая, пульсирующая боль в запястье, закованном в холодный полимерный корсет. Потом — огненная полоса на голени, приглушенная мощными обезболивающими, но все равно живая, жгучая память о том ударе. И наконец — леденящая душу ясность: провал. Позор. Крах. Она лежала неподвижно, вцепившись здоровой рукой в край стального подлокотника кровати. Ее мир, выстроенный из правил, алгоритмов и безупречных траекторий, рухнул в одно мгновение, сломанный грубой, варварской силой. И не просто рухнул — его осквернили. В ушах стоял не рев трибун, а тот самый хруст. Перед глазами — не сияние табло с победным счетом, а искаженное гримасой шока и боли ее собственное отражение в визоре шлема, а над ним — серые, дикие глаза Вай. Она снова чувствовала тот чужеродный, жгучий разряд, пронзающий мышцы, и ту отчаянную, нелепую легкость, с которой ее тело, такое выверенное и послушное, предало ее, падая на непреступно твердый пол. Дверь в палату открылась беззвучно, впуская не звук, а присутствие. Холодное, тяжелое, знакомое до боли. Кассандра Кирамман вошла, словно корабль, рассекающий застывшие воды. Ее темное, строгое платье казалось инородным телом в этой царящей вокруг белизне, пятном абсолютного, неоспоримого порядка. Ее взгляд, острый и аналитический, скользнул по мониторам, фиксирующим жизненные показатели дочери, и лишь затем упал на саму Кейтлин. Ни тени тепла, ни трещины в ледяном фасаде. Лишь холодная, выверенная оценка ущерба. — Перелом лучевой кости со смещением, — ее голос прозвучал ровно, отчеканивая каждый слог, как пункт отчета. — Электротравма третьей степени. Нервные окончания не затронуты, двигательные функции восстанавливаются. Реабилитация займет от шести до восьми недель. Она не спросила «Как ты?». Не произнесла «Мне жаль». Она констатировала факты. И в этой констатации было страшнее любой жалости. — Это выводит тебя из строя на оставшуюся часть сезона, — продолжила Кассандра, приближаясь к кровати. Ее каблуки отстукивали по кафелю безжалостный марш. Кейтлин молчала, сжимая челюсти до боли. Ком в горле, колючий и предательский, мешал дышать. Она чувствовала себя не дочерью, пришедшей за утешением, а подчиненной, провалившей ответственное задание. И сейчас ее отчитывал самый строгий начальник. — Мам, я… — голос ее сорвался, хриплый и слабый. — Молчи, — отрезала Кассандра. Ее пальцы, тонкие и холодные, легли на полимерный корсет, не касаясь кожи. Касание было бы проявлением слабости. — Анализ инцидента уже начат. Вайолет Виэль задержана. Система работает. Медленно, возможно, но неумолимо. «Система работает». От этих слов стало еще холоднее. Кейтлин ждала гнева, крика, чего угодно — но не этого леденящего, безличного спокойствия. Ее боль, ее унижение были для матери лишь тактическими данными, сбоем в работе механизма. — Я не смогла… — снова попыталась она, и в голосе прозвучала нотка детской обиды, которую она тут же возненавидела. — Ты не смогла предвидеть иррационального, — поправила ее Кассандра. Ее взгляд, наконец, встретился с взглядом дочери, и в его синеве Кейтлин увидела не сочувствие, а жесткую, неумолимую логику. — Это твоя ошибка. Ты готовилась сражаться с солдатом, а столкнулась с дикарем. В следующий раз — а он обязательно будет — учитывай этот фактор. «Следующий раз». Словно ее боль, ее сломанная рука и обугленная кожа были всего лишь ценным уроком, оплатой за будущий успех. В этот момент дверь снова открылась, впуская вихрь совсем иной энергии. Тобиас Кирамман не вошел — он ворвался. Его одежда была слегка помята, волосы всклокочены, а в глазах, обычно таких добрых и спокойных, бушевала буря отцовской ярости и беспомощности. Он