Дом странных мужчин мисс Уитакер

Я проснулась под вечер — и то удивительно: после двух бутылок вина и довеска у Магнуса я скорее рассчитывала на морг, чем на пробуждение в своей постели. Голова трещала так, словно внутри был ночной кабак: липкий пол, глухая музыка и кто-то, блюющий в сортире. Только весь этот праздник происходил у меня внутри черепа. Мне даже казалось, что в воздухе вокруг пахло рвотой. Превозмогая дрожь в теле и похмельное головокружение, я дошла до раковины, врубила воду и уткнулась в неё лицом, наверное, надеялась утопиться, пока никто не видит. С лица стекала пена и остатки спирта. После водных процедур и попыток прийти в себя я развалилась за столом на кухне. Сигарета тоже не помогла вытянуть моё состояние в нормальное, но зато чай хоть как-то склеил внутренности обратно. Чтобы перебить перегар, я грызла булку, которая вот-вот стала бы частью стола: она была чёрствой и от неё уже пахло несвежим. Под ногтями — всё та же засохшая кровь после драки, но я воскресла и, надеюсь, не воняла как бездомный. Для меня это уже был повод выйти из жилища. Дома было тихо. Дети ушли, куда — я не имела понятия, лишь надеялась, что не перебудила их, когда пришла. Хоть и было уже утро. Я оставила им записку:

«Уехала в штаб Разведкорпуса. Когда вернусь — хрен знает.

Если что, записывайтесь в кадеты, не тяните. Я постараюсь успеть. Дж.»

