Дом странных мужчин мисс Уитакер

Я проснулась резко, будто меня окатили ледяной водой. Хотя на деле всё оказалось банальнее: сквозняк добрался до голой лодыжки под одеялом. Голова… удивительно, но почти не болела. Густав развалился на стуле, откинувшись назад, с открытым ртом и ногами на письменном столе. Вид потрёпанный: рубашка расстёгнута до груди, волосы — как после драки. И всё равно мне было приятно его видеть. Приятно и чуть жалко. Чувство странное, похмельное: когда знаешь, что тебе хреново, но рядом есть кто-то, кто протянет стакан воды или холодное пиво. Я потянулась — позвоночник хрустнул так, как будто мне семьдесят. Соскользнула с койки босиком, на цыпочках — как воровка. В голове крутилась одна мысль: уйти, пока он спит. Уйти тихо. Просто исчезнуть, оставив после себя только запах дешёвых сигарет и смятые простыни. — Собиралась улизнуть? — раздался хриплый голос, который фигурально ударил меня в спину. Я обернулась. Густав смотрел на меня из-под ресниц, ещё не до конца проснувшись, но уже ухмыляясь. — Нет, — почти честно ответила я. — Просто подумала, что утро — не лучшее время для... общения, — хотела сказать «социализация», но откуда солдату это знать? Держать марку, всегда быть начеку, играть, даже если ты просыпаешься в комнате малознакомого мужчины с похмельной головой. Впрочем, даже сквозь слои моей игры и выученного сарказма пробивалось нечто почти доверчивое. — Ты недооцениваешь утро. Оно пока единственное, что не хочет нас убить, — зевнул он, потом добавил: — одевайся. Отведу тебя к одному весёлому деду. Он непременно в тебя влюбится. В общем, как и я. — Мечта каждой девочки, — фыркнула я. — Найти старика, который её поймёт. Мы переглянулись, а потом комната вздрогнула от утреннего смеха. После умывания и быстрого, почти боевого приведения себя в порядок мы вышли во двор штаба. Каждый шаг отдавался в спине, как похоронный звон — я будто тащила на плечах весь вчерашний вечер: траур от потери Руты, вино, сигареты и то, чего вроде бы почти не было, но одновременно было слишком много — тепло. Густав шёл уверенно. Люди кивали ему, он отвечал взглядом. Сухо, коротко. — Дот Пиксис, — бросил он, когда мы остановились у двери с бронзовой табличкой. — Командор Гарнизона. Стратег. Пьяница. Возможно, твой будущий духовный наставник. Если повезёт. Я хотела ответить, но дверь распахнулась сама, как в плохом театре, и нас втянуло внутрь. Пахло кожей, бумагой и крепким спиртным. На подоконнике стояла бутылка, запылённая и гордая. На столе — два стакана. Один полный, второй с отпечатком губ. За столом — лысый мужчина в расстёгнутом вороте мундира. Он смотрел на нас так, будто мы были погодой. Непредсказуемой, но неизбежной. Я подошла, подняла кулак к груди, как учил вчера Густав. Надеялась, что не опозорюсь. — Новый солдат? — хмыкнул он. — Она не солдат, командор, — вмешался Густав. — Она беженка из Шиганшины. Образованная. В газету просится. Пиксис рассмеялся. — В газету, значит? — он перевёл взгляд на меня. — Пьёшь, похоже, ты тоже хорошо? Иначе откуда бы ты взялась у меня в штабе да ещё и рядом с Густавом, который вчера, кстати, отпросился отметить новое назначение. — Я просто не дала ему скучать. И да, вино люблю. Но только то, от которого не хочется умереть на утро. Один бокал за новую статью — тонус для мозга и вдохновения. Он хмыкнул, не споря. Налил себе. Мне не предложил — и правильно. Первая встреча — не повод. Затем командор вынул из кипы бумаг лист и протянул. Я глянула вскользь. Официальный отчёт: в один из приграничных гарнизонов поступили испорченные пайки. Солдаты жалуются. Начальство молчит. В хлебе — черви. Настоящие, жирные. — Придумай заголовок, — сказал он. — Быстро. Пока виски не остыл. Я моргнула, скосила взгляд на текст. — «Черви атакуют с тыла»... Или, может, «Кто накормит армию — гниль или правда?» В комнате повисла неловкая пауза. Дот Пиксис поднял брови и посмотрел на Густава. Тот — на меня. В кабинете на секунду стало так тихо, что слышно было, как сердце у кого-то из нас решает: стучать дальше или притвориться мёртвым. Вероятно, это было моё сердце. — Ты, чёрт тебя дери, гений! — наконец сказал Пиксис и рассмеялся. — Я поговорю с Найлом Доком, командором Военной полиции. Может, найдём тебе местечко, где твоя язвительная голова принесёт пользу человечеству. — Вы не пожалеете, командор. — Не сомневаюсь. Как тебя звать-то, новый не-солдат? — Джой Уи... — я вовремя одумалась и закашлялась. — Харт, сэр. Джой Харт. Он кивнул. Повторил вслух. Словно пробовал имя на вкус. — Джой Харт, — сказал он и сделал глоток.