не смотрел на мониторы. Его взгляд прилип к дочери, к ее бледному, осунувшемуся лицу, к неестественной белизне гипса. — Кейт! — его голос прозвучал сдавленно, хрипло. Он стремительно пересек комнату, оттеснив Кассандру, и опустился на колени у кровати. Его большие, теплые руки осторожно обхватили ее здоровую ладонь. — Дочка… Моя девочка… И от этого простого, такого человеческого прикосновения ледяная плотина внутри Кейтлин дрогнула. Горячие, предательские слезы выступили на глазах, застилая белизну палаты мутной пеленой. Она не могла сдержать содрогания, которое прошло по всему ее телу. — Папа… — прошептала она, и это было похоже на стон. — Всё хорошо, всё… — он гладил ее руку, его собственные пальцы слегка дрожали. — Врачи говорят, всё срастется. Рука будет как новая… — Тобиас, — холодный голос Кассандры прозвучал как удар бича. — Твоя истерика ей не поможет. Ей нужен покой и ясный план действий, а не сентиментальные излияния. Тобиас резко обернулся к ней. Его лицо, обычно мягкое, сейчас исказила гримаса гнева. — Покой? — он засмеялся коротко и горько. — После того, что с ней случилось? Ее чуть не убили на той арене, Кассандра! А ты говоришь о «плане действий»! Какой еще план?! Нашу дочь изувечили! — Ее не «изувечили», — парировала Кассандра, оставаясь невозмутимой. — С ней произошел несчастный случай по вине нарушителя. И сейчас этот нарушитель несет заслуженное наказание. А наша задача — обеспечить Кейтлин лучшие условия для восстановления и оградить ее репутацию от спекуляций. — Репутацию? — Тобиас встал, его тень накрыла и дочь, и жену. — Ты думаешь о ее репутации, когда она вся в гипсе и ожогах? Твоя дочь! Или для тебя она даже сейчас всего лишь… наследница? — Для меня она — Кирамман! — голос Кассандры не повысился, но в нем зазвенела сталь. — А Кирамманы не ноют от боли. Они анализируют, делают выводы и становятся сильнее. Или ты хочешь, чтобы она навсегда осталась беспомощным ребенком, которого нужно жалеть? В воздухе повисло тяжелое, густое молчание. Пропасть между ними, всегда существовавшая, теперь зияла, как открытая рана. Один видел в ней ребенка, которому больно. Другая — солдата, потерпевшего временную неудачу. Кейтлин смотрела на них, чувствуя, как ее разрывает на части. Ледяная логика матери была единственным щитом против хаоса, который ее поглотил. Но тепло отца было единственным, что согревало в этом ледяном, белом мире боли. — Хватит, — тихо сказала она. Ее голос был слаб, но в нем прозвучала сталь, унаследованная от Кассандры. Оба родителя замолчали, глядя на нее. — Просто… хватит. Она закрыла глаза, отрезая себя от них, от этой безнадежной войны, которая шла не на арене, а здесь, в стерильной больничной палате. Ей было больно. Страшно. И одиноко. Невыносимо одиноко. Тобиас тяжело вздохнул и снова взял ее за руку, уже без прежнего напора, просто держа, как будто боялся, что она уплывет. Кассандра наблюдала за этим несколько секунд, ее лицо оставалось непроницаемым. Затем она кивнула, коротко и четко, будто поставила галочку в невидимом отчете. — Я договорюсь о переводе в частную клинику. Завтра, — объявила она и, развернувшись, вышла из палаты так же бесшумно, как и появилась, оставив за собой шлейф холода и неразрешенных противоречий. Тобиас остался сидеть на краю кровати, не выпуская руки дочери. Он что-то шептал — слова утешения, обещания, что все будет хорошо. Но Кейтлин уже почти не слышала. Она ушла в себя, в ту единственную крепость, что у нее осталась, где не было ни ледяного расчета матери, ни горькой ярости отца, а только тихий, монотонный гул боли и тяжелое, давящее бремя стыда за свое поражение. Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем дверь тихо закрылась за Тобиасом. Он ушел, унося с собой тревожное тепло и запах дорогого парфюма, смешанный с потом от пережитого волнения. Его обещания что «все будет хорошо» повисли в стерильном воздухе, словно дымка. Комната снова погрузилась в гулкую, безжизненную тишину, нарушаемую лишь монотонным пиком аппарата. Одиночество накатило новой, леденящей волной. Хуже, чем боль. Хуже, чем стыд. Кейтлин уставилась в ослепительно белый потолок, но видела не его, а снова и снова — ту самую траекторию. Грязную, уличную подсечку. Неестественный блеск в глазах Вай. И хруст собственной кости, отдавшийся в самом нутре. И тогда, из пепла унижения и физической боли, начала медленно, ядовито прорастать ненависть. Не та, что была раньше — спортивное соперничество, отторжение чужой, грубой манеры боя. Это было нечто иное. Глубокое, личное, черное. Вай не просто победила ее. Она осквернила всё, во что Кейтлин верила. Превратила священный ритуал орбекса в уличную потасовку, где правила и честь не значили ничего. Она сломала не просто руку — она сломала ее мир. И за это ее нужно было уничтожить. Не победить на площадке. Именно уничтожить. Мысль была чужой, ядовитой, но она пустила корни, сжигая изнутри остатки былого, почти уважительного азарта. И сквозь этот мрак ненависти пробивалась другая, не менее тревожная мысль. Почему? Почему мать, узнав о случившемся, не произнесла ту самую, заученную дочерью с детства фразу: «Один провал — и этому эксперименту конец»? Кассандра Кирамман никогда не бросала слов на ветер. Ее обещания и угрозы были стальнее закона. Когда тринадцатилетняя Кейтлин, преодолевая ледяной страх, заявила, что хочет заниматься орбексом, ответ был четким и неоспоримым: «…Ты будешь лучшей. Не «одной из». Абсолютной лучшей. Каждое твоё выступление будет отражением силы дома Кирамман. Любая неудача, любой намёк на слабость — и это немедленно прекратится.». А теперь? Весь Пилтовер говорит о сломанной руке наследницы клана и о диком скандале. Идеальный мир Кассандры дал трещину, и виновата в этом она, Кейтлин. Но вместо того, чтобы похоронить ее карьеру, мать говорила о «следующем разе». Почему? Что изменилось? Что-то щелкнуло в ее воспаленном, уставшем сознании. Холодный, аналитический ум, унаследованный от матери, вопреки боли начал свою работу. Кассандра не делала ничего просто так. Ни одного жеста, ни одного слова. Всё — расчет. Всё — стратегия. И если она не отстраняет ее от орбекса, значит… значит, ей это сейчас выгодно. Значит, провал дочери можно обратить в какую-то свою, непонятну пользу. В оружие в какой-то другой, большей игре. От этой мысли стало еще холоднее. Она была не просто пешкой на игровом поле орбекса. Она была пешкой и в игре своей собственной матери. И Вай, и Кассандра… Все они использовали ее. Одна — как мишень для своей ярости. Другая — как инструмент для своих непонятных планов. Кейтлин сжала здоровую руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Острая, ясная боль на миг отвлекла от жгучей пульсации в запястье. Ненависть к Вай горела ровным, негасимым пламенем. А тихий, холодный ужас перед матерью начинал медленно окутывать ее душу ледяным туманом. Она осталась одна. Совершенно одна. Зажатая между молотом чужого предательства и наковальней семейного расчета. И единственным ее спасением, единственной точкой опоры в этом рушащемся мире, становилась та самая, новая ненависть. Глухой, но настойчивый стук в дверь вырвал ее из ядовитого водоворота мыслей. Не дожидаясь ответа, дверь приоткрылась, и в проеме возникли два силуэта, такие знакомые