Врать им было хуже всего. Они-то ещё думали, что я сильная, что со всем справляюсь и всё мне по плечу. Но было ли это так на самом деле? Не знаю. Записку я оставила на столе, а затем сунула пистолет в матрас — с тыльной стороны, где латка на ткани, чтобы мелкие засранцы, особенно двое старших, не нашли. В Разведкорпусе меня вряд ли кто-то собирается убивать. Ну, если только за характер. Солнце уже садилось, когда я вывалилась на улицу. Воздух был тугой, пах дымом. До штаба Гарнизона добралась аккурат в тот момент, когда сумерки начали шарить по городу, как карманники. Я закричала ещё у ворот: — Тащите вашу клячу! Эхо ударило в кирпичи, из-за двери вылез Густав — ухмылялся во все тридцать два. — Привет, подруга. Знал, что ты придёшь. Тебя, наверное, слышно даже в Митрасе. — Очень смешно. Магнус рассказал? Привет, Густав. Он кивнул и глянул на меня внимательнее. — Магнус заходил сегодня днём к Пиксису, рассказал ему, что у тебя новое задание в Разведкорпусе. Командор — мне. Считает, что мы с тобой уже лучшие друзья, — сказал Густав, а затем прищурился как обычно, когда что-то замечал. — Выглядишь… потасканой. Что с рукой? — Подралась. Не спрашивай. — Ладно. Так тебе нужна лошадь? — Угу, — буркнула я, поднося зажжённую спичку к сигарете. — Возьми моего. Зовут Гром. Я вскинула бровь: — Гром? Прозаично, но мне нравится. Беру. Обещаю вернуть целого. Мы пошли в конюшню. Густав сам проверил узду, затянул подпругу, сказал, что Гром капризный, но терпеливый. Затем он подсадил меня в седло, а я задержала руку на его плече чуть дольше, чем было нужно. — Ну что, Густав? Не будешь ревновать к разведчикам? — Много не пей, Джой, — он улыбнулся почти нежно. Я скривилась в ответ. — Уже поздно, — мы ещё раз попрощались и я отправилась прочь. Дорогу до Каранеса я знала до последнего камня, до каждой лужи. Гром шёл быстро, но с абсолютным понимаем, что я на нём не по любви, а потому что выбора не было. Точнее как? Я могла бы снова составить компанию Скотине, но не хотелось. Так что у всех у нас свои травмы, конь. Где-то через часов пять я уже колотила в ворота штаба Разведкорпуса. — Куда? — голос был точно таким, каким и должен быть голос военного на посту: скука, подозрение и хроническое желание умереть. Я сунула ему в лицо бумагу с подписью Магнуса. — Джой Харт. Помните? — Снова вы. — Соскучились? Разведчик фыркнул, но глаза стали мягче. — Хорошая статья у вас вышла. — Спасибо. Пустите внутрь, а то замёрзну? Меня проводили к стойлам — там я оставила Грома. Разведчик велел подождать, мол, сначала надо дойти до капитана и предупредить. Странно. Он ведь знает, что я приеду. У него и приказ от Эрвина, и память вроде бы ещё не отшибло. Я села на лавку во дворе, как послушница, и закурила. Стояла глубокая ночь, поэтому вокруг было тихо и темно. Я скользила взглядом по немногочисленно горящим окнам, считывая, кто где. В левом крыле — несколько светлых силуэтов: солдаты. Правое — больничный сектор. Там шевелились тени, белые халаты, привидения на дежурстве. И тут я его увидела. Капитан Леви стоял, скрестив руки, у одного из окон. Он не просто смотрел на двор — он смотрел на меня. Уж не знаю, сколько он так пялился, но сердце невольно ухнуло. Меня выбивало из колеи то, как он действовал на моё сознание. Я дурнела от одной лишней мысли о нём, от осознания того, как близко мы были друг к другу. Взгляд отводить никто не собирался. Сначала я приподняла бровь, будто поймала его на чём-то противозаконном, затем улыбнулась и кивнула, как признание: «я рада тебя видеть». Он ответил мне легким движением головы, но потом просто задёрнул штору. Всё. Я докурила и бросила окурок в пыль. — Ну да. Хренов символ нации, мать твою, — пробормотала я, но внутри тоненькая иголка разочарования уже била по сердцу. И тут за моей спиной раздался женский голос — слишком бодрый для поздней ночи, слишком радостный для человека в военной форме и, честно говоря, слишком живой, чтобы не вызывать подозрений. — Джой Харт! Как я рада с вами познакомиться! Я дёрнулась так, как будто рядом что-то взорвалось. Передо мной стояла женщина лет тридцати с чем-то, в очках, с тем самым выражением на лице, как будто она только что изобрела новый вид взрывчатки. Позади неё маячил тот самый солдат, что пару минут назад обещал сообщить капитану о моём приходе. Сообщил, видимо. — Эм… — я нехотя поднялась с лавки, протянула руку и выдавила из себя что-то вежливое. — Очень приятно. — Меня зовут Ханджи Зое, — сообщила она с энтузиазмом. — Эрвин рассказывал, что вы хотите взять интервью и у меня тоже. — Всё верно. Вы у меня в списке. Но на сегодня запланирована беседа с капитаном Аккерманом. — А, капитан… — она замялась. — Он сейчас, ну… в отъезде. Кажется, в столице. Я прищурилась. Дело откровенно пахло хуем. Я ощущала себя человеком, которого пытаются наебать, и делают это без должного уважения к его интеллекту. — Любопытно, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Буквально пару минут назад я видела его в окне. Выглядел он