Дом странных мужчин мисс Уитакер

Мир принадлежит тем, кто умеет улыбаться, когда хочется сдохнуть. Голова почти не болела. Не то чтобы я вчера не пила — шесть бокалов, может, восемь — я сбилась со счёта где-то между третьим тостом и тем моментом, когда слуги начали подливать без предупреждения. Но я проснулась не пьяной. Я проснулась… возбуждённой. Не в том смысле, что требует одиночества и влажных пальцев под одеялом. А в другом — когда под кожей что-то чешется от невыносимого предвкушения. Будто ты стоишь на краю, а ветер уже толкает. Возможности. Перспективы. Шансы. А ещё — да, чёрт возьми — я не могу выкинуть из головы эти глаза. Мы с Густавом вели Пиксиса по коридору, держали его под руки, как родственники — вежливо, но твёрдо. Он был пьян в стельку, улыбался, что-то шептал про честь и достоинство, просил доставить его «согласно званию». И в этот момент я обернулась. Один взгляд — через плечо, на балкон. Последняя надежда. Последняя проверка. Ничего. Он ушёл. Парень с серо-синими глазами, с беспорядочными прядями на лбу и голосом, в котором было слишком много правды для этого места. Кто он? Что это было? Он не осудил меня, когда я назвала бал «пиром во время чумы». Не стал оправдывать. Не стал лечить меня. Просто слушал... и понимал. Молчал и держал за руку. Это такая редкость — быть услышанной. На этом острове, в этом теле, в этой войне. И я, идиотка, даже не спросила, как его зовут. Ни нашивки, ни звания, ни медалей, по которым можно было бы вычислить. Ни цепочки, ни шрама, ни слов — ничего, что можно было бы уцепить и сказать командору Пиксису или Густаву: — Привет, а вы тут не видели парня с лицом из чужих воспоминаний, в жабо и с глазами цвета утреннего пепла? Смешно. У самой — лицо, будто я только что штурмовала стену Мария, а в голове — поэтика и горькое послевкусие. Пиксис тем временем рухнул в постель, как мешок зерна — с хрипом, будто разом отпустило. Мы с Густавом переглянулись. Затем он проводил меня до комнаты. У дверей я слегка наклонилась и чмокнула его в щеку. Коротко, сухо, почти дружески. Он улыбнулся — с тем же смущением, как и всегда — и ушёл. Без намёков или лишних вопросов. Порядочный парень. До скрипа зубов. Так закончился мой вчерашний вечер. А сегодня... ванная встретила меня полумраком и запахом чужого мыла. В зеркале — женщина, у которой в глазах небо перед грозой. Волосы спутаны, губы припухли, на скуле — след от сна, от подушки, от вчерашнего. — Ну здравствуй, богиня войны, — сказала я отражению. Я умывалась долго. Обливала себя холодной водой, будто пыталась смыть не макияж, а остатки тоски, вины и вина. Привела в порядок волосы — зачёсала назад, как в Марлии: сдержанно, строго, но с намерением. Если уж идти на приём к важному дядьке — пусть будет лицо. Я выдохнула. — Найл Док, — сказала я в пустоту. — Готовься. Я буду задавать неудобные вопросы. И носить брюки лучше, чем вся твоя офицерская рать. Я натянула костюм. Вопрос только один — кто кого теперь будет разглядывать дольше: я Найла, или он меня? На прощание я сунула в карман блокнот. Чистый. Пока что.