и сейчас — такие чужие. — Кейт? Можно? — голос Джейса прозвучал неестественно тихо, почти робко. Они вошли, замирая на пороге. Джейс — с огромной корзиной фруктов, которая выглядела нелепо и пафосно в этой строгой палате. Мэдди — сжимая в руках смятый бумажный пакет, из которого торчал уголок какой-то книги или журнала. Кейтлин не шевельнулась, лишь скользнула по ним холодным, отстраненным взглядом. Они были частью того мира, который ее предал. Мира, где она потерпела крах. Их присутствие напоминало ей о провале, о боли, о всеобщем позоре. — Привет, милая, — тихо сказала Мэдди, делая неуверенный шаг вперед. Слово «милая», обычно вызывавшее у Кейтлин лишь легкое раздражение, сейчас ударило с неожиданной силой. Оно звучало как снисхождение. Как будто она была не бойцом, а испуганным, жалким ребенком, которого нужно успокоить. Сейчас, сломанная и пригвожденная к больничной койке, она чувствовала себя именно так. Слабой и уязвимой. Ее лицо исказилось, губы непроизвольно сжались. Она видела, как Мэдди заметила эту реакцию и на мгновение смутилась. — Мы… мы ненадолго, — поспешно сказал Джейс, ставя корзину на прикроватную тумбу. Он стоял прямо, как на параде, его обычно уверенная поза была напряженной. — Как… как ты? — Как выгляжу? — отрезала Кейтлин, и ее голос прозвучал хрипло и устало. Она не хотела их видеть. Не хотела ничьей жалости. Особенно их. Мэдди фыркнула, но в ее глазах не было насмешки, лишь тревога. — Всегда остроумна, даже под капельницей. Рад это слышать. Воцарилась неловкая пауза. Джейс переминался с ноги на ногу. — Команда… все шлют привет. Волнуются. —Конечно, — Кейтлин закрыла глаза. — Волнуются о репутации клуба. О следующих матчах. — Эй, — Мэдди подошла ближе. — Не надо так. Мы волнуемся о тебе. Ты наша… — она запнулась, подбирая слово. — Ты наш стержень. Наш щит. Без тебя… — Без меня вы справитесь, — холодно закончила за нее Кейтлин. — Система ведь отлажена. Капитан на месте, — она бросила короткий взгляд на Джейса. — Замените вышедшую из строя деталь, и механизм продолжит работу. Джейс помрачнел. —Никто не может тебя заменить, Кейт. И мы… мы все в шоке от того, что произошло. Это был подлый удар. Нечестный. «Нечестный». Слово вызвало в памяти фразу их предматчевого диалога с Джейсом «…хаос нельзя предугадать, его можно только переждать и подавить своим порядком и холодным расчетом…» А где был их «порядок», когда грубая сила смела все ее расчеты? Где был ее капитан, когда ее мир рухнул? — Справитесь, — повторила она, отвернувши голову в противоположную сторону, давая им понять, что разговор окончен. — Спасибо за визит. Она слышала, как они постояли еще несколько секунд в гнетущем молчании, как Мэдди тихо положила на тумбочку свой смятый пакет, как они, пробормотав прощальные слова, вышли. Дверь закрылась. Тишина снова поглотила ее, но теперь она была иной. Не уединенной, а горькой. Их визит не принес утешения. Он лишь сильнее оттенил ее одиночество и ту пропасть, что легла между ней и всем ее прежним миром. Мир двигался дальше, со своим капитаном во главе. А она оставалась здесь, одна на один со своей болью, своей ненавистью и леденящим душу вопросом: зачем мать оставила ее в игре, если она была всего лишь «стержнем», а не лидером? Всего лишь деталью? ** Гостиная общежития «Резиденций Прогресса» погрузилась в ночную тишь, нарушаемую лишь навязчивым гулом вентиляции. Заунская команда застыла в немом оцепенении, словно после взрыва, отголоски которого все еще витали в спертом воздухе. Афелий, Юнара, Люкс и Рейкан теснились на одном диване, их позы были неестественно скованны. По бокам, словно каменные