***

Когда мы вышли, солнце уже успело влезть мне под ресницы. Я прищурилась и, впервые за долгое время, не чувствовала, что всё катится к чёрту. Не сразу, по крайней мере. Густав стоял у стены, курил, иногда украдкой посматривая на меня. — Что? — Просто думаю… Если тебя возьмут в газету в Митрасе — ты ведь сбежишь туда? — Конечно. Но сначала напишу колонку. Для тебя. Он рассмеялся. А я — впервые — не стерла с губ усмешку. Пусть побудет. На память. Мы пошли дальше, чуть ближе друг к другу, чем это обычно делают «просто знакомые». — Пошли, — зевнул он, — глянем, может, что осталось в столовой. Он почесал затылок, а зевок был такой глубокий, что я почти увидела его душу. Она, кстати, тоже не выспалась. Густав вёл меня по длинному коридору, пахнущему гуталином, гарью и усталостью. В одном месте на штукатурке темнела вмятина, а сразу за ней выделялась дверь из какого-то светлого дерева. Без надписей, но точно в столовую. Нас встретили длинные деревянные столы, заклеенные клеёнками с ожогами, пятнами и порезами. Закопчённая печь у дальней стены, возле которой крутилось двое поваров в жирных фартуках. В воздухе висел тяжёлый микс: дешёвое вино, пережаренное сало и что-то… что могло быть когда-то фасолью. На одном из столов дрыхла собака, на другом — солдат. — Вот она, святая святых Гарнизона, — сказал Густав с ухмылкой. — Хочешь чай? Я кивнула и забрала у него из рук жестяную кружку и поднос с чем-то, напоминающим старые лепёшки. Ели молча. Он быстро. Я медленно. Он смотрел в окно. Я — на свои руки, где всё ещё проступали пятна табака и въевшаяся пыль. Хотелось бы найти в этом символ, но, скорее всего, это просто плохая гигиена. Мысли уводили меня к детям. Они, наверное, уже решили, что я погибла или спилась где-то под забором. За весь этот грёбаный год мы ни разу не расставались надолго. А теперь — вот я, с горячей кружкой и горячей виной. — Кстати, — сказал Густав, допив и вдруг посмотрев на меня. — Я обещал показать тебе, как пользоваться УПМ. Представь, настал тот ужасный момент, когда я сдержу слово. — Может, просто напьёмся снова? — предложила я почти серьёзно. — Вечером. Сначала заслужи. Умри на тренировке — заработай на запой. На пути к тренировочной площадке мы наткнулись на Анку Рейнбергер. Она стояла на крыльце штаба, сжимая в руках папку, словно расчётливый киллер с делом жертвы. Губы шевелились — похоже, репетировала фразы, с которыми будет сегодня докапываться до солдат. Невысокая. Худая. Волосы цвета древесной коры, затянуты в пучок, такой строгий, будто она им в шутку душит нерадивых новобранцев. Анка из тех женщин, что будто слеплены из дисциплины, железа и сарказма. Она кивнула нам — строго, но без злобы. Просто как будто мысленно записала в блокнот под названием «Опасные элементы. Не подпускать к огнетушителю». Хотя какие к чёрту огнетушители на этом богом забытом острове? — Это Анка, — сказал Густав, когда мы отошли. — Помощница Пиксиса. Как и я, только… она слишком заботится о нём. Как будто он её дед. Или последняя надежда на человечность в солдатском аду. — Может, и то, и другое, — пробормотала я. — Или у неё просто слабость к старикам. — У неё слабость ко всем, кто скрипит, но пока держится. Так что у тебя есть шанс ей понравиться. Тренировочная площадка была за складским ангаром. За высокой стеной торчали металлические шесты и деревья, искорёженные