Два брата

      Лукас Спенсер Ритвельд выдохнул, на мгновение зажмурившись. Стало легче — по крайней мере, пропало ежедневное желание окунуть лицо в ближайший водоём и утопиться.       Оказывается, иногда полезно пойти поработать в поле одному, потому что:       а) за Казом тогда кто-то присмотрит.       б) Джорди не устроит сотые похороны его нервной системе.       в) и вообще, мир внезапно становился добрее.       Даже ворон, который обычно орал ему в ухо с утра до вечера, пока он работал, сегодня смолк. Видимо, тоже решил дать Лукасу заслуженный выходной, или же неожиданно подавился червяком — в любом случае, приятная мелочь.       Неподалёку от дома он напрягся. То, что ферма всё ещё стояла — уже хорошо, если учесть, что сегодня он оставил её на попечение Джорди, но вот царившее вокруг спокойствие вызывало у Лукаса тревогу. Ничего не дымилось, не шаталось, из окон не вырывались обвинительные «оно само!».       По теории вероятности, катастрофа либо уже произошла, либо дожидалась его возвращения, чтобы произойти с эффектом присутствия.       «Интересно, они живы? — про себя хмыкнул Лукас, осторожно ступая по редким теням деревьев. — Или их просто размазало по стенам и потому не слышно?»       Несколькими шагами он беспокойно обошёл двор.       Всё как обычно: куры клевали зерно, Лютик прятался в зарослях и вылизывался, а пичужки облюбовали невысокое деревце на ферме Ритвельдов.       Может, в этом и заключалась проблема. Оставь он дома только Каза, то это самое «всё как обычно» Лукаса нисколько бы не смутило.       Вот только он оставил тут ещё и Джорди, лучший пример пока ещё мелкомасштабной тирании, что означало, что «как обычно» априори не могло быть.       Он опасливо ткнул пальцем по двери, на что та заскрипела и медленно открылась. Лукас с замиранием сердца приготовился ко взрыву, к брызгам субстанцией неведомого происхождения, к атаке диких шершней и прочей нечисти, которая только существовала. Как минимум — к тихому и предостерегающему «па, ты только не злись, но…».       Набрав в лёгкие воздуха, он мужественно шагнул в дом и прошёл по коридору.       Катастрофы никакой так и не произошло, ферма не взорвалась, вселенную не расщепило на атомы, молекулы и прочую химическую чертовщину, а этот самый пример пока ещё мелкомасштабной тирании обнаружился в гостиной.       И ладно ещё то, что он умудрился солнечные очки надеть дома. Ему, как ребёнку, простительно это позёрство.       Лукаса больше интересовали крюге, которые он в это время считал с таким увлечением, что не обратил внимания на его приход. Вернее, то, откуда они у него вообще взялись.       — Джорди, — прокашлялся в кулак глава семьи, — откуда у тебя эти деньги?       Джорди не спешил с ответом. Он сложил купюры и поправил их, да с такими аккуратностью и важностью, будто не пару помятых бумажек считал, а целую стопку крюге.       Наконец покончив с основополагающим занятием любого керчийца, Джорди с артистичной усталостью плюхнулся на спинку стула и приопустил очки, чтобы посмотреть на вернувшегося отца.       — Я решил начать бизнес. Чем раньше, тем лучше. Вот, пап, смотри, уже и прибыль есть, — воскликнул он таким чинным тоном, будто уже заработал всей семье на трёхкомнатную квартиру в Кеттердаме и пару кораблей, а не на три полупустые булки из ближайшей пекарни.       Выдохнув с облегчением, Лукас с пониманием дела кивнул.       — Ах, ну раз бизнесом решил заняться… — поощрил он трудолюбие сына и мягко улыбнулся, как вдруг снова посерьёзнел, даже залепил некогда добродушное лицо маской взрослого хладнокровия. — Таки откуда у тебя деньги?       Джорди пару раз заботливо погладил купюры.       Лукас же сглотнул, но попытался отвадить от себя мысли о худшем.       Может, зря он так наговаривал на него и старший сын всё же нашёл способ честно заработать? К примеру, продавал свои рисунки, помогал кому-то на рынке или ещё что-то подобное.       Но Лукас упрямо цеплялся за надежду, представлял, как законопослушный и вдохновлённый сын откроет лавку у ворот фермы и примется продавать хлеб, варенье, улыбаться прохожим.       Красивая же картина, вполне мирная.       Слишком мирная. Просто потому, что где Джорди, там дым, шорох, перья, летящие предметы и соседи, держащие мелкого разбойника за руку и требующие объяснений.       И Джорди, снова повернувшийся к отцу, поспешил это подтвердить:       — А там сулийский караван проходил мимо нас.       — И? — осторожно уточнил напрягшийся Лукас, хотя внутренне уже принялся молиться всем известным и неизвестным богам.       Так, стоп.       А где Каз?       Ответ на ещё не прозвучавший вопрос пришёл сам:       — Я им Каза продал.

