В пепел | На краю рассвета

***

Трудно выразить словами, что я ощущаю рядом с ней. Я ненавижу ее за ту нежность, которую она мне дает, за слабость, с которой сталкиваюсь каждый раз, когда смотрю ей в глаза. Это ненависть, которая разрывает меня изнутри, ведь я ненавижу ее за себя, за то, что не могу просто уйти и остаться один, ни к кому больше не привязываться, никого не любить. Я пытался бежать сотни раз, от всего этого, от нее, но всякий раз, укладываясь спать, осознаю одну простую истину… Завтра снова настанет, еще один серый день, который еле вытащит нас из объятий сна. Это еще один день, который просто будет длиться, но я точно знаю — так не всегда будет. Настанет день, когда мы проснемся совсем в другом месте, посреди заброшенных, омертвевших идей и угасших душ. Вижу людей вокруг, похожих на амеб, с пустыми взглядами, погруженных в бессмысленные действия. Они бродят, раздавливая собственные надежды и мысли, как грязь под подошвами. И это говорит мне о том, что ночь вновь сменится днем, и ничего не изменится. Я тоже еле иду, качаюсь, задыхаясь на каждом шагу, как догорающий огарок сигареты. Ничего не осталось, что бы могло держать меня здесь. Я не под чем — ты не при чем, но мне все еще хочется, чтобы ты поняла меня, прочитала все мои мысли до того, как станет слишком поздно. Твой взгляд способен видеть сквозь пустоту, ты всегда могла разглядеть то, чего не замечали другие. Просто вдохни меня, пропусти через себя, и дай мне почувствовать, что хотя бы между нами что-то осталось. Пусть холодный дождь смоет с нас все лишнее, оставив только нас. Пусть каждый миг запечатлеется в нашей памяти, словно это был наш первый раз. Все вокруг замирает, как будто даже лампа погасла только для нас, словно понимает, что это — больше, чем просто момент. Это миг, который на грани. И завтра снова наступит день, который вытянет нас из сна. Мы продолжим быть здесь, но я точно знаю, что не вечно. Настанет момент, когда мы не проснемся в привычном мире, когда все исчезнет. Мы окажемся посреди заброшенных мыслей и утерянных душ, среди разбитых надежд, и этот день станет концом всего. Это конец, который нам уготован.

***

— Вики, прошу тебя, — Дино продолжал, его голос стал мягче, полон надежды и боли. — Я осознал, что без тебя моя жизнь пуста. Я хочу провести с тобой остаток своих дней, пока этот мир не разрушится под натиском сил Всадников и Матери Жизни. Мы могли бы снова быть счастливы, как когда-то. Я сделаю все, чтобы ты больше не страдала. Когда Дино закончил свои слова, на мгновение мне показалось, что весь мир застыл. Казалось, все вокруг исчезло, и осталось лишь его лицо, полное мольбы, и глаза, полные боли. Но едва я успела осознать глубину его признания, я почувствовала, как мрачная тень Мальбонте начала заволакивать все вокруг. Он стоял, готовый крушить, словно раскаленный Цербер, скованный только моей рукой и взглядом, направленным на него — цепью, которой я едва удерживала его ярость. И в этот момент мощный голос Матери Жизни прорезал эту гнетущую тишину. — Тишина. Земля вздрогнула, будто под ударами молота, и все собравшиеся ощутили себя песчинками перед ее абсолютной силой. Матерь Жизни смотрела на нас с презрением, и ее слова пронзали нас, будто ядовитые стрелы, разрывая на части. — Дети мои, если вы до сих пор не поняли, то ваши души столкнулись с концом света, а вы все равно погрязли в своих низменных драматичных страданиях. Неужели вы не понимаете всю свою ничтожность и плачевность ситуации, в которой оказались?! — ее голос был спокойным, но в нем читалась всепоглощающая ярость. — Вы должны доказывать, что заслуживаете жизни, а не наоборот, заставлять меня уничтожить этот мир с истекшим сроком годности прямо в эту же секунду. Она перевела взгляд на меня, и я ощутила, как холодный ужас сковал мое сердце. — Ты — одна из таких причин, по которым этот мир больше не имеет права существовать в моей огромной Вселенной. Ее слова эхом отражались в моей голове, как удары колокола, и каждый их рикошет становился пронзительной болью. Я поняла, что должна действовать. Внутри меня возникло ощущение, что один неверный шаг, один вздох — и я погублю всех, кого любила. Я сделала шаг вперед, убрала руку Мальбонте со своей талии и, чуть ли не переступив через Дино, присела на одно колено перед Матерью Жизни. Мои ноги дрожали, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Склонив голову, я почувствовала, как вокруг нас сгустился ужасный холод. Я хотела принести себя