крюками. Я стояла посреди этого и натягивала на себя снаряжение, больше похожее на суицидальный арт-объект из запчастей. Плотные ремни. Холодный металл. Липкие пряжки. Всё жало, давило, впивалось в бёдра, в живот, под грудь. Даже дышать было тяжело. — Проблемы? — услышала я за спиной. Густав подтянул один из ремней ещё туже. Его руки были горячими. — Только моральные. И немного гематомные, — ответила я, стиснув зубы. — Будет хуже. Главное, не бойся упасть. Это тебе и в жизни пригодится. Он показал, как работают рукоятки. Как выпускать крюки, как регулировать газ. Всё это было похоже на симфонию насилия, где главным инструментом становилось твоё тело. Ошибёшься — и тебя расщепит на комки плоти между домами. — Готова? Я кивнула. Взяла рукоятки. Сделала вдох. Выстрелила крюками — в дерево. Рывок. Удар. Боль. Я не взлетела. Я рванулась сначала вперёд, а потом вниз так, будто я мешок сами знаете с чем. Живот — о ремень. Грудь — о воздух. Достоинство — о землю. — Охренеть, — сказала я, лёжа на спине. — Кажется, я только что встретила собственную спину. Она покидала это мероприятие через вон ту дверь. Густав смеялся. Стоял рядом, не помогая — просто улыбался. — Для первого раза ты выглядела не хуже остальных. — Ты просто утешаешь свою жертву. — Брось. Ты больше похожа на хищницу в засаде. Я приподнялась. Локти в грязи. Кровь на губе. Всё по стандарту. — Да, могу и укусить. Он присел рядом. Убрал прядь волос с моего лба. — Не сейчас. Ещё не вечер. Я смотрела на него — и, чёрт, впервые за всё это время думала, что если выживу после этой тренировки, то, может быть, это даже начнёт мне нравиться. Я засмеялась. В его шутке было что-то… опасно нежное. Такая усталая доброта, которую не растрачивают на всех подряд. Только на тех, кто по-настоящему цепляет. Он мне нравился. По-своему. Тело знало это раньше меня — в его прикосновениях, в жаре рук, в том, как он затягивал ремни. Я даже почти могла представить: комната, пахнущая мылом и сексом. Его ладони — не про оружие, а про кожу. Я могла бы. Хотела бы. Хоть один грёбаный момент нормальности. Или её симуляцию. Но стоило только разрешить себе такую мысль — внутри всё скручивалось. Как отравление. Потому что где-то там — как код, как проклятие, вшит в мою ДНК он. Зик. Слишком глубоко. Его запах, голос, эти взгляды, которые не имели права быть теплыми — всё это жило во мне. Как мутация. Как заражение. Любой другой мужчина — это как аллергия. Как ошибка системы. Как враждебный агент, которого моя иммунная память гасит на рефлексах. Я могла бы переспать с Густавом. Легко. Я не девочка. Но жить с этим после — нет. Смотреть в зеркало и знать, что предала не человека, а что-то… дикое. Глубинное. Это было бы больнее, чем просто секс без последствий. А может, дело и не в верности. Не в Зике. И не в любви. Может, я просто изголодалась. Год без близости делает из женщины не монахиню, а фурию. А в лагере, где постель пахнет хлоркой, потом и страхом, особо не разгуляешься — ни телом, ни фантазией. — Что, снова ушла в мысли? — спросил Густав, легко толкнув меня плечом. — Ага. В такие дебри, куда тебе лучше не заглядывать. Он улыбнулся. Не зная, как чертовски прав оказался. К вечеру я уже не падала с грохотом мешка с дерьмом. Теперь это было, скорее… контролируемое падение. Почти грация. Мышцы болели, но крюки слушались, а руки — помнили. Тело