***

Кабинет Найла Дока пах властью. Не в метафорическом смысле. В буквальном. В воздухе стоял тонкий, но пронзительный аромат: бумага, кожа, утренний чай — как будто кто-то отчаянно пытался скрыть за этими обманчивыми запахами нечто более острое — запах крови. Я сразу поняла, где нахожусь. Здесь не спасали. Здесь решали. Холодно, чётко и безжалостно. Решения, цена которым — не благо народа, а чётко очерченная выгода для немногих. Полы — вылизаны до зеркального блеска. Швы на мундире — будто под лупой. Взгляд — неподвижный, прямой, режущий по коже. Власть здесь не повышала голос. Она просто смотрела тебе в глаза и ждала, когда ты дрогнешь первой. Он встретил меня с дежурной, почти вежливой улыбкой. — Пьете что-нибудь? — Я пью только чай. Чёрный. Если, конечно, у вас не найдётся вина, — ответила я, опускаясь в кресло и чуть наклоняя голову вбок — как кошка, выбравшая момент перед прыжком. Он рассмеялся — словно мы давно знакомы, и он заранее простил мне все мои будущие провокации. — Да, Пиксис упоминал… ваши таланты. — Он не врёт. — Может, всё-таки чай? Для вина рановато: ещё даже обеда нет. Если бы ты знал, Найл, как мало меня когда-либо останавливало время суток. Но я взяла чашку с чаем. Кивнула и поняла — игра началась. Он не церемонился. Ни прелюдий, ни витиеватых формул. Сразу — к сути: — Я доверяю коменданту. Поэтому готов рекомендовать вас в одну из региональных газет — «Голос Стен». Начнёте с территории стены Роза. Как корреспондент. Покажете себя — будет столица. Чай обжигал. Терпкий, крепкий, с послевкусием какой-то старой пыли. Или горечи. — Согласна. Но, командор… о чём я буду писать? Или это будет очередная сказка — на заказ? Он откинулся в кресле, словно эта сцена была репетирована не раз и не два. — Мисс Харт. Можно — Джой? Я кивнула. — Джой, «Голос Стен» читают везде. В городах и деревнях. В казармах. Даже в школах. Вы сами видели, что творится у стены Роза. Особенно в районе Троста. Людям нужно спокойствие. Ваши тексты должны говорить: всё выравнивается. Уровень безработицы снижается. Беженцев расселяют. Проблема голода решается. Армия работает. Государство держится. И в этот момент меня затошнило. Нет — не в фигуральном смысле. Я буквально ощутила, как горло подступает к краю. Как внутренности сокращаются от омерзения. Я уже видела эту газету: выцветшая, пахнущая гарью и потом. Раскрытая у костра, в лагере, где полуголодные дети жуют гнилую репу, а женщины ходят в туалет за палатку с пустым ведром. «Уровень счастья среди беженцев вырос на тридцать процентов», — напишу я, глядя, как рядом умирает кто-то с вытекшими глазами. Я хотела блевануть на его начищенные сапоги. Прямо на ковёр цвета утопленной крови. Но лишь кивнула. Потому что знала: выбора у меня нет. Мне нужно попасть ближе. В Митрас. К Координате. Потому что если дети — Энни, Райнер и Бертольд — не справятся… должна справиться я. Как и говорил Зик. Найл продолжил: — Материалы о миссиях Разведкорпуса. Результаты их исследований о титанах. Это важно — как никогда. Он подался чуть ближе. Ловко. Почти интимно. — Эрвин Смит — не просто командор. Он человек идеи, и обладает особой интуицией. Не зря же он привёл в корпус того мальчишку… Леви Аккермана. Слышали? — М-м… не думаю. — Ему ещё нет и тридцати, а он уже легенда. Эрвин вытащил его из Подземного города, разглядев потенциал. И не ошибся. Про Аккермана обязательно нужно написать. Чтобы народ верил не пустым словам, а именам и фактам. Чтобы знал: армия — не мёртвая форма, а надежда. У неё есть лицо. Я сделала паузу. Потом — медленно, спокойно сказала: — Да, сэр. Я поняла. Пропаганда. Я должна заставить их верить. Он усмехнулся. Как будто я сдала очередной экзамен. — Умница. Мы сработаемся. Он взял со стола конверт и помахал им перед моим лицом — как будто я была собакой, ожидающей команду. — Ваше направление. Условный договор. Сегодня уйдёт в редакцию в Трост. Я сам напишу Смиту письмо, чтобы принял вас. И… возможно, ответил на пару ваших вопросов. Вся сцена вызывала омерзение. До тошноты в горле. До желания сорвать с себя этот пиджак, вылететь вон и закричать в лицо каждому из них, что они — палачи, просто умеют мыть руки. Но были детали, за которые я держалась. Остовы. Остатки веры. Эрвин Смит. Один из немногих, кому я поверила почти на клеточном уровне. Не из-за того, как он держал бокал на приёме. И не из-за того, как смотрел на меня — внимательный, будто сквозь. Просто... Пиксис его уважает. А я знаю: если старик кого-то уважает — значит, этот человек не из породы Найла. Не из тех, кто прячет правду за канцелярией и сапогами. Впрочем, и сам Пиксис вчера показал, на чьей он стороне. Наш с ним танец и тот вопрос — как мне приём. Я ответила честно, без реверансов и страха. Комендант смотрел на меня так, как смотрят на человека, в котором ты вдруг видишь союзника. Тяжело. С молчаливым согласием. С уставшей верой. Ему, как и мне, отвратителен этот блестящий механизм, который жрёт мясо из лагерей и блещет медалями на чьих-то костях. Он видел, как люди умирают — не от титанов, а от равнодушия. Он не простил власть. Просто остался в ней, чтобы, может быть, однажды... в нужный день... повернуть оружие в другую сторону. И я думаю — Эрвин с ним заодно. — Поздравляю, Джой, — сказал Найл. — Будем следить за вашими успехами. Я слегка склонила голову, позволяя себе почти нежную, почти ядовитую усмешку: — Благодарю, сэр. Я поняла правила. К счастью, играть по ним я умею. Он кивнул. И вдруг я поняла, как сильно мне хочется всё послать к чёрту. Разорвать эти папки, сжечь эту комнату, разбудить тех, кто засыпает под отчёты о «стабильности». Я не хочу говорить о «выравнивании ситуации». Я хочу писать о чуме. О том, как пальцы матери зарываются в землю, когда она хоронит своего ребёнка. О том, как вонь лагерей въедается в кожу сильнее любых духов. Я хочу дать людям злость. Не утешение. Не фальшивое спокойствие. Я хочу разжечь внутри них ту ярость, которая когда-то спасла меня. Хочу, но не могу. Может, однажды. Может, я ещё подниму волну сопротивления. Точно так же, как эльдийцы в Марлии. То, о чём грезил Зик — только не словами, а делом. Но пока — нет. Пока у меня другая цель. Координата. И если дорога к ней пройдёт через ложь, кровь, отвращение и предательство — я приму всё. Проглочу и пройду. Потому что такая уж доля солдата. Потому что есть приказы, которые нельзя не исполнить.