вполне нормально. А самое главное — он здесь. Ханджи хихикнула слишком громко. — Наверное, показалось, — промямлила она, отводя взгляд. — Или он просто не хочет меня видеть? — уточнила я, сделав шаг ближе. Тишина повисла густая, с привкусом неловкости и чего-то ещё — может быть, стыда, может быть, усталости. Ханджи почесала висок, будто это поможет ей найти хоть сколько-нибудь правдоподобную отговорку. — Он действительно просил меня… поменяться с ним. Сказал, что не готов к интервью. Что пока не время. — Поменяться? Мы что, в школе? Это что, обмен заколками между подружками, если твоя не нравится? Или конфетами, если попался нелюбимый вкус? — Джой, — сказала она тихо, но с нажимом, — пойдёмте ко мне. Там хотя бы тепло, и никто не подслушивает. К тому же, у меня есть вино. В белой кружке с надписью «чай», — Ханджи довольно и заговорщически хихикнула. — Если оно сухое, — я пожала плечами, — Тогда идём. Кабинет Ханджи оказался неожиданно уютным в своей же захламлённости. Бумаги, банки с какой-то химической дрянью, чертежи, бутылки с мутной жидкостью, но всё это не отталкивало, а, наоборот, дышало жизнью. Такой, знаете, слегка прокисшей, с привкусом безумной алхимии. Я рухнула на стул, вытянула ноги вперёд и закурила. — Ты куришь в штабе? — спросила она с преувеличенным ужасом на лице, как актриса, играющая комедийную роль, но уже в следующую секунду открыла окно и махнула рукой. — Ладно, я тоже так делаю. Особенно когда Эрвин требует отчёт по экспедиции, а трупов больше, чем строк в таблице. Ничего, что я перешла на «ты»? Она достала вино. И не какую-нибудь кислятину из армейских запасов, а плотное, терпкое, с настоящим винным осадком. Я тут такого ещё не пила. Мы чокнулись. Я не стала говорить тост, мне, если честно, просто хотелось выпить. Сделаешь глоток — и будто легче дышать становится. — Всё нормально, — кивнула я. — Давай на «ты». Ну, рассказывай. Почему капитан Аккерман вдруг решил «поменяться»? — Думаю, ты его пугаешь, — задумчиво сказала Ханджи, вращая бокал. Я посмотрела на неё, как на сумасшедшую, но смех всё равно вырвался. — Я? Пугаю Леви? Это чем же — тем, что честно предложила проверить, насколько он хорош в постели? Я откровенно смеялась уже в голос, не могла остановиться. — Не без этого, — Ханджи усмехнулась и сделала глоток. — Но ты же понимаешь, дело не в женщинах. И даже не в твоём интервью. Думаю, ты для него — что-то новое. И он пока не понимает, что с этим делать. Поэтому выбрал держаться подальше. Я поморщилась. Всё это звучало как типичная попытка объяснить мужское бегство красивой метафорой. Но, чёрт возьми, это действительно было похоже на Леви. — Ладно, спрошу у него лично. Терпеть не могу неопределённость, — я докурила почти до фильтра, затянулась напоследок и задачу переформулировала. — Давай лучше о тебе. Кто ты, майор исследовательского бедлама? Она вздохнула, сняла очки, протёрла их краем мятой рубашки. Без них Ханджи выглядела моложе и даже почти уязвимой. — Я здесь десятый год. Представляешь? Почти одиннадцатый, если считать тот чёртов осенний призыв, когда на нас впервые вывалился десятиметровый ублюдок из-за деревьев. Я тогда подумала: «Если мы все умрём — я хотя бы хочу знать, что у него внутри». — Романтично, — хмыкнула я. — И слегка ебануто. — Спасибо, — усмехнулась она, подняв бокал в ответ. — Мне это часто говорят. Особенно Леви. Я посмотрела на неё сквозь дым новой сигареты, и увидела не майора, что строит из себя клоуна на собраниях, а женщину, которая когда-то поставила на кон всё. Даже право быть мягкой, да и быть женщиной в принципе. — Мы работали над классификацией. Типы, повадки, инстинкты. Я пыталась понять, можно ли говорить с титанами. Искала в их глазах хоть крупицу разума. И, знаешь… — она сделала резкий глоток. — Иногда казалось, будто он там есть. Где-то глубоко. — Может, потому что он там действительно есть, — пробормотала я, и перед глазами всплыл взгляд титана в тот самый день, когда гигант сожрал Марселя. — А впрочем, хер знает. Ханджи кивнула. И я поняла, что мы теперь говорим иначе, словно преодолели годы сближения между людьми за какой-то там сраный час. Я и Ханджи вдруг оказались на том уровне, где уже не прикрываешься сарказмом. — А у тебя был кто-нибудь? — спросила я. — Любовь? Эрвин? Может, Леви? Она замолчала. Крутила пустой бокал, будто в этом вращении должно было стереться то, что не сказано. — Были чувства, — наконец ответила она. — Но… я от них отказалась, сделала свой выбор и посвятила себя делу. Спасти человечество — звучит пафосно, да? А по факту — просто служу в разведке. Смотрю, как умирают лучшие в каждой вылазке, и понимаю: я уже не могу вложить любовь никуда, кроме как в отчёты. Ну, и может в эту грёбаную надежду. Я курила молча. Её слова оседали в моей голове как туман в поле по утру. В них я узнавала себя. — А кто ты? — вдруг спросила она. — Или просто притворяешься такой? — Я? — усмешка сама тронула мои губы. — Эта броня… — я провела пальцем по щеке. — Вся в трещинах. Поэтому я