изваяния, в креслах восседали Виего и Кай'Са. В дальнем углу, почти слившись с тенью, Хвей устроился прямо на подоконнике, поджав ноги и уставившись в ночное небо за окном. Но главным центром напряжения был Экко. Он стоял у противоположной стены, прислонившись лбом к холодному бетону, его спина, напряженная до дрожи, была красноречивее любых слов. Он не желал здесь находиться. Вся его фигура излучала одно — жгучее, нетерпимое желание сбежать. — Не могу поверить, что она это сделала! — сорвалось наконец у Юнары, разрывая тягостное молчание. Ее пальцы бессознательно комкали край подушки. — И как мы теперь всем в Зауне в глаза смотреть будем? Нас будут тыкать пальцами: «Смотрите, это те, чья капитанша чуть не убила пилтоверскую принцессу из-за грязного трюка»! Люкс, внешне сохранявшая ледяное спокойствие, отвела взгляд. Ее обычно лучезарное лицо было застывшей маской, под которой клокотала буря. — Самое обидное, что мы были близки к победе. Честной победой, — холодно проговорила она, оттачивая ноготь о подлокотник кресла. — А теперь нас будут помнить только по этому… цирку. —Никто из нас не мог этого предположить, — тихо, почти монотонно, произнесла она следом. — Я знала ее… знала еще до Реджента. Мы были подругами. Но даже я… даже я не поверила бы, что она способна на такую низость. — Вот именно! Что на нее нашло? — поддержала подругу Юнара, ее голос дрожал от обиды и непонимания. — Да не она это, — резко, с шипящей яростью, встряла Кай'Са. Ее змеиный взгляд скользнул по присутствующим. — Вы вообще видели ее лицо? Это была не вина. Это был животный ужас. Ее подставили. Так же очевидно, как то, что Заун находится под Пилтовером. — Знаете, а я согласен, — оживился Рейкан, его беспечная манера говорить резко контрастировала с общей атмосферой. — Погодите-погодите, вы действительно верите, что Вай, которая чувствует копье как свою собственную руку, не заметила бы подвох, если бы хотела его сделать? Это же абсурд! Думаете, она стала бы так рисковать? Зная, что за этим последует? И потом притворяться шокированной? Не верю. Это не ее почерк. — Тогда почему она не проверила копье? — раздался задумчивый, отрешенный голос Хвея. Он не смотрел на них, его взгляд был прикован к собственному отражению в темном стекле. — Она чувствует оружие, как продолжение себя. Звук, вибрация, отдача… Все должно было быть иным. Она наверняка почувствовала. Но почему промолчала? Почему вышла с ним на поле? — Испугалась, что подумают на нее, если заявит о неисправности в последний момент, — с готовностью предложил версию Рейкан. — Решила, что справится. — Или стресс перед матчем заглушил все остальное, — безразлично констатировал Виего. Его пальцы медленно перебирали амулет на груди. — Вам ли не знать, как это — переставать чувствовать себя в пылу схватки. Оружие работает — и ладно. Их правосудие… оно не исправит сломанную кость. Оно лишь породит новую боль. Круг замкнется. — Хорошо, допустим, — не унималась Юнара, заламывая пальцы. — Но кому это было нужно? Модифицировать копье? Ради чего? Это же провальный план для всех! Угроза для них, позор и дисквалификация для нас! Какой в этом смысл? И главное — кто? Вопрос повис в воздухе, густой и неразрешимый. Все взгляды, будто по команде, медленно поползли к одинокой фигуре у окна. — Экко? — тихо, но четко произнесла Люкс. — Ты с тех пор, как ее увели, не сказал ни слова. Может, поделишься мыслями? Мы ведь команда. Или ты уже забыл? Экко вздрогнул, словно его ошпарили кипятком. Он медленно обернулся, и в его глазах, обычно таких ясных и уверенных, бушевала настоящая буря. Боль, ярость, беспомощность. Он слышал их — все