в жертву, чтобы умилостивить ее. Если моя жизнь была причиной ее гнева, то пусть она заберет ее и оставит всех остальных в покое. Один миг, и я мысленно попрощалась с любимым и моим новорожденным сыном, готовая принести себя в жертву. Но не успела я открыть рот, как чья-то сильная рука крепко обхватила мою шею сзади, впиваясь пальцами в кожу. Меня согнули с силой, заставив прогнуться, и теперь я стояла на коленях, словно рабыня, не смеющая взглянуть в лицо своему хозяину. Пылающий стыд и унижение обожгли меня, но я не смела сопротивляться. — Госпожа, прошу Вас извинить инфантильное поведение этих двух несмышленых бессмертных, — раздался позади меня холодный, уверенный голос Мальбонте. Его тон был таким ледяным, что у меня перехватило дыхание. Я почувствовала, как он сильнее надавил на меня, словно демонстрируя свою полную власть. Сквозь слезы, затуманившие мне глаза, я увидела Дино, стоявшего неподалеку, все еще потрясенного и растерянного. Его лицо побледнело, но он сохранял взгляд, полный мольбы. Мальбонте, не медля ни секунды, бросил на него холодный взгляд, в котором не было ни тени сочувствия. Он медленно поднял руку и указал на Дино. — На колени, — его голос звучал властно, и в нем была угроза, которая не оставляла выбора. Дино, испытывая отчаяние и унижение, неохотно подчинился, его лицо искажалось болью. Он опустился на колени, а на меня снова накатила волна острого, разрывающего душу чувства стыда. Я видела, как он преклоняется, как мое прошлое, моя былая любовь оказывается под его властью. Мальбонте любил меня, но в тот момент он не простил Дино. Возможно, для него это было олицетворением его силы — силой заставить другого подчиниться его воле. Я попыталась шепотом молить о пощаде, но Мальбонте только сильнее сжал мою шею, заставив замолчать. — Нет, Вики. Сегодня никто не будет молить о прощении, — ледяной голос Мальбонте прорезал воздух. — Те, кто осмелился приблизиться к тебе, тем самым решив свою судьбу. Неожиданно Дино поднял голову, его глаза встретились с моими. В них было что-то до боли знакомое, что-то, что напоминало мне о прежних временах. Я почувствовала, как грудь защемило от тяжести, от боли, которой невозможно было выразить словами. Дино сделал один последний вздох, полный решимости и храбрости. Но в этот миг послышался резкий звук, и к горлу Дино прижали кинжал. Он не сопротивлялся, его глаза оставались спокойными, а в них читалась какая-то обреченность. Его взгляд был устремлен на меня, и я поняла, что он принимал свою судьбу, что он готов был пойти на это, чтобы искупить свою вину. Одним стремительным движением кинжал вспорол его горло, и Дино обмяк, его тело безвольно повалилось на землю. Кровь тонкой струйкой потекла по его шее, оставляя след на бледной коже. В тот миг, когда жизнь покинула тело Дино, что-то оборвалось внутри меня, словно невидимая нить, связывавшая меня с прошлым. Все светлое, что мы пережили вместе, все воспоминания о нашей юности, о беззаботных днях, разбилось вдребезги и растеклось по земле, как его кровь. Я чувствовала, как горечь сжигала мое сердце, как слезы горячими каплями падали на мое лицо, но позволить себе отчаяние я не могла. Все, что у меня оставалось — это Мальбонте, его холодный взгляд, как неприступная стена, которая сдерживала меня на грани безумия. И все же, за этой жестокостью, за этим бесчувственным обликом я знала — скрывалась забота, которая удерживала меня в этом мире. Я понимала, что своей выходкой Мальбонте не позволил мне озвучить Матери Жизни то, что я задумала. Он не мог позволить мне умереть, даже если спасение меня значило вновь вызвать мой гнев, мое непонимание, мою отрешенность и страх. Он мастерски перевел все так, что смерть Дино выглядела должным событием, а не простым воплощением ненависти, что столько лет таилось в его сердце. Голод все это время молча наблюдал, продолжая курить свою сигарету, и в его взгляде читалась безразличная насмешка. Ему, похоже, не имело значения, что произойдет дальше. Если мир погибнет, погибнут и Всадники. Только Матерь Жизни останется, и, возможно, именно этого Голод и жаждал, ведь вечное существование в этих условиях осточертело ему. Всадница Смерть, храня отстраненность, стояла неподалеку от Матери Жизни, неотрывно наблюдая за мной. Я ощущала ее взгляд каждой клеточкой тела, и это внушало страх. Она не делала ни одного движения, но в ее взгляде сквозило знание, что среди нас есть новорожденный бессмертный, способный положить конец этому