***

Я вернулась в Трост вместе с делегацией Гарнизона. Колёса кареты катились медленно, будто сама земля сопротивлялась нашему возвращению — в гнилое нутро стены, где даже воздух, казалось, пропитан отчаянием и ржавчиной. Дот Пиксис пожал мне руку с таким выражением лица, будто только что вручил генеральские погоны. Или — корону, если быть точной. Как будто всё это и правда было честью. — Не забудьте, мисс Харт. Теперь у вас голос. Не разочаруйте... их. — Я не разочарую, — ответила я, глядя в глаза. — Некоторые точно охренеют. Он усмехнулся, будто уже видел заголовок: жирные буквы, орущие с первой полосы. Я почти почувствовала, как бумага хрустит в его пальцах. Густав тоже был рядом. Щёки рдели — от гордости, может быть. Или от тревоги. Он не сказал ничего лишнего. Только передал мне конверт с адресом редакции и тихо добавил: — Пиши аккуратно, Джой. Здесь правду не любят. Редакция «Голоса Стен» располагалась в неприметном двухэтажном здании на площади, где всего пару недель назад солдаты оттаскивали трупы после беспорядков. Фасад — облупившаяся штукатурка. Окна — мутные, покрытые пылью и чужими взглядами, но внутри… Пахло типографской краской. И я остановилась. Просто вдыхала. Боже, как же давно я не чувствовала этот запах — настоящий, плотный, такой знакомый. В Марлии у меня была машинка. Я печатала по ночам, курила, царапала заголовки на оборотной стороне афиш, но к самой типографии никогда не приближалась — только слышала и чувствовала, как люди сопротивления множат мои злые слова. В редакции «Голоса Стен» всё жило, пульсировало. Кто-то спорил у стойки, кто-то резал верстку. Бумага, пот, чай, раздражённые голоса, перемолотые амбиции — из этого здесь лепили правду. Или то, что за неё выдают. Меня провели на второй этаж. К нему, к главному редактору. Магнус Драйзер. Он поднял взгляд. И мне хватило секунды, чтобы почувствовать себя девочкой, заблудившейся не в том коридоре. Он смотрел не на лицо — а сквозь. Внутрь. В суть. Высокий, будто выточен из ненаписанной главы истории. Осанка — как у бывшего курсанта, который так и не разучился стоять прямо. Седина не старила, а подчеркивала: он видел больше, чем позволено. Скулы — как у хищника. Лицо — ни прощения, ни утешения. Только сила. А глаза… не серые. Не голубые. Стальные. В них не отражалась ты — только слова, которые ты ещё не сказала. — Мисс Харт, — произнёс он сухо, как выстрел. — Садитесь. Я опустилась в кресло. Он изучал меня. Спокойно. Будто считывал, выдержу ли. — Пиксис сказал, вы умеете писать. Найл Док — что умеете держать язык за зубами. Надеюсь, оба не ошиблись. — Если честно, — ответила я, — я бы лучше научилась не держать язык за зубами. Он впервые чуть приподнял уголок рта. Не улыбка — конвульсия иронии. — Тогда вы бы не прожили и месяца. Но зато это было бы ваше самое интересное время. Я поняла, что он тоже из команды Пиксиса и Смита. Из тех, кто ждёт, когда будет возможность отправить всех уродов из Митраса в ад. Я окинула взглядом кабинет. Полки, архивы, стопки бумаги, картотеки. На стене — нашивки. С подписями. И с датами. Это были не сувениры. Это были погибшие. Он поймал мой взгляд. — Ездили с Разведкорпусом, — сказал он тихо, будто говорил не мне, а себе. Будто голос отставал на несколько лет от тела. — Раньше в редакции едва ли не каждый хотел быть военным корреспондентом. Было много желающих и верящих в то, что правда стоит того, чтобы идти ей навстречу. Даже если на тебя летит пятиметровый мясной ублюдок. Он подошёл к полке. Коснулся нашивки. — Лисбет. Первая. Молодая. Беспокойная. Умная настолько, что верила — один репортаж может сдвинуть систему. Чем-то даже напоминает вас. Она думала, что слова — это оружие. Титану она была неинтересна. Он просто раздавил её, как сверчка под сапогом. Я не отвела взгляда. — Потом был Гельмут. Потом двое из типографии. Потом... я перестал