эти догадки, все эти теории. Они копошились в воздухе, как слепые черви, не видя главного. А главное было в том, что он знал правду. И это знание жгло его изнутри, заставляя лгать своим друзьям, своим товарищам. — А? — его голос прозвучал хрипло, будто его горло пересохло от этой внутренней лжи. — Да откуда я знаю? Я не знаю ничего! И вся эта болтовня — она бессмысленна! Понимаете? Бессмысленна! Докопаемся мы до правды или нет — Вай это не поможет! Её уже осудили! Так зачем тратить силы на эту… эту игру в детективов?! Его вспышка была настолько внезапной и резкой, что все невольно отшатнулись. От Экко, всегда такого сдержанного и расчетливого, такого не ожидал никто. — Экко? Что с тобой? — нахмурился Рейкан, склонив голову набок. — Ты говоришь так, будто ты уже всё знаешь. Эти слова впились в Экко как иглы. Он видел, как на него уставилась Люкс, как прищурилась Кай'Са. Они начинали что-то подозревать. Он был на грани провала. — Со мной все… нормально, — с силой выдохнул он, сжав кулаки. Он пытался взять себя в руки, отчаянно пытался. — Просто устал. Устал от этой грязи, от этих разговоров. У нас есть реальные проблемы! А если вы предпочитаете разглагольствовать вместо того, чтобы выспаться перед тем, как завтра на нас обрушится вся мощь пилтоверского «правосудия» — ваше право. Я пас. Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что стекла в окнах задребезжали. За его спиной осталось гробовое, ошеломлённое молчание. — Вы заметили? — первой нарушила тишину Люкс. — Он не просто злится. Он… напуган. — Или он что-то знает, — задумчиво произнес Рейкан. — Что-то, что заставляет его защищать Вай таким странным образом. — Оставьте его, — холодно парировала Кай'Са. — Каждый из нас переживает это по-своему. И я не уверена, что правда, которую мы можем найти, окажется той, которую мы хотим услышать. Хвей, не открывая глаз, медленно покачал головой. —Поток разорван. Нити гнева и страха опутывают это место. Здесь больше нельзя оставаться. В воздухе снова повисла тишина, но теперь она была иной — тяжелой, настороженной и полной невысказанных подозрений. Экко почти бежал по пустынному коридору, его сердце колотилось в бешеном ритме. Он был зажат, как в тисках. С одной стороны — Вай, в беде по вине ее же сестры. С другой — Джинкс, чье отчаянное, испуганное лицо стояло у него перед глазами. Он был единственным, кто знал правду. И это знание жгло его изнутри, заставляя лгать своим друзьям, своим товарищам. Никто не должен был вмешиваться. Никто. Любое неверное движение, любое лишнее слово могло обрушить и без того шаткое равновесие и сломать обеих сестер. Эта несправедливая, удушающая тяжесть легла на его плечи в одиночку. И он не знал, выдержит ли. За его спиной в заунской гостиной осталось гробовое, ошеломлённое молчание, которое, казалось, впитывало в себя весь гул вентиляции, делая его зловещим и давящим. ** По ту сторону, в гостиной Небесных Обителей, царила тишина иного рода — тягостная и густая, как смог. Воздух здесь стоял спёртый, пропитанный немой яростью и оскорблённой гордостью, а навязчивый гул работающей вентиляции лишь подчеркивал звенящую напряженность, а не нарушал ее. Эзреаль, развалившись в кресле, с силой провёл пальцами по бархатной обивке. —«Инцидент», — выдохнул он, вкладывая в слово всё своё презрение. — Как будто речь о сбое в системе кондиционирования, а не о том, что эта… выскочка с дурной наследственностью устроила цирк с казённым имуществом. Он резко встал, подошёл к столику с напитками и с раздражением отодвинул хрустальный графин. —Я ведь предупреждал. Нельзя допускать в нашу среду тех, чьё представление о