миру. Мне казалось, что ее спокойствие несет предвестие конца. Матерь Жизни снова заговорила, и ее голос отозвался во мне тягучей, глухой болью. — От тебя слишком много проблем, дитя мое, — ее глаза впились в меня. — Я бы с удовольствием начала истребление всех существ с тебя, но есть две причины не делать этого. Первое — твоему ребенку нужна материнская любовь. Он только родился, но в нем уже бурлит мощь, которую мир еще не видел. Ваш сын, — она перевела взгляд на Мальбонте, затем снова на меня. — И второе, — добавила она, — здесь есть та, что убила моего сына. Матерь Жизни медленно повернулась, и ее взгляд остановился где-то вдали. Проследив за ее взглядом, я увидела, как из теней выступила Чума. Она шла с поклоном, ее лицо было спокойным, но в глазах застыло что-то похожее на вину. — Матерь… — Чума склонилась перед ней, словно отдавала дань почтения. — Ты убила Шепфу, своего брата и моего сына. Ты также причастна к смерти другого своего брата — Всадника Войны. Как ты посмела отнять жизнь у тех, кого создала я? — голос Матери был полон боли и гнева. Она обернулась ко мне, ее взгляд был непреклонен. — Я дам миру еще немного времени, позволю твоему ребенку пожить перед смертью с одним условием, — ее слова прозвучали, как приговор. Я вздрогнула, и страх наполнил меня, словно предчувствие беды. Мальбонте грубо поднял меня на ноги, его взгляд был жестким, как всегда, но в глубине его глаз я видела опасность, что скрывалась за его молчанием. — Слушаю вас, Матерь, — я старалась говорить уверенно, но голос дрожал, предвещая предстоящее. Матерь Жизни протянула руку и взяла у Чумы ее меч. С хладнокровной неспешностью она бросила его к моим ногам. Тяжелый металл, словно судьба, глухо ударился об землю. — Мою дочь, Чуму, можно убить лишь одним способом. Она питается силой отчаяния, — объяснила Матерь Жизни, и ее голос был спокоен. — Умереть ей суждено от надежды. И я знаю, дитя мое, что ты уже успела привязаться к ней, считала ее другом. Тебе кажется, что ее злость, ее жажда разрушения не могут поддаться такой эмоции, но ты ошибаешься. По ее глазам я поняла, что слова Матери Жизни — это не просто догадки. Чума действительно считала меня подругой, насколько ей это было дано. В ее взгляде, полном страха и боли, я увидела отражение доверия, которое она испытывала ко мне. Я чувствовала себя преданной, связанной с ней. — Убей, — холодно сказала Матерь Жизни, ее приказ был словно неизбежный рок. Мои пальцы затряслись, когда я наклонилась, чтобы поднять меч. Тяжесть этого клинка давила на меня, как тысяча бремен, заставляя сжать его крепче. Я посмотрела на Чуму, ее глаза полные отчаяния смотрели на меня. Впервые она выглядела уязвимой, беспомощной. Она стояла передо мной, без всякой защиты, и не пыталась даже отступить. В ее взгляде был страх, но и странное смирение, как будто она понимала, что ее судьба давно была предрешена. Пальцы дрожали, когда я, вся в напряжении, наклонилась за мечом. Клинок оказался неожиданно тяжелым, как будто в нем была сконцентрирована вся сила отчаяния и тьмы, что пронзала этот мир. Я сжала рукоять, чувствуя, как тянущая боль проникает в меня, и, посмотрев на Чуму, встретила ее взгляд, наполненный отчаянием и удивлением. Впервые она стояла передо мной беззащитная, словно ребенок, обнаживший свое сердце. Ее глаза, обычно такие холодные, вдруг стали отражением боли и одиночества, и в них я увидела себя — ту, кто вечно искала покоя и любви. Я глубоко задышала, рвано и прерывисто, и с каждым вдохом отравляла себя муками того, что мне предстояло сделать. Чума всегда была мне антагонистом, и все же, теперь, когда между нами остались только тишина и смерть, я не могла не признать, как глубоко она пробралась в мое сердце, как я сама привязалась к ней. Я видела ее, нелюбимую дочь, отброшенную и одинокую, которая изнывала от жажды тепла. Она просто хотела любви, хоть и искала ее в темноте, заведомо выбрав разрушение. Теперь ее истинная сущность, столь ранимая и обнаженная, смотрела на меня. Мое сердце оборвалось, и я закрыла глаза, чтобы не видеть ее горького смирения. Хотелось закричать, сказать, что я не смогу… Но грозный, резкий голос Мальбонте прорезал этот миг. — Делай. Его слова словно пронзили мое сознание. Веки мгновенно наполнились слезами, руки дрожали с неистовой силой, когда я, не видя ни слез, ни Чумы, сделала шаг вперед. Рывок. Клинок вошел в ее грудь, и я почувствовала, как что-то с невероятной тяжестью пронзило меня самой. Звук пронзил