Миссия Zero // Operation Zero

      Даллас, штат Техас, ноябрь 1963 года              Генри приземлился ногами в лужу, кожаный браслет, который дала ему мать, ярко светился, словно щит. Он почувствовал, как отвратительная темная магия отступает от него.       На него уставилась пара глаз.       Он поднял глаза к окну над переулком и увидел знакомое лицо, почти скрытое большой камерой. Но Генри узнал бы это лицо где угодно.       – Арчи!       Окно захлопнулась, шторы тут же задернули. Что ж, это оказалось проще, чем предполагал Генри.       Перепрыгивая через две ступеньки на лестнице, он вспоминал, как совсем недавно они с Эммой помогали мистеру Голду обыскивать квартиры в Нью–Йорке в поисках его отца. Вскоре Генри нашел нужную квартиру – на двери крупными жирными буквами было написано «Психиатрия Хоппера».       Генри принялся барабанить в дверь.       – Арчи! Открой!       – Извините, – раздался тихий голос из–за двери. – В настоящее время я не принимаю новых клиентов. И старых тоже. Уходите!       Генри вздохнул. Значит, придется действовать жестко.       Опустившись на одно колено, Генри принялся возиться с замком на двери так, как его учила Эмма. Так, как её учил его отец. Прошло совсем немного времени, и дверь издала приятный щелчок, и он смог протиснуться в квартиру. На кухне он обнаружил съежившегося Арчи, в одной руке он держал сковородку, в другой – нож для масла.       – Успокойся, – подняв руки, произнес Генри. – Я просто ребенок… не надо браться за… сковороду.       – Ты один из них? – спросил Арчи, не опуская ни сковороду, ни нож.       Это был другой вопрос. Генри ожидал услышать: «Кто ты?», а не «Ты один из них». «Один из них» подразумевало, что здесь уже кто–то был.       – Да… – неловко ответил Генри. – Я один из них.       – Я так и знал! – воскликнул Арчи, отступив еще на пару футов и продолжая размахивать самодельным оружием. – Знал! Они говорили, что я сумасшедший, но я знал!       – Я там был, – усмехнулся Генри, разувшись и направившись к столу. Он убрал беспорядок и достал конверт, который мать сунула ему в карман. – Вообще–то, примерно год назад именно ты твердил мне, что я сумасшедший.       – Правда? – спросил Арчи, наконец, отложив сковороду и нож, чтобы взглянуть на конверт на столе.       – Погоди, что, по–твоему, здесь происходит? – спросил Генри, пытаясь оторвать края браслета от руки. Но при каждой попытке кожу на запястье начинало жечь. Выходит, браслет защищал его от ЛЮБОЙ магии, не только от проклятия.       – Инопланетяне, – выдохнул Арчи.       – Инопланетяне… нет… что… погоди, – заикаясь, пробормотал Генри, глядя, как Арчи потянулся к конверту и вскрикнул от боли. Конечно, Регина не допустила бы, чтобы чертов конверт вскрыл любой желающий. Видимо, Генри придется искать того, для кого он предназначен. Все предельно просто. Только он понятия не имел, для кого предназначался конверт. Может, для Эммы?       – Да, инопланетяне. Я начал их видеть около трех лет назад. Все говорили, что я сумасшедший. Мне пришлось закрыть мою практику, никто не хотел сумасшедшего психотерапевта. Но я не сумасшедший, я знал, что видел. Они падали с неба!       – Сколько? – уточнил Генри.       – Несколько, возможно, шесть, включая тебя.       Итак, Генри нужно было собрать шестерых жителей Сторибрука. И один из них сможет открыть конверт. Это при условии, что Арчи был первым, кто прошел через портал… проклятие… туманную дымку, которая привела их сюда. Если же нет… могло быть сколько угодно жителей, играющих с временной шкалой. Задача Генри их разыскать и… что дальше? Не дать им накосячить во временной шкале. Заставить их вспомнить, кто они? Регина не вдавалась в подробности… С другой стороны, она сказала, что ключ к разгадке – Эмма. Видимо, ему надо начать с её поисков.       – Так, инопланетные гости, – начал Генри, – среди них есть светловолосая молодая женщина? Немного сдержанная, возможно, немного волшебная?       – Э–э, вообще–то я плохо их рассмотрел, – ответил Арчи, обойдя Генри, чтобы открыть ящик стола и вытащить пачку черно–белых фотографий. – Первым был мужчина постарше. А потом – еще один, крепкий, он все время кричал: «Снежка!». Он и впрямь пару раз возвращался в переулок, я всегда думал, он кого–то ищет… может, тебя?       