* * *

      После вылазки в сад госпожи Рейнерс и кражи абрикосов Джорди пообещал себе, что когда-нибудь продаст Каза сулийскому каравану. Желательно с инструкцией по правильному обращению и без возможности вернуть обратно.       Через минуту, правда, он отмахнулся от этой затеи: жаль сулийцев обрекать на такую участь, да и без братика ему будет слишком скучно жить.       Однако пару дней спустя Каз умудрился в который раз сплести его нервы в макраме, да так, что Джорди почувствовал себя выжатым лимоном (да ещё и после этого ему пожаловались, что лимонад этот, видите ли, кислый!). Как по воле судьбы, на горизонте вскоре объявилась шеренга силуэтов, неторопливо шедшая на запад, а, узнав в них сулийский караван, старший брат понял: мир всё-таки предлагал обмен, а отказываться от этого как-то невежливо, даже если сулийцы шли мирно и невозмутимо, не догадываясь, что вот-вот приобретут Каза и утеряют всякое подобие душевного — и психического — равновесия.       «Ну всё, шкет, доигрался», — подумал сердитый Джорди, потащив брата за руку.       Произошедшее после, пожалуй, надо было прозвать исторической сделкой на все века.       — Вот, пожалуйста, продаю, — миролюбиво произнёс он, подвигая немо вылупившегося на караван Каза вперёд.       Сулийцы так и стояли, непонимающе смотря на них и явно размышляя над тем, правильно ли они вообще поняли ситуацию.       Женщина впереди — возможно, вождь лагеря — поочередно переводила со старшего брата взгляд аки «ты идиот?» на младшего аки «что ты вообще такое?». Она таращилась на Каза, который в свою очередь выпучил глаза на неё, и в конце концов с прищуром ткнула пальцем в его щеку. Не сдвинувшийся с места Каз издал тихое «ой», а Джорди аккуратно боднул его локтем. Глупый, товар же надо проверить на качество, а он со своим «ой»!       Теснившаяся позади неё сулийка сказала что-то на своём языке. Джорди не понял ни слова, но по интонации становилось ясно, что её что-то не устраивало.       И мутные зрачки вождя хищно сверкнули, как только её взор остановился на старшем из братьев.       — Продаёшь? — с пугающей мерзлотой в голосе спросила она на почти идеальном керчийском. — Про сулийцев и так поговаривают, что мы воруем и едим детей, а ты предлагаешь нам купить этого мальчика?       — Но вы же не собираетесь его есть, — парировал заулыбавшийся Джорди. — Там и есть нечего. Шестилетка же, одни кости. Да, Каз?       Каз активно закивал, явно не воодушевившись перспективой быть съеденным.       Однако тёмные губы старшей сулийки всё равно придирчиво скривились, когда она снова посмотрела на мальчишку.       — И зачем он нам? Какой от него прок будет? — задала она вполне резонный вопрос.       — Я знаю, что продаю. Я жил с ним целых шесть лет, — гордо провозгласил Джорди, приобняв младшего брата за плечо. — Он как домашняя зверушка. Как попугай.       — Почему попугай? — возмутился наконец заговоривший Каз.       — Ну хорошо-хорошо. Как собачка, — поспешил исправиться старший. — Как весёлый щенок ретривера: требует внимания, плохо поддаётся дрессировке, но зато мебель не грызёт. И на цепь сажать не надо. Ну, иногда всё-таки лучше сажать, когда он бесится.       Каз испуганно посмотрел на вождя и быстро-быстро покачал головой.       Явно устав от лепета Джорди, немолодая сулийка шумно вздохнула и протянула к предлагаемому товару руку. Дряблая бронзовая ладонь прошелестела по маленьким волнам, венчавшим макушку Каза, взъерошила и тут же пригладила их. Каз же вздрогнул от этого прикосновения: пальцы касались его мягко, с лаской, которую он получал от отца, далёкого дядюшки, но ещё ни разу от представителей противоположного пола.       В какой-то момент вождь кивнула самой себе.       — Маленький, — подметила она, и несмотря на сохранившее строгость выражение лица что-то тёплое, едва ли не материнское проскочило в том слове. — Равкианские сулийцы против чужаков среди себе подобных, но наши шуханские собратья поговаривают, что каравану нужен живой талисман, чтобы Святые приглядывали за нами через него и чтобы по пути мы не ссорились с ветром. Он подходит: маленький и нелепый. Ветер не будет искать с ним распрей.       Она в который раз посмотрела на Джорди и выпрямилась, напоминая стрелу, ещё не пустившуюся в полёт.       — Сколько ты хочешь за него?       — Десять крюге, — улыбчиво отрапортовал старший брат, довольный удачной сделкой.       Ахнув, Каз поспешил повернуться к нему.       — Я стою больше! — выпалил он, возмущённый ценой.       — Ой, ну ла-а-а-адно. Давайте семьдесят. Возврату не подлежит. Периодически орёт, считает себя центром вселенной, зато отлично развивает и тренирует терпение и выдержку. И ещё, — добавил Джорди, когда ему уже протянули пару смятых купюр, и неожиданно для всех смягчился: — Приглядывайте за ним… как можно лучше. И обнимайте, когда начнётся гроза. Не хочу, чтобы он пострадал или боялся без меня.       — Не переживай, — неизменно-ровно уняла его тревоги взрослая сулийка, взяв Каза за маленькую ладонь. — Мы защищаем свои инвестиции.       — Я инвестиция? — удивлённо хмыкнул обратившийся к брату Каз, когда его вели к каравану.       — Да, Каз, — подтвердил машущий ему на прощание Джорди. — И помни: ты стоил семьдесят крюге! Поэтому будь хорошей инвестицией!       — Я буду лучшей инвестицией! А что такое «инвестиция»? — последнее уже было адресовано вождю, который вёл его далеко от того места, где он был продан.       Ответа Джорди, правда, не услышал, потому что поспешил вернуться домой со своим первым денежным уловом.

* * *

      Что бы это слово ни означало, а инвестицией он явно был плохой, потому что Казу до одури скучно.       Кетура, вождь каравана, оставила его там, где они разбили лагерь, и сразу же удалилась по своим делам, оставив мальчишку развлекать себя в одиночку. Остальные взрослые, не разделившие идеи своего главаря, всё-таки последовали её примеру. Дети среди них, конечно, тоже были, и почти все его ровесники, но они либо общались на сулийском, которого Каз не понимал, либо предпочитали играть только с себе подобными и не тратить время на чужака.       Каз насупился обиженным воробышком. Противный Джорди! Если бы он знал, что быть инвестицией так скучно, то ни за что бы не согласился!       «А меня и не спрашивали», — обиженно напомнил он себе в уме.       О потраченных на него семидесяти крюге Каз вспомнил с тоскливым вздохом. Деньги ведь отдали за него, а сладостей на них купит Джорди только себе! Может, это он так за абрикосы ему мстил? Но ведь Каз не знал, что брат тоже их хотел! Он думал, что Джорди ради него всё это затеял, поэтому и лопал их на дереве сварливой старой соседки вместо того, чтобы собирать фрукты.       — Буп! — весело произнёс кто-то рядом, ткнув его в щеку.       Каз зарделся и обхватил лицо ладонями, приложив немало усилий, чтобы не брякнуть грубой просьбой перестать трогать его щёки.       Он повернулся, чтобы запечатлеть, кто ворвался в его личное пространство и помешал ему метаться в унынии. Обнаружил Каз черноволосую девчонку, склонившуюся к нему, оглядывающую задумчиво, будто впервые видела керчийского светлокожего мальчика. Неудивительно, что она так тщательно его рассматривала: Каз и сам никогда не видел людей, чья кожа так напоминала бы карамель, которую готовили для детей на редких ярмарках.       Усмехнувшись, девчушка склонила набок голову, напоминая утончённую изящную птичку.       — Чего грустишь? — миролюбиво поинтересовалась она.       — Да я… я… — протянул Каз, уныло обведя взглядом взрыхленную землю под собой, и тяжело вздохнул. — Мне скучно просто. Я вашего языка не понимаю, ещё и остальные дети со мной не хотят играть.       — Давай тогда я с тобой поиграю, — радостно предложила девчонка, на что Каз мигом оживился. — Тебе ведь тоже шесть, да? Я слышала, как тот работорговец это сказал.       — Это не работорговец. Это мой старший брат.       — Оу, — сорвалось с неё, как вдруг малышка прокашлялась, точно посчитав свою реакцию немного бестактной. — Ну и ладно! — отрезала она, тряхнув головой, из-за чего её толстая косичка на миг взмыла и с глухим шлепком улеглась на тонкое плечико. — С нами тебе будет намного лучше.       — Мм, — промычал Каз, явно не соглашаясь с этим утверждением.       — Вот, — произнесла она, и тогда же отвернулась от него, чтобы через пару секунд снова повернуться и протянуть ему маленький пакетик чего-то сладко пахнущего. — Вот, попробуй. Тебе понравится.       Каз заглянул внутрь, тут же обнаружив горсть маленьких ромбиков, напоминающих липкие кусочки слоёного пирога. Про липкость он, впрочем, угадал: стоило ему взяться за один такой кусок, как пальцы испачкались чем-то, что, кажется, было мёдом.       Он в сулийском караване недолго, но уже скучал по керчийским сладостям. Каз представил, сколько вафель, ирисок, пастилы и конфет с айвовой пастой купит Джорди на те семьдесят крюге, которые караван выручил за него, и в сердце проскользнула не по-детски чёрная зависть. Вот бы хоть одна такая конфета оказалась очень-очень просрочена и брат пожалел о своём поступке, хватаясь за возмущенно урчащий живот.       Каз запустил один ромбик в рот, пожевал без интереса… и замер в эйфории.       Это лучше всех вафель, которые он только пробовал!       — Это называется пахлава, — пояснила девочка, передав ему пакет, пока Каз хрустел мелкими орешками, спрятанными за слоями тонкого медового теста.       Это лучше не только вафель, а всей керчийской кондитерской. Ни одна ириска и рядом не стояла с этим шедевром, ни одна айвовая конфета или шоколадная булочка из любой пекарни, в которой ему приходилось побывать!       Каз завороженно посмотрел на ту, которая помогла ему ощутить этот непревзойдённый вкус, и его глаза загорелись.       — Я вырасту и выйду за тебя, чтобы ты готовила мне это каждый день, — клятвенно пообещал он, ни на секунду не усомнившись в своём решении.       — Но это не я готовила, а моя мама, — возразила маленькая сулийка, мотнув головой в сторону занимавшейся рукоделием матери.       — А, — только и ответил Каз, выйдя из столь эйфорического состояния, но в то же мгновение снова посерьёзнел, именно так, как мог сделать это ребёнок, и возразил: — Тогда она научит тебя это готовить, чтобы ты потом готовила её мне, и мы будем жить счастливо с пахлавой. Согласна?       — Да! — счастливо провозгласила малышка, обняв его за шею. — Надо тогда тебе поменять фамилию, чтобы ты стал настоящим сулийцем. Ты хочешь быть Шармой или Сингхом? Тебя ведь Каз зовут, да? Каз Сингх — звучит. А ты…       Каз любовно зарылся лицом в плечо своей невесты.       «Хорошо быть инвестицией», — блаженно подумал он, прикрыв глаза и поблагодарив Джорди за то, что он продал его в такой хороший караван.       Казу нравились сулийцы: и сладости у них что надо, и сами они были такими тёмными, молочно-кофейными, напоминающими ожившие карамельки. Вот земенцы, к примеру, напоминали ему горелый пирог, который они с Джорди попытались приготовить и из-за которого чуть не сожгли кухню, поэтому земенок в качестве жён Каз не стал бы разглядывать. Ну вот кому в здравом уме будет приятно смотреть на свою жену и вспоминать подгоревшее тесто?       Надо распланировать будущую свадьбу! Детей у них будет двое… нет, трое! Нет, семь! Как заботливый родитель, он подарит каждому музыкальный инструмент — желательно барабаны — и отправит поиграть к дяде Джорди.       