На обломках Зауна рождается пламя

Глава V. Грязные дети

Они зовут её богиней, но богини не плачут, когда горит их храм. Заун жил в темноте, но в ту ночь она была особенной — живая, мерцающая, как дыхание зверя. В воздухе пахло порохом и сыростью, гремела дальняя музыка, и трубы гудели в такт, будто сам город бил в барабаны. Паудер шла по улицам, стараясь не смотреть по сторонам. После истории с “Механическим солнцем” город словно проснулся, но не к жизни — к шуму. Все говорили о свете, о новом начале, о чуде, которое чуть не убило их всех. И где-то в этом шуме снова зашепталось старое имя. Джинкс. Она слышала его повсюду — в переулках, на рынках, в пьяных песнях. Кто-то нарисовал на стене лицо, её лицо — только моложе, с улыбкой, перекошенной от безумия. Подпись была короткой, как выстрел: «Она вернётся». Паудер остановилась, долго смотрела на рисунок, и внутри поднималось что-то холодное, липкое, как страх. Её пальцы дрогнули. Она хотела стереть краску, но не смогла. Всё это было слишком похоже на правду. Когда она дошла до старого квартала у нижнего канала, небо над домами вдруг вспыхнуло. Взлетели фейерверки — синие, зелёные, в форме черепов и сердечных импульсов. Толпа ревела. Люди прыгали, свистели, бросали в воздух бутылки, хлопали крышками от барабанов. В центре, на перевёрнутом контейнере, стояла девочка — лет четырнадцати, худая, с выбеленными прядями в волосах и самодельной пушкой за спиной. Её глаза блестели. Голос срывался от восторга: — За Джинкс! За нашу богиню огня! Она вернулась, и теперь Заун снова жив! Толпа взорвалась аплодисментами и криками. Кто-то выстрелил в воздух. Кто-то запел. Паудер стояла в тени, не двигаясь. Её сердце билось неровно. Она не знала, что страшнее — видеть, как дети превращают её в символ, или как взрослые им поддакивают, потому что им нужен хоть какой-то герой, пусть даже мёртвый. — Город любит легенды, — произнёс знакомый голос рядом. Экко стоял, сложив руки за спиной, в плаще, мокром от тумана. — Особенно тех, кто когда-то взорвал его дотла. — Им не меня они нужны, — тихо сказала Паудер. — Им нужна история, чтобы оправдать, почему всё ещё живы. — А может, чтобы напомнить, зачем живут. Она посмотрела на него. Его лицо в тусклом свете выглядело старше, чем должно быть. Морщины у глаз, седая прядь в волосах. Он стал таким, каким боялся стать — человеком, привыкшим к власти. Толпа тем временем пела. Мальчишки били по трубам, девочка с белыми прядями прыгала по контейнеру, и под её ногами трещал металл. И вдруг Паудер поняла, что знает эту мелодию. Простая, дурацкая песня, которую когда-то пела Вай, чтобы заглушить страх. Слова ударили, как ток. Её дыхание сбилось. — Это моя песня, — прошептала она. — Она теперь общая, — ответил Экко. Над головой рванул ещё один фейерверк. Голубые искры осыпались вниз, отражаясь в глазах толпы. Паудер не выдержала — шагнула вперёд. Её тянуло туда, где горел огонь, туда, где смех звучал как плач. — Паудер, стой, — произнёс Экко, но она не послушала. Когда она вышла к детям, шум стих. Девочка с пушки застыла, глядя на неё. — Кто ты? — спросила она. — Никто, — ответила Паудер. — Просто проходила. — Ты похожа на неё, — сказала девочка. — На Джинкс. Только грустнее. Толпа зашевелилась. Кто-то прошептал: «Она… она жива». Паудер почувствовала, как под ногами гудит металл. Это был тот самый гул, предвестник беды. Один мальчик поднял самодельную гранату и бросил в воздух. Вспышка ослепила всех. Люди закричали, кто-то упал, кто-то засмеялся. Мир дрожал. Она закрыла уши, но было поздно. Внутри головы снова кричал голос — детский, отчаянный. «Паудер, не надо!» Перед глазами — огонь, мост, лица, которых больше нет. Она вскрикнула и бросилась вперёд, выхватывая гранату из рук мальчишки. Металл был горячий. Она отбросила её в сторону, накрыла тело ребёнка собой. Взрыв прогремел в двух шагах. Воздух вырвало из груди. Когда всё стихло, она лежала на земле, в ушах звенело. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Экко стоял рядом, прижимая к себе окровавленного ребёнка. Он кричал, но Паудер слышала только одно: свой собственный смех. Тихий, нервный, хриплый. — Ты снова это сделала, — сказал Экко, когда позже они сидели на ступенях у обгоревшей стены. — Нет, — ответила она. — Это город. Он просто использует мои руки. Он посмотрел на неё. — Ты не Джинкс. — А кто я тогда? Он не ответил. Где-то вдали снова рванул фейерверк — синий, как её волосы. Толпа ещё не знала, что произошло. Для них это было просто частью праздника. Заун снова смеялся, и смех этот был безумный, как сама жизнь. Паудер поднялась, пошла прочь, не глядя назад. Ветер бил в лицо, небо над головой дрожало от света. Она знала, что теперь всё началось по новой. Город снова построит себе легенду. Только на этот раз легенда будет жива. И легенде это совсем не понравится.