риске ограничивается поджогом мусорных баков. У них в крови — это пренебрежение к порядку. — Твои нравоучения только отвлекают, — голос Вейн прозвучал приглушённо, но с такой сконцентрированной яростью, что даже Эзреаль на мгновение замолчал. Она сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и методично перебирала чётки из полированных чёрных камней. Каждое движение пальцев было отточенным ударом. — Они осквернили не только арену. Они бросили вызов самой системе, которая позволила нам подняться. И теперь каждый взгляд извне будет напоминать мне об этом. Они должны быть стёрты. — Постойте, — Фиора, до этого молча листавшая журнал, отложила его в сторону. — А вы не думали… У Вай же есть сестрёнка (или сестра). Помните, та… эксцентричная, с голубыми волосами? Которая вечно что-то мастерит. — Виэль Джи… Джинкс, кажется? — Ксин Жао, разбирающий сложный пазл, на секунду отвлёкся. — С инженерного факультета. Её в прошлом месяце выгнали из лаборатории за эксперименты с пушкой для конфетти. — Ну и что с того? — Эзреаль фыркнул. — Тот факт, что у кого-то в семье подрастает юный пироманьяк, не оправдывает саму Виэль. Она нанесла удар. — Согласен, — Владимир, до этого молча сжимавший кистевой эспандер, с глухим стуком положил тренажёр на стол. — Неважно, чьих это рук дело. Ответит она. Дверь в гостиную бесшумно отворилась, впуская Джейса и Мэдди. Лицо капитана было маской усталости. — Как она? — тихо спросила Фиора. — Сложный перелом. Месяцы реабилитации. Сезон для неё закончен. — Проговорил Джейс снимая белоснежный пиджак. Мэдди прошла к окну и упёрлась лбом в прохладное стекло. — Она лежит там, а вы тут строите планы мести. Как будто это поможет. — Прошептала она больше себе, нежели сокомандникам. — И что теперь? — Эзреаль развёл руками. — Нам же ясно дали понять — для прессы это «печальное стечение обстоятельств». — Расследование? — Вейн резко подняла голову, и в её глазах вспыхнули колючие звёзды гнева. — Они будут месяц выносить вердикт, а Кейтлин будет заново учиться держать в руке вилку! Они должны понять, что за каждую царапину на нашей репутации они заплатят своей шкурой. — Мэл? — Джейс повернулся к девушке, которая молча сидела в углу, с неотрывным вниманием наблюдая за их разговором. Её пальцы медленно вращали в руках сложный механический куб. — Мнение? Мэл Медарда щёлкнула последней гранью куба. — Думаю Совет уже решает этот вопрос, — сказала она ровным голосом. — Что касается… Джинкс Виэль… пока это лишь догадки. Неподкреплённые. Сосредоточьтесь на том, что знаете наверняка. — А наверняка мы знаем, что они перешли черту, — Фиора встала, её голос приобрёл стальные нотки. — И мы должны ответить. На арене. Так, чтобы у них отпало желание когда-либо снова пытаться играть с нами в свои игры. Джейс медленно обвёл взглядом команду. Боль и ярость в его глазах кристаллизовались во что-то твёрдое, неумолимое. — Месть на арене — это данность. Но я хочу понять, как их хаос прорвал нашу оборону. Чтобы этого больше никогда не повторилось. Он бросил взгляд на пустующее место, где обычно сидела Кейтлин. — Они хотели показать, что их методы работают? — тихо, почти шепотом произнёс он. — Что ж. Они ошиблись. С сегодняшнего дня — никаких компромиссов. ** Тревожность, острая и физически ощутимая, не позволяла Джинкс уснуть. Она металась по комнате, как пойманный в ловушку зверёк, натыкаясь на знакомые предметы, которые теперь казались чужими и враждебными. Мысли путались, наскакивая друг на друга и рассыпаясь в прах, не в силах выстроиться в хоть сколько-нибудь осмысленный алгоритм. Всё в этой комнате — каждый винт, каждый клочок бумаги — кричало о Вай. Казалось, вот-вот дёрнется ручка, щёлкнет замок, и сестра войдёт, скинув потрёпанные ботинки, устало проведя рукой по лицу. Её взгляд упал на стол, заваленный приборами, свёртками проводов и полуразобранными механизмами. Её детища. Её гордость. Теперь они казались лишь уликами, немыми свидетелями её роковой ошибки. Воспоминание ударило с новой силой — она сидела здесь, всего пару дней назад, с восторгом впаивая тот самый злополучный конденсатор. «Яркая вспышка… весёлый хлопок…» Сдавленный, животный звук вырвался из её горла. Не думая, не отдавая себе отчёт, она с размаху сгребла всё со стола на пол. Детали с сухим перезвоном покатились по полу, чертежи взметнулись в воздух белыми птицами. Паяльник с грохотом ударился о стену. Бессмысленно. Бесполезно. Никакой значимости. Пытаясь заглушить дрожь, она плюхнулась на диван, поджав ноги и обхватив колени. Она раскачивалась, пытаясь собрать рассыпающиеся осколки мыслей воедино, найти выход, решение, хоть какую-то точку опоры. Взгляд снова и снова возвращался к двери. Может, это сон? Кошмар? Сейчас она проснётся, и Вай будет спать на соседней кровати, ворча, что Джинкс опять разбросала инструменты. Но нет. Это была реальность. Холодная, безжалостная, созданная её же руками. Реальность, по которой Вай, ни о чём не подозревавшая, сейчас сидела в камере. А она, виновница, осталась на свободе. Неправда. Её наказание уже началось. Оно было внутри — это она сама, её собственный разум, знающий все её страхи и слабости лучше любого надзирателя. Голова гудела от какофонии образов: искажённое болью лицо Кейтлин, оглушительный хруст, взгляд Вай — шокированный, преданный. И тут же — леденящие картины будущего: Вай за решёткой, годы, десятилетия… а она здесь, одна, с этой грызущей, разъедающей виной. — Чёрт… всё пошло в разнос… полный системный сбой… — шёпот сорвался с её губ, солёный от слёз, которые, казалось, не иссякнут никогда. — Это мой баг, мой неотлаженный код! Я должна быть в.. не она! Неправильный адрес! Сбой в маршрутизации! «Не могу просто сидеть здесь! Не могу! Это неправильная прошивка! Нарушены все протоколы!» С рывком она поднялась с дивана. Желание действовать, исправить, рвалось наружу, но разум, затуманенный паникой, был пуст. Тревога сжимала грудь стальным обручем, дыхание стало прерывистым и поверхностным, в горле стоял ком. Она подошла к двери и замерла. Слова Вай жгли память: «Молчи. Не вмешивайся». Слова Экко: «Если ты сорвёшься, всё станет только хуже». Но как не вмешиваться, когда ты — источник всего этого кошмара? Как позволить нести наказание тому, кто даже не знал о твоём «гениальном» плане? Рука дрогнула, так и не коснувшись ручки. Она не могла. Не могла переступить через их последнее доверие, и так подорванное её же руками. С отчаянием она снова зашагала по комнате, по кругу, как заведённая. Внезапный стук в дверь заставил её вздрогнуть и замереть на месте. Вай? Нет,нелепо. Кто?.. Взгляд скользнул по часам: 02:32. Слишком поздно для гостей. Слишком поздно для чего-либо хорошего. Они пришли и за мной. Мысль была странно спокойной. Почти облегчающей. Если это вернёт Вай… Если мой аптайм обменяют на её… Она медленно подошла к двери, сердце колотилось где-то в горле. — Идентифицируйся. — голос прозвучал неестественно высоко, выдавая напряжение. — Джинкс… — голос по ту сторону двери был низким, твёрдым и до боли знакомым. — Нам надо поговорить. Открой. Сердце ёкнуло. Не думая, не рассуждая, она дёрнула ручку, и дверь распахнулась. На пороге, освещённый тусклым светом коридора, стоял Силко. Не выдержав, она бросилась к нему в объятия вцепившись в его плащ.