Так на округу опустились первые зачатки вечера. Вождь обратилась к лагерю на сулийском, оповестив о чём-то, а его невеста перевела коротко: «каравану пора двигаться дальше».       Вот только этого так и не случилось. Вернее, если и случилось, то Каз не увидел.       Потому что караван задерживался, а когда он повернул голову, чтобы понять, в чём причина, то с удивлением заметил Кетуру, упершую руки в бока, пока с ней о чём-то экспрессивно переговаривал его папа.       — Пап! — воскликнул счастливый Каз, помахав рукой. — Пап, я выхожу замуж!       Лукас повернулся к нему, застыв, будто не знал, какие действия предпринять. В следующую секунду он сорвался с места, схватил охнувшего сына и, закинув на плечо, со скоростью света понёсся под верещание Кетуры.       Как, впрочем, и всего остального каравана, который побежал за «похитителем».       — Верните его!       — Мы за него заплатили!       — Мы отдали семьдесят крюге за мальчишку!       — Быстро отдайте нам его обратно!       — Каз! — кричала его невеста, бежавшая едва ли не быстрее всех в попытках догнать своего украденного жениха.       — Адира! — воскликнул мальчик, вытянув руку, словно пытаясь дотянуться до неё, что, увы, было невозможно. — Мы ещё обязательно встретимся! Если кто-нибудь ещё возьмёт тебя в жёны, плюнь ему в пахлаву!       — Я буду ждать тебя! — едва ли не расплакалась Адира, прервав бег.       Когда она была уже достаточно далеко, когда папа отбежал на такое расстояние, что шансов воссоединиться не осталось, Каз обреченно послал ей воздушный поцелуй.       Сколько караван так гнался за ними — он не знал, не мог вычислить, но по ощущениям беготня длилась целую вечность, тысячу лет. До тех пор, пока утомившаяся от погони Кетура не выдержала, не провозгласила что-то на сулийском, после чего лагерь, в последний раз уничижительно посмотрев на похитившего их талисман Лукаса, вернулся обратно. Каз даже омрачился и немного обиделся от такого исхода. Неужели он не настолько хорошая инвестиция, чтобы побегать за ним чуть подольше?       Спустя пару минут на ферме Ритвельдов, прямо у украшенного пёстрыми цветами неба крыльца, доносились всхлипы и шмыганья. У Каза беззастенчиво-громкие и горькие, у Джорди — тихие и оскорблённые из-за нагоняя, которые он получил от отца.       — Нельзя продавать Каза! Нельзя! — яростно чеканил Лукас, вскинув руки.       — Да почему нельзя?! — взъелся недовольный руганью Джорди. — Все в нашей деревне что-то продают: госпожа Дикман молоко и пряжу, господин Ван Бюррен — картошку, а как я решил продать Каза, то мне сразу подзатыльник! Он же тоже как семейный продукт!       — Какой ещё семейный продукт, Джорди?!       — Эксклюзивный, — как ни в чём не бывало ответил старший сын, как будто это что-то само собой разумеющееся. — Он же один такой.       — Это не повод его продавать!       — Но я продал его с душой, — возразил задетый Джорди. — И вообще, я очень ловко цену выбил. Сначала предложил десять, а потом передумал и повысил до семидесяти. Во мне уже настоящая керчийская жилка бьётся!       — Это я сказал, что стою дороже! Ты бы меня так и продал за десять крюге! — оскорблённо прохныкал Каз, вытирая покрасневшие от слёз глаза.       Лукас прорычал что-то от отчаяния, зарывшись пальцами во взъерошенные вороные волосы.       — Я бы лучше сам продался, чем смотрел, как кто-то из вас превращает семью в базар.       — Па, извини, но ты уже не такой молодой. За тебя бы много не дали, — без намёка на раскаяние подметил Джорди, не придавая значения укоризне во взгляде отца. — А Каз молодой, свежий. За него потому и дали больше.       — Джорди, ты хоть понимаешь, что сделал? Да если я бы его вовремя не нашёл, Каза бы забрали навсегда! — снова взъелся глава семейства.       — Ну не забрали же, — невозмутимо пожал плечами старший.       — А могли! Они за ним полдеревни бежали!       — Правда? — недоверчиво уточнил Джорди, после чего улыбнулся и вновь боднул заплаканного Каза локтем. — Ты очень ценная инвестиция, братишка.       Лукас хлопнул себя ладонью по лбу, поняв, что сын так ничего и не осознал.       — Если ты вдруг решишь снова заняться продажей семьи… то лучше тебе не знать, что я с тобой сделаю, — с острасткой предостерёг его старший Ритвельд, сузив тёмно-карие глаза. — Сулийцы, к твоему сведению, остались и без денег, и без Каза, что очень нечестно для керчийцев, поэтому твои семьдесят крюге я конфискую.       Потрясенный такой новостью, Джорди раззявил рот и ещё долго не мог ничего сказать в ответ на такой вердикт.       — Нечестно! — взъелся он, просеменив за устало бредущим в дом отцом. — Это я их заработал, а потратишь ты! Ты мог вернуть деньги обратно каравану, но оставляешь себе!       Но под куполом пристального и убийственного взора Лукаса Джорди поспешил умолкнуть и остепениться.       Только шаги отца растворились в небытии, как крыльцо накрыло тщедушной тишиной, в которую вплелись стрекотания притаившихся кузнечиков и остатки родительского гнева. Кто бы мог подумать! Он развил в себе истинно-керчийский предпринимательский талант, а папа взял и так жестоко превратил его в пыль. Подумаешь, продал не мешок картошки, а Каза. Не велика же разница, да и товар вроде как был не против, чтобы его кому-то отдали! Тем более, ничего страшного же не случилось: мама оправится наконец-то, вернётся, и тогда Джорди не только похвастается ей своими талантами, а попросит сестрёнку.       Покачав головой, он опустился на пару ступеней и сел со шмыгающим носом Казом. Тот так и вытирал рукавом лицо, покрасневшее и промокшее от слёз.       — Чего хнычешь? — простодушно обратился к нему Джорди, будто для галочки, как вдруг встрепенулся и уточнил так, точно вот-вот отправится мстить: — Тебя что, обижали там?       Каз покачал головой, всё ещё не смотря на брата.       — У меня там была невеста, — ответил он с горечью.       — А, так это слёзы счастья, — усмехнулся вновь поменявшийся в лице Джорди. — Считай, что тебя из рабства вытащили.       — Я должен был выйти замуж за неё! — в сердцах воскликнул поднявший на него красные глаза Каз.       — Жениться, Каз. Ты же не девочка, чтобы замуж выходить, — устало поправил старший.       — Жениться, выходить замуж — без разницы, — недовольно буркнул мальчик, раздосадованный тем, что из всего его опуса брат обращал внимание на такую мелочь. — Она там осталась одна, ждёт меня. Я же обещал, что вернусь, и тогда она обязательно станет моей женой. Мы ещё решили семерых детей завести.       — Семерых…?       — Да! — энергично закивал Каз, вскинув руки, как бы показывая: «вот столько у тебя было бы племянников!». — Я бы подарил им барабаны и отправил к тебе. Всех за раз.       Посеревшее лицо Джорди так и говорило ему, какого мнения он был об этой воистину гениальной идее.       Каз же, тягостно вздохнув, съёжился на том крылечке и тоскливо посмотрел на песочную гладь, по которой сновала тонкая вереница муравьёв.       — Она так похожа на карамельку. Мне даже хотелось её укусить, — запричитал он, всё ещё отягощенный разрывом и надеющийся, что однажды путь приведёт его обратно к невесте. — Ещё и такими вкусными ромбиками меня угостила. Пахлава называется. Намного вкуснее наших вафель и пастилы, но мне надо теперь искать сулийку, чтобы её снова попробовать.       — Так можно купить её.       — Кого? — удивился Каз, посмотрев на брата широко выпученными глазами. — Сулийку?       — Пахлаву, Каз…