считать. Потому что считать стало больнее, чем терять. Он обернулся ко мне. В его лице не было ни укора, ни жалости — только смирение. То, что приходит после затянувшегося одиночества. — Теперь на вылазки никто не просится, — сказал он глухо. — Даже не спрашивают. Боятся. Они уже поняли: заголовок ничего не стоит, если ты не успеваешь вернуться, чтобы его напечатать. Я молча кивнула. Не из вежливости — из признания. Не мёртвым — ему. Он всё ещё здесь. Всё ещё помнит. Всё ещё держит карандаш, как оружие, и каждый вечер возвращается к спискам тех, кто уже не вернётся. Он — как мост между прошлым и будущим. Скрипящий. Треснувший. Но пока ещё держится. — А вы? — спросила я. — Послали бы кого-то снова? Он смотрел долго. Почти болезненно. — Нет, — сказал он после паузы. — Но если кто-то сам попросится… я не стану удерживать. Это была проверка. Сухая, без нажима. Не ловушка — констатация. И я поняла: он уже знает. Я попрошу. Может, не сегодня. Но попрошу. Даже если потом пожалею. Даже если страх окажется сильнее. Я снова перевела взгляд на стену. Там висела карта. Спутанная, как нервная система больного: стены, границы, стрелки, соединения. А рядом — список запрещённых тем. Каждая из них проколота булавкой. — Это чтобы помнить, о чём не стоит писать? — спросила я. — Это чтобы знать, когда врать особенно красиво, — ответил он. Я усмехнулась, чуть наклонив голову: — Тогда, думаю, мы сработаемся. Он кивнул. — Начнёте с хроники. Трост, восточные районы, лагеря. Посмотрите, как люди живут, — его голос не повышался, но каждая фраза звучала как инструкция перед фронтом. — Найдите тех, кого удалось расселить. Возьмите комментарии. Пусть скажут, как благодарны Его Величеству за крышу, за паёк, за возможность спать без страха. Он поднял палец. Жест не был угрожающим — скорее напоминанием: не переходить черту, даже если знаешь, где она нарисована фальшиво. — Подача — без лозунгов. Ни пафоса, ни триумфа. Только факты. И если вставляете мнение — оно должно быть непробиваемым. Без эмоций. Только выверенные формулировки. — Поняла, — кивнула я. — Я умею шить словами. И знаю, где ткань рвётся. Он кивнул, будто ожидал именно такую реплику, и открыл ящик стола. Достал оттуда пачку бумаг, перетянутую бечёвкой. Уложил на стол, будто передавал оружие. — Ваша аккредитация. Допуск. Он чуть подался вперёд. В голосе — ни интриги, ни раздражения. Только деловая ясность, от которой всегда веет опасностью. — Но прежде чем вы сядете за свою рутину — у Найла Дока есть для вас особое поручение. Я уже знала какое. Магнус положил на стол записку. Спокойно. Почти буднично. Но в этом движении было что-то от приговора. «Разведкорпус. Возвращение из экспедиции. Эрвин Смит. Интервью. Портрет. Заголовок — сильный». Моё сердце дёрнулось. Как мышца, схваченная током. Он. Эрвин Смит. Человек, который не отводит взгляд. Не врет. Не прощает. Я уже это знала. — Вопросы есть? Я подняла глаза. Усмехнулась. — Только один. Я немного помолчала, сверля взглядом своего нового начальника. — Когда будет материал, в котором мне позволят сказать то, что я действительно думаю? Он не удивился. Только коротко посмотрел — с интересом, а потом вдруг рассмеялся. Без издёвки. С каким-то внутренним облегчением. — Джой… мне нравится ваш сарказм. Но придержите его. Сделайте своим авторским голосом. Пусть «Голос Стен» зазвучит по-новому. И тогда, возможно… вы сможете сделать больше. Когда я вышла из кабинета, пальцы пахли типографской краской. Её трудно спутать с чем-то ещё. Пахло, как ожидание. А под кожей скреблось — как зверёк. Не тревога или страх, а цель. Я здесь ради Координаты. И если для этого мне придётся сочинить десяток сказок о героизме, стабильности и «благодарных беженцах» — я сочиню. Напишу так, что в штабах заплачут от восторга. Потому что такова доля солдата. Такова доля журналиста. А я, чёрт возьми, теперь и то, и другое.