начинало вспоминать марлийские тренировки: прокачка кора, бег, подтягивания, балансировка на тросах, рвущий дыхание марш-бросок. Пять раз в неделю. Стабильная, как похмелье после вина, физическая боль. Я выстреливала вверх, на одних только рефлексах. Внутри — только инстинкт выживания и злость. Злость на ремни, которые врезались в кожу, как клейма, злость на воздух, застревающий между рёбрами, как заноза, и всё новые синяки под одеждой. Но я их не чувствовала. С ветками в волосах, с солью пота в глазах и тонкой струйкой крови на виске я зацепилась за ощущение контроля, как утопающий за гнилую доску. Пусть и ненадолго — но это было моё. Моя ярость. Моя жизнь. Густав смотрел молча. Лишь кивал. Один раз сказал: — Ты всё ещё выглядишь, как самоубийца с крыльями. Но теперь хотя бы летишь в правильную сторону. Я приземлилась. Не рухнула — именно приземлилась. Ноги дрожали, но стояли. Небо над Тростом поржавело, как старый металл, которым забыли покрыть антикоррозийным слоем. В воздухе — гарь и что-то сладкое, подгнившее, как прелые яблоки. Я села на ящик, стянула перчатки. Провела рукой по затылку — волосы были мокрыми, как будто я только что вынырнула из воды. — Хорошо пошло, Харт, — Густав подсел рядом, держась за бок. — Я уж начал думать, ты из тех, кто либо сразу, либо никак. — Зато я почти научилась летать. Не уверена, правда, что это мне пригодится. Но это даже забавно. Он рассмеялся. Низко, глухо. Как человек, которому не пофиг. Как тот, кто умеет слышать между строк. И это почему-то резануло сильнее, чем все ремни. Я выдохнула. Слово застряло в груди, но я всё-таки вытолкнула его наружу: — У меня… есть племянники. Двое. И ещё один — сын друзей. Их родители умерли в Шиганшине. Младшая — замкнутая. Боится грома. Её зовут Энни. Старший — Райнер. Делает вид, что не боится вообще ничего. А Бертольд... он просто смотрит на меня так, будто я для него осталась единственным живым существом в этом мире. Они сейчас в лагере для беженцев. Мне надо к ним. Снова моя ложь. Отточенная маскировка и роль, которую я решила играть. Прости, Густав. Он медленно повернул голову. Не сказал ни слова. Просто слушал. Это было... странно. Точно бережно. Почти священно. За стеной кто-то то ли смеялся, то ли кричал. В Тросте эта граница давно стёрлась. — Иди, — наконец сказал Густав. — Это важно. Он поднялся, отряхнул ладони. Сделал шаг, потом остановился. — Приходи завтра. Но не потому что пообещаешь, а если захочешь. Будем тренироваться. Или пойдём бродить по городу. Тут есть места, которые выглядят почти как настоящая жизнь. — Я… хочу научиться, — сказала я. И сама удивилась, насколько честно это прозвучало. — И в город тоже хочу. Он кивнул. И вдруг — будто что-то в нём решилось — протянул руку. Осторожно сжал мою ладонь. Не как мужчина, которому ты нравишься. Как человек, который понимает, что ты держишься из последних сил, но делаешь вид, будто это просто цирковой номер. — До завтра, Джой. — До завтра, Густав. Я шла обратно по улицам Троста, чувствуя, как медленно остывает под одеждой разгорячённая кожа, как пальцы всё ещё вибрируют от рукояток. Всё это не казалось пыткой. Напротив — телесным напоминанием, что я вообще-то не только бухать умею. А где-то там, за горизонтом, возможно, Зик Йегер докуривал очередную сигарету, глядя на море. Знал ли он, что я едва не предала его? Думаю, знал.