курю, пью и трахаюсь. Правда, с последним уже больше года как не складывается. — Почему? Полезное же дело, — Ханджи склонила голову, и я поняла, что она спрашивает не из праздного любопытства. — Потому что мой парень — очень опасный человек. И он… — я замялась. — В общем, он теперь далеко. — Понимаю… — сказала она и ничего больше не добавила. Наверное, решила, что он умер. Я не стала её разубеждать. Пусть думает, как хочет. Мы выпили до дна первую бутылку. Я вытерла губы тыльной стороной ладони, а Ханджи уже ловко откупоривала вторую, будто у неё под кроватью целый винный погреб на случай моральной капитуляции. Мне сразу стало понятно: утро нас ждёт тяжёлое, если оно вообще настанет, потому что ложиться мы, похоже, не собирались. — Иногда я думаю… — она провела пальцем по горлышку бутылки, будто вырисовывая контуры кого-то невидимого. — Как бы он выглядел. — Кто? — я медленно подняла глаза. — Мой ребёнок. Мальчик, наверное. Или девочка. С моими волосами, — усмехнулась она и приложила ладонь ко лбу, как будто отгоняла бред, — Кричал бы, наверное, как я. Разбрасывал всё подряд. И знал бы, как вскрыть титана, пока остальные в садике рисуют цветочки. Я не засмеялась, потому что её чувства были мне знакомы. Ханджи не может иметь детей, потому что сделала выбор, а я не могла — потому что выбор сделали за меня. Мне была знакома её боль, которую носят не в сердце, а в животе. Как пустой сосуд, в который ничего уже не положишь. — А потом его бы сожрали, — тихо сказала я. — Где-нибудь на вылазке...Или прямо за воротами, если снова рухнет стена. Ханджи посмотрела на меня и медленно закивала. — А ты бы хотела? Я сделала глоток. Потом ещё. Потом закурила. Уже не знаю, сколько я выкурила сигарет, но останавливаться не планировала. Дым уходил в потолок, а мне просто хотелось оттянуть момент ответа. — У меня нет выбора. Я не могу иметь детей. Да и… — я пожала плечами. — Я пустая, Ханджи. Как выгребная яма. Ни любви, ни прощения во мне нет. Только злость и зависимости. Так что, даже если бы и появился у меня ребёнок — я бы ничего не смогла ему дать. Ни-че-го-шень-ки. Она молча поставила бокал, а потом вдруг коснулась моей руки, возможно, из жалости. — Ты живая, Джой. Живее, чем половина этих истуканов в мундирах. Просто ты так обороняешься от мира вокруг себя. С одной стороны правильно, конечно. Слишком много зла вокруг. Ты боишься, что снова будет больно, — она откинулась на спинку стула и устало вздохнула, а потом вдруг воскликнула. — Я поняла! Этим ты мне напоминаешь Леви. И, наверное, он тоже видит в тебе родственную душу. — Леви… — я повторила его имя, а потом сделала глоток. Будто пыталась переварить осознание того, насколько глубоко в него погружаюсь. — У вас с ним много общего, — сказала она, и я замерла, ничего не отвечая. Мне было интересно, что следующее выдаст Ханджи. — У него есть сердце, Джой. Огромное и доброе, просто оно стало братской могилой. Сначала — его мать. Он был совсем ребёнком. Почти умер от голода в Подземном городе. Потом — его друзья. Девочка Изабель и мальчик Фарлан, которых он не успел спасти. А следом — каждый из тех, кого он хоронил в Разведкорпусе. Он клал их в землю. Одного за другим. И себя вместе с ними. Я молчала. Но, чёрт возьми, мне хорошо было известно, как это: хоронить себя по частям. — Он боится чувств, — продолжила Ханджи. — Боится, что если впустит кого-то снова, то обязательно потеряет. А потом уже не поднимется. Понимаешь? Я кивнула едва заметно. Всё внутри было словно забинтовано. Мне было... жаль капитана. — Мы говорили после твоей статьи, — сказала она. — Он считает, что в тебе есть… что-то. У меня вырвался смешок. Хриплый, сорвавшийся с натянутой струны. — Ханджи, да во мне нет ничего особенного. Я — сгусток злобы и задач, которые нужно добить по работе. — Как и Леви. — Я не уверена, что вообще умею любить. — Как и Леви. — Спорить с тобой бесполезно? — Абсолютно бесполезно, — она широко улыбнулась. — Но знаешь, он стал другим после визита в Митрас. Почти загадочным. Как будто что-то сдвинулось. Я закатила глаза. — Только если ты всё же решишь закрутить с ним роман — не разбей ему сердце, пожалуйста. Наш капитан и так не сахар, но если его сломать — жить с ним станет просто невыносимо. Я рассмеялась, но где-то в горле щекотало что-то солёное. «Не разбей сердце» — сказано так просто, а я ведь сама недавно в лагере говорила детям: не влюбляйтесь. Нам никак нельзя. Задача превыше всего. Ни дружба, ни чувства, ни желания — только Координата. Только цель. А теперь я вот сижу в штабе, пью с Ханджи вино и думаю, как бы самой не нарушить эти слова. Поэтому я ей не ответила. — Знаешь, что самое паршивое? — вдруг сказала она, наклоняясь ближе. — Я тебе завидую. — Прости, что? — я едва выговорила. — Ты — сильная, Ханджи. Гораздо сильнее меня. Чему тут завидовать? Она забрала из моей пачки сигарету, закурила, а потом хрипло рассмеялась. — Ты охренеть как хочешь жить нормально. И будешь, я уверена. Даже если пока не знаешь, как это сделать.