Генри покачал головой. Должно быть, это Дэвид. Итак, если придерживаться теории, что их всего пять – считая его и Арчи, – то неизвестных оставалось только двое. Первые трое наверняка были Дэвид, Снежка и Эмма.       Генри продолжил разглядывать фотографии, они были нечеткие, но он был уверен: одним из недостающих двоих был мистер Голд. А последний загадочный человек был просто маленький черным комом, свернувшимся на тротуаре, слишком темным и расплывчатым, чтобы его можно было опознать.       – Арчи, – спокойно произнес Генри. – Эти люди – моя семья. И мне нужно их найти. Ты можешь помочь?       Он смотрел, как Арчи сглотнул, вновь полез в ящик стола и протянул Генри газетную вырезку.       – Я только его смог отследить.       Заголовок гласил: «В районе Кантон–стрит задержан неуравновешенный мужчина с крюком вместо руки: подозреваемый утверждает, что он капитан Крюк».       Это был последний житель. Генри застонал.       – Арчи, можешь сделать мне одолжение? – попросил Генри, пряча газетную вырезку в карман. – Никуда не уходи.              ***              Пожалуй, Киллиан был готов признать: объявить себя во всеуслышание капитаном Крюком было не лучшей идеей. Пожалуй, он был готов признать: самосуд – не лучшая идея, учитывая, что он понятия не имел, где оказался и почему именно здесь.       Пожалуй, Киллиан был готов признать: попадание в психиатрическую лечебницу было худшим из возможных вариантов этого сценария.       Но самого простого Киллиан признать не мог. Он не мог признать, что он все это выдумал. Потому, что он не выдумал.       Итак, первые три месяца он провел, накачанный лекарствами и настроенный весьма враждебно. Он изо всех сил пытался удержать в памяти самые простые знания, не говоря уже о дате, которую он вроде как должен был запомнить – 1963 год. Это был тот самый год… похоже на то. Неважно. Не в первый раз Киллиана переносило в неизведанное место волшебным порталом, летающим парусником или чем–то еще. Не дай Бог ему попытаться извлечь из этого максимум пользы.       Но следующие три месяца прошли лучше. Ведь тогда–то появилась она. И он сразу узнал её, несмотря на то, что она категорически отказывалась признавать, что когда–либо видела его прежде. Признать, что её имя не Кэссиди, как она утверждала, а то самое, которое было вытатуировано у него на предплечье.       Тогда–то он и начал принимать лекарства и даже принялся посещать групповую терапию в отчаянной попытке сблизиться с Милой.       – Киллиан, не хочешь поделиться? – спросил терапевт. Никто не обратил внимания на два пустых стула по обе стороны от него и Милы. Они отобрали у него крюк, но привычка хвататься за все острое никуда не делась. И ни ему, ни Миле не нравилось, когда настоящие безумцы подходили к ним слишком близко в группе.       – Нет, не хочу, – откровенно ответил он, постукивая ногой по ножке стула.       – Киллиан, если ты хочешь, чтобы на следующей неделе мы пересмотрели твое размещение, тебе нужно немного раскрыться. Покажи, что ты немного вырос.       Сидевшая рядом Мила фыркнула, наматывая прядь волос на палец.       – Ты не хочешь поговорить о том, что…       – О том, что я капитан Крюк? Нет, вы же мне не верите.       Возможно, в тот момент это было безумием. Но на следующей неделе ему предстоял повторный осмотр, и безумие удерживало его рядом с Милой.       – Что ж, давай обсудим, почему ты отождествляешь себя с таким злодеем, Киллиан. Тебе не кажется, что ты, возможно, проецируешь чувство вины за прошлые детские травмы на узнаваемого персонажа детской литературы?       – Нет, я считаю, что я и в самом деле капитан Крюк. Я злодей. Я пытался быть героем. Но вы, ребята, арестовали меня.       Он смотрел, как врач делал какие–то записи в блокноте, а Мила посмеивалась на соседнем стуле. Она так сильно сжала свой бумажный стаканчик с водой, что на нем остались её отпечатки.       – Я понимаю его, – усмехнулась она, в её голосе сквозила ирония. – Однажды у меня был секс с Румпельштильцхеном.       На мгновение сердце Киллиана учащенно забилось. Она вспомнила?       А потом все члены группы стали хохотать, она тоже, и он сообразил, что это была лишь до жути точная шутка.       – Кэссиди, запомни: если мы не станем уважать других членов группы, то участие в терапии прикрывается.       Она закатила глаза, но склонилась к нему:       – Прошу прощения, капитан.       Его сердце вновь затрепетало при воспоминании о том времени, когда она звала его так. При воспоминании о том, как её ногти впивались в его плоть, как длинные каштановые локоны оказывались на плече в такт с его телом и морскими волнами. Ему потребовалось провести с Милой ровно неделю, чтобы забыть о том, что когда–либо он знал Эмму Свон.       – Все в порядке, – он мягко улыбнулся ей и вновь повернулся к врачу. – Полагаю, когда я говорю безумные вещи, следует ждать безумной реакции. Мил… Кэссиди просто объяснила мне ситуацию в перспективе. Пожалуй, вы правы, в детстве я чувствовал себя виноватым в смерти своего брата, и из–за этого часто называл себя злодеем. На прошлой неделе вы говорили, что я должен быть честен с собой о своем прошлом, чтобы быть честным о своем настоящем.       Доктор бросил на него осторожный, ободряющий взгляд, а Киллиан притворился, что смахнул несколько слезинок, чтобы по–настоящему впечатлить присутствующих своей речью. Мила вновь закатила глаза, дождалась, пока врач отвернется, наклонилась к нему так близко, что он почувствовал соленый запах её кожи, и шепнула:       – Килли, ты просто кусок дерьма.       – Доктор, похоже, так не считает.       – Считает, просто он не может сказать тебе это при нас. Было бы немного неловко, если бы он тебя отодрал после столь эмоциональной речи.       – Сколько хочешь поставить?       – Три желе.       – Ладно, – он расхохотался, кивнул, встал со стула под взглядом Милы и направился к доктору, в то время как Мила растянулась на стульях в намекающей позе.       – Привет, док, я хотел обсудить с вами мои успехи, – начал он.       Но доктор лишь усмехнулся.       – Какие успехи, Киллиан? Ты патологический лжец. Ты скажешь что угодно, лишь бы я от тебя отстал, а девочки смеялись. Если ты когда–нибудь захочешь отсюда выбраться, тебе придется приложить гораздо больше усилий.       Оглянувшись на Милу, которая теперь делала вид, что ест – он предположил, что это и было то самое желе – Киллиан усомнился, хочет ли он отсюда выбраться.       – Док, я изо всех сил стараюсь, – взмолился он, проливая крокодиловы слезы, – чего еще вы от меня хотите?       – Киллиан, не заводись, – попросил доктор, нервно поглядывая на охрану у двери. – Давай просто сохранять спокойствие.       – Как я могу сохранять спокойствие, когда ты говоришь, будто я в этой дыре застрял навсегда! – крикнул он и потянулся к доктору здоровой рукой.       Охранник тут же схватил его, чтобы оттащить от доктора.       Но Киллиан оказался проворнее и успел сунуть руку в карман халата врача.       – Все в порядке, все в порядке, – Киллиан поднял руки, когда его усадили обратно, – я успокоился.       – Киллиан Джонс, – невысокая женщина просунула голову в дверь, – к вам посетитель. Он сказал, его зовут Генри Миллс.       Впервые с тех пор, как Киллиан начал принимать таблетки, которые ему здесь предлагали, он вдруг утратил спокойствие.       Киллиан глазам своим не поверил, когда медсестры привели его в маленькую комнату для свиданий в лечебнице. Да, это был Генри. Он сидел за столом, аккуратно сложив руки перед собой, на его лице застыла та самая чересчур жизнерадостная улыбка, которую, похоже, все находили очаровательной, но пирата она выводила из себя.       – Привет, Генри, – сказал он, выдвинув стул и усевшись напротив мальчика.       Похоже, Генри сперва немного удивился, но тут же взял себя в руки.       – Привет, Крюк.       – Что ж, полагаю, ты знаешь, что здесь происходит?       – Нет. И, честно говоря, я удивлен, что ты меня помнишь. Арчи не помнит.       – Кто такой Арчи?       – Неважно. Ты здесь давно?       – Здесь – в больнице или в… где бы это ни было? – уточнил Крюк, обведя их неопределенными жестами.       – Вероятно, второй вариант.       – Чуть меньше десяти месяцев.       – Ладно, – пробормотал Генри, задумавшись. – Значит, если мы разделимся, то сможем быстрее разыскать остальных. У меня есть кое–какие зацепки по поводу Прекрасного, и…       – Погоди, – поспешно перебил Крюк, – я не уйду.       Генри вопросительно взглянул на него.       – Ты хочешь, чтобы я тебя уговаривал? У меня был тяжелый день, и, честно говоря, я этого делать не стану. Если уж на то пошло, Крюк, ты не так важен, просто тебя оказалось легче всего найти. Пока ты сидишь здесь взаперти, ты не вмешиваешься в ход событий. Так что… если ты не хочешь уходить, я не стану тебя заставлять.       Крюк кивнул.       – Что ж, спасибо за визит. – Генри выглядел ошеломленным. – Теперь можешь идти. – Генри медленно встал. – И, Генри… когда разыщешь свою маму… скажи ей, что я сожалею. Обо всем.              ***              Эмма не помнила, чем занималась до знакомства с Лили Пейдж и её семьей. У неё не было воспоминаний о работе или семье. О любых полезных навыках. Но из неё получилась неплохая нянька, общение со Старлой, дочерью Лили, наполняло её радостью и в то же время мучительной тоской. Эмма предположила, что в прошлой жизни у неё был ребенок.       Она давала объявления в газеты, развешивала плакаты по всему городу, внимательно прислушивалась к местным сплетням, отчаянно стремясь выяснить, кто этот пропавший ребенок и почему она так сильно хотела к нему вернуться. Но безрезультатно.       Пока что у неё была Старла.       – Как прошел твой день? – спросила Лили, закрыв ногой дверь, и Эмма подбежала, чтобы помочь ей занести продукты.       Обе женщины ждали ответа девочки, сосредоточенно глядевшей на свои игрушки на ковре.       Но Старла, как всегда, оставалась молчаливой и увертливой.       – Отлично, – усмехнулась Эмма, – правда, Старла? Мы ходили посмотреть на лошадей и читали сказки. Хороший день, без происшествий.       Плечи Лили, похоже, облегченно опустились при словах «без происшествий». Эмма даже вообразить не могла, в каком напряжении она жила, пока ей не свалилась няня, как снег на голову. Ну, на переднее сиденье их машины, но суть та же. Лили стала счастливее, Старла – спокойнее, а Эмма была почти довольна. Если не считать ноющего червячка, что где–то по ней скучает ребенок.       – Есть новости из города? – спросила она, облокотившись на стол, когда Лили приподнялась на цыпочки, чтобы пристроить пакеты на верхнюю полку. Подол её юбки неловко зацепился за ручку одного из ящиков. Лили всегда чувствовала себя неуклюже в юбках, но их носили все женщины, жившие в их маленьком городке на окраине Далласа, а Лили всегда волновало мнение окружающих. В городе уже ходили слухи о её странном родимом пятне и ребенке, который не разговаривал, люди шептались, что с Лили Пейдж что–то не так.       – Нет, милая, прости, – пробормотала Лили, скорчив гримаску и повернувшись к Эмме. – Ты вспомнила что–нибудь еще?       – Нет, милая, прости, – улыбнулась Эмма, подражая едва уловимому южному акценту Лили.       Они обе расхохотались, радуясь обществу друг друга. Эмма принялась накрывать на стол, а Лили приступила к приготовлению семейного ужина.       Трапеза стала гораздо менее приятной, когда объявился муж Лили.       Карл Пейдж был шумным и агрессивным человеком. Эмму не смущали его скандалы, а вот Лили, похоже, смущалась. И Эмма из–за этого чувствовала себя неуютно.       Он был скандальным, самонадеянным, а сейчас, к тому же, немного пьяным. Но сильнее всего Эмму беспокоило то, как Лили начинала ерзать на стуле, когда он начинал очередную длинную тираду, наполненную емкими, красочными выражениями.       Но он никогда не задерживался надолго. После ужина он всегда уходил на работу, и Эмма, Лили и Старла занимались своими делами. Непринужденно общались, включали музыку, сидели на полу и играли в куклы. Эмма и Лили, конечно, поддерживали разговор, а Старла с энтузиазмом размахивала своей куклой, показывая им, что у них все получается.       Во всем этом безудержном энтузиазме Эмма сильнее всего скучала по своему призрачному ребенку.              ***              Румпель плохо разбирался в машинах, особенно угнанных, но был уверен: дымить, как его нынешний автомобиль, они точно не должны.       С тех пор, как он оказался здесь, вне себя от счастья, что его сопровождает душа сына, миновала целая вечность и еще один день. Перед ним открылась свобода в мире без магии, у него появился второй шанс наладить отношения, которых у них никогда не было. Поначалу он был полон надежд.       – Я не хочу этого слышать, – прошипел он, подняв руку, когда Нил перегнулся через пассажирское сиденье. С тех пор, как они здесь, он освоил несколько привиденческих фокусов и теперь ухмылялся, как дурак.       – Терпеть не могу говорить «я же тебе говорил»… – Нил замолчал.       – Но?       – Но я же тебе говорил.       – Опять, – простонал Румпель, вылез из машины и хлопнул дверью, не обращая внимания, как Нил с той же самодовольной улыбкой проскользнул в салон. Румпель потянулся за своей тростью и, прихрамывая, побрел обратно в неопределенном направлении.       – Ты готов признать, что я был прав?       – Прошло три года, я так и не сдался, – улыбнулся Румпель.       – Не хочешь рассказать мне, зачем мы возвращаемся в Даллас? – спросил Нил тем чрезмерно терпеливым тоном, который так раздражал Румпеля. Он любил сына, правда, любил, но три года в компании друг друга стали для него серьезным испытанием. Нил всегда был так строг к планам своего отца… вечно обнаруживая там двойственную, серую мораль. Немного уединения пошло бы им на пользу.       – Папа, ты не можешь просто основать культ в Калифорнии, а потом сбежать, когда тебе станет скучно.       – Почему нет?       – Значит, ты собрался автостопом вернуться в Даллас?       – Почему нет?       – Знаешь, я могу уйти, – проворчал Нил, продолжая следовать за отцом.       Но они оба знали: это неправда. Больше никто не мог видеть Нила. Они перепробовали все, и, не считая нескольких слов на спиритическом сеансе и случайной способности прикасаться к твердым предметам, жизнь Нила – или её отсутствие – была тесно связана с жизнью его отца.       – Развлекайся, – улыбнулся Румпель, притворно помахав сыну через плечо.       Нил покачал головой, протянул руку и стукнул отца. К другим он по–прежнему не мог прикасаться, но мог избить отца до полусмерти, когда тот вел себя по–идиотски.       Румпель скривился:       – Закатываешь призрачную истерику?       На сей раз Нил пихнул его сильнее.       – Да, я тут королева драмы, – пробормотал Нил, прикусив язык, пока они шли к заправке в паре миль дальше по дороге. В кои–то веки он был рад своей загробной жизни, ведь у него не билось сердце. Он не чувствовал запаха бензина, от которого (он в этом не сомневался) страдал его отец. Он был рад, что не чувствует вкуса собственного пота, стекавшего по лицу. Глядя, как его отец, прихрамывая, идет на заправку, чтобы осуществить свой следующий план, и услышав тихий звон колокольчика, Нил пожалел, что, будучи призраком, не может слегка притупить зрение и слух.       – Ты заблудился, дед? – растягивая слова, спросил один из посетителей, когда Румпель подошел к прилавку.       – Совсем наоборот, – отозвался отец Нила, игнорируя неприязнь в голосе посетителя. – Я как раз по адресу. По крайней мере, в пути. Случайно, не подскажете, когда следующий автобус до Далласа?       Мужчина за стойкой усмехнулся и переглянулся с посетителями. Он открыл рот и произнес, явно подражая голосу Румпеля:       – По расписанию завтра.       Посетитель, не утруждая себя имитацией акцента, ухмыльнулся:       – И ты, черт возьми, точно не будешь его ждать в таком виде.       Точно. Его одежды лидера культа. Поначалу Румпель их терпеть не мог, ему очень не хватало прежних темных костюмов, но они были удобными, а кое–где казались стильными.       – Я же говорил, белый костюм зут – это плохая идея, – закатил глаза Нил, тоскливо глядя на конфеты на прилавке. – Уверен, татуировки тоже делу не помогут.       Да, татуировки. Он для них был немного староват, но ему нравились парные кинжалы – похожие на его собственный, пропавший без вести – вытатуированные на запястьях. На шее висела цепочка со сколотым кусочком фарфора, она болталась над другой татуировкой – розой с мягко увядающими лепестками. Эта татуировка была не культовой. Она была личной.       Его взгляд скользнул в дальний угол магазина, где за складным столом сидела компания мужчин с картами в руках. На столе лежали доллары.       – Покер, – усмехнулся он, закатив рукава. – Сдавайте, джентльмены. Как раз оплачу себе билет на автобус.       Мужчины обменялись скептическими взглядами, но все же освободили для него место за столом. Румпель ухмыльнулся, глядя, как Нил обошел стол с другой стороны, чтобы раскрыть ему их карты.