***

Ханджи была теплом. Не романтическим, как кто-то мог бы подумать, а человеческим. Тепло её колен через ткань, случайный локоть, задержавшийся у моего плеча дольше, чем нужно. Вино размывало границы моего тела, и я будто растворялась в этом ночном, пьяном покое. Впервые за долгое время мне не хотелось ни думать, ни бежать — лишь просто расслабиться. Но, как известно, хер там был. Я уже почти спала, когда почувствовала — не звук или мысль, — а нарастающую тревогу, граничащую с панической атакой. Это был страх.

— Ты даже не скучаешь по мне?

Слова звучали в моей голове, каждое я слышала чётко, словно их владелец сидел прямо передо мной. Секунда-другая — и сон вернул меня обратно, в Марлию. Обстановка вокруг была той же, что в моей квартире в Либерио. Я сидела за столом, а напротив — Зик. Он был одет в привычную для его домашнего образа белую майку, очки покоились на переносице, а в пальцах тлела сигарета — атрибут, без которого Йегера невозможно было представить. Всё как всегда. Всё так, как помнило моё подсознание. Я инстинктивно потянулась за вином.

— Разве ты не скучаешь по тому, как я держал тебя за шею и говорил, что ты — моя?

Я выдохнула так, словно могла этим прогнать его призрак. Мне нечего было ему сказать.

— Ты снова пьёшь, Джой. Что на этот раз? Не справляешься с тем, что стоишь на грани предательства?

Сердце забилось, меня парализовало. Я только смотрела на него, не могла закричать и не могла проснуться. Мне стало ясно. Он знает. Знает про капитана. Тело не слушалось, будто его сковали невидимые цепи. В голове крутилась одна мысль: «Если бы я могла — вернулась бы. Если бы знала — не поехала бы в эту проклятую миссию на остров». Но кого я этим пыталась успокоить? Правильно — себя. Чувство неизгладимой вины уже залезло ко мне под кожу. Я проснулась в чужой кровати. Первым, что почувствовала, был ужас, граничащий с паникой, вторым — сушняк. Голова гудела, язык прилип к нёбу, а тело категорически отказывалось вспоминать, как я сюда попала. Единственное, что знала наверняка, — рядом храпела Ханджи. В нижнем белье. У меня под боком. И у меня была только одна мысль: если мы переспали, мне нужно... нет, не нужно. Даже думать не смей, Джой. — Ханджи, — я толкнула её локтем. — Ханджи, твою мать. — Мммм? — протянула она, не открывая глаз. — Где попить? Я сейчас высохну, если срочно не напьюсь. — Кувшин, — промямлила она, тыкая пальцем куда-то в пространство комнаты. — А умывальник там в углу. Можешь туда же плеваться, если будет тошнить. Я поднялась. Ощущения были такие, как после ночной вылазки под дождём без плаща: всё липкое, всё тянет кожу. Сбросив рубашку, я наклонилась над умывальником, намочила голову и лицо, потом провела ладонями под мышками, стирая соль, пот и похмелье. Затем выхлебала весь кувшин до дна и, неожиданно для себя, решила — принесу Ханджи новый. Неожиданный приступ доброты к собутыльнику. Столовая напоминала ту, что в штабе Гарнизона: те же длинные скамьи, пар, клубящийся из кухни, утренний гул голосов, одинаково кислые лица. Но разница была во взглядах — человек десять уставились на меня так, будто я явилась на похороны в одном белье. Хотя именно так я и явилась. На мне болталась поношенная рубашка Ханджи, свою я надеть уже не могла, босые ноги, а белья как раз не имелось. В руке — кувшин, как у богини похмельного возмездия. Поймав на себе эти взгляды, я выпрямилась и прошла с тем самым достоинством, которое надеваешь, оказавшись в неловкой ситуации, но оставаясь человеком не из робких. — Где у вас тут воду взять? — спросила я у парней за одним из крайних к кухне столов. — Для майора Ханджи. У неё встреча с журналистом. — Или с похмельем, — отозвался знакомый голос за спиной. Я обернулась. — Капитан, — выдохнула я. Он стоял у прохода между столами — ровный, спокойный, как будто уже час ждал, пока я закончу свой утренний спектакль с кувшином. — Это вы, — добавила я, на всякий случай. Вдруг он забыл. — А это вы, Радость, — ответил он сухо, но взгляд задержался на мне чуть дольше. Наверное, из-за рубашки Ханджи — не застёгнутой до конца и пахнущей ею и мной вперемешку. Я не отвела глаз, лишь скользнула коротким взглядом на кружку в его руках. Чай в ней пах восьмичасовым сном, которого у меня не было. — Можно? — я кивнула на кружку. Он замешкался: посмотрел на тонкие струйки пара, поднимавшиеся вверх, а затем молча протянул кружку мне. Его пальцы были чуть прохладны, мои же дрожали в похмельном треморе. Я сделала глоток, стараясь не отрывать взгляда от Леви, будто пила не чай, а его внимание. В это же время по залу столовой разливался полушёпот, но и мне, и Аккерману было всё равно. — Спасибо, капитан, — я направилась к выходу с особым достоинством, неся в одной руке кувшин для Ханджи, а в другой — его кружку. — Джой, — он окликнул меня низко и глухо, почти как команду. Я обернулась, откинув движением головы прядь со лба. — М-м? — Зайдёте ко мне? Сегодня. Или завтра. Когда будете… менее заняты. — Передумали меня избегать? — Ханджи проболталась? — он чуть усмехнулся, но тут же вернулся к сухому тону. — И да, я не в восторге от вашей пьянки. Вы в военном штабе, а не в притоне. — Ещё бы она не проболталась. Три бутылки в нас вошли, как вода в сухую землю. А насчёт пьянки...вам не похрен? Гул в столовой стал громче, но я продолжала его игнорировать. Леви прищурился, сложив руки на груди, однако в его глазах блестело что-то даже игривое. — Похрен, — он усмехнулся. — Но воздух вокруг вас такой, что топор повесить можно. Я улыбнулась, не зная, заметил ли он мой внутренний трепет. В глубине меня плескалась дрожь, расползавшаяся от солнечного сплетения ниже — туда, где начиналась жажда другого рода. — Зайду, — сказала я, сделав глоток чая. Горячая жидкость царапнула горло. — Если не передумаете. — Не передумаю. И он ушёл. А я осталась посреди столовой — босая, с кувшином в одной руке и его кружкой в другой, в висках бил пульс, пальцы дрожали, между бёдрами — тоже. Солдаты Разведкорпуса ещё долго будут обсуждать эту сцену, шушукаясь в коридорах и во дворе. А мне, чёрт возьми, снова захотелось воды. И его. Капитана Леви Аккермана.