воздух, но это была не Чума. Это была я. Мой собственный, вырвавшийся из груди вопль отчаяния, так громко, что, казалось, все живое содрогнулось. Капли слез стекали по моему лицу, опускаясь на рукоять, и я почти молила ее о прощении, неслышно шепча в пустоту. Не было слов, чтобы выразить мое раскаяние, и каждое слово, произнесенное без звука, разбивалось о безмолвные стены пустоты, в которой ее душа погружалась в исчезновение. Ее взгляд, полный обиды и предательства, словно приговор, остановился на мне. Она не моргала, и ее отрешенное выражение, казалось, отражало саму суть непонимания. Я чувствовала, как жизнь медленно покидает ее тело, как ее сущность рассыпается в прах под тяжестью ее разрушенных надежд. В конце она словно просто обратилась в пепел — мимолетное исчезновение, столь далекое от всех ее былых разрушений. Мир исчез. Я слышала только свой собственный стон, заглушаемый слезами. Мои ноги подогнулись, силы покидали меня, и я бы упала, если бы не крепкие руки Мальбонте, что держали меня на месте, как каменные оковы, полные чужой боли и отчуждения. В его прикосновении не было ни капли заботы, ни единой нотки сочувствия — только холодная уверенность и жестокость. Он держал меня, как вещь, что была нужна только ему, и я ощущала эту ненависть, его вечную ярость, что сжигала все вокруг, словно огонь, готовый пожрать мир. И вновь заговорила Матерь Жизни, ее голос разорвал мое сознание. — Довольно, — сказала она, ее слова были мягкими, но полными власти. — Я дарую вам еще немного времени. Используйте его мудро. Я жду ваших оправданий, чтобы понять, почему я должна оставить вам ваш мир. В этот момент, словно разорвав небо, раздался пронзительный, протяжный крик ястреба, который, казалось, сотряс саму реальность. Все вокруг начало заволакиваться густым дымом, отравляя воздух едкой пеленой, как будто мир умирал в замедленном кадре, сгорая изнутри. Я зажмурилась, прикрывая лицо руками, отчаянно пытаясь не дышать этим ядом, но он, казалось, просачивался через поры, через кожу, поглощая все живое. В тот же миг я ощутила, как Мальбонте притянул меня к себе, пряча меня от этого адского дыма, заслоняя своим телом от смертельной опасности. Он держал меня крепко, сдавливая плечи так, что я едва могла пошевелиться. Его хватка была почти болезненной, но в ней чувствовалось и нечто другое — щит, который отделял меня от всего мира, когда мир сам сгорал в огне. Но эта защита обжигала не меньше, чем яд вокруг. Я забилась в его руках, пытаясь вырваться из железного захвата, пробить этот панцирь, который он пытался возвести вокруг меня. Бесполезно. Схватка с Мальбонте была беспощадной: его пальцы впились в мои запястья, и, словно предвкушая, что я все-таки сломлюсь, он прижал меня к себе еще сильнее, лишая возможности даже сопротивляться. — Успокойся, — его голос звучал тихо, но я чувствовала в нем жесткость и ярость. Он держал меня как пленницу, и я понимала, что он никогда не отпустит меня, что бы ни случилось. И я замерла, в безысходности, ощутив, как его холодные руки становятся единственным барьером между мной и этой смертельной тьмой. Вокруг нас бескрайняя пустота уступала темной, едва уловимой ауре чуждого мира, и когда, наконец, я открыла глаза, мы стояли посреди забытого измерения. Ландшафт вокруг был суров и угрюм — черные, как смоль, скалы поднимались к небу, искривленные, словно их сломали, а за ними тянулась бесконечная, мрачная равнина, из которой, казалось, ушла вся жизнь. На горизонте виднелись огненные всполохи, огоньки вечного света, который, умирая, оседал крошечными угольками на обгорелой земле. Все вокруг погружалось в густую тьму, и лишь фосфоресцирующие огоньки терялись в густых, обволакивающих клубах дыма, который оставался здесь будто бы навечно. Я глубоко вдохнула этот тяжелый, пропитанный смертью воздух, отчаянно пытаясь осознать происходящее, но легкие наполнялись тяжестью, и все вокруг сжималось, нависало, как бездушная тень. Мальбонте, в этом заброшенном краю, был моим единственным якорем, той самой тенью, которая и держала меня, и отравляла. Его холодное прикосновение к моим рукам, в этот момент, казалось, било меня сильнее, чем любой удар. Но он был здесь, он был рядом, и во всем этом хаосе я цеплялась за него, как за последнюю крошку надежды. Мальбонте, не выпуская меня из объятий, смотрел вдаль, на темный горизонт, где небо и земля сливались воедино, обожженные огнем. Я услышала его тихий, едва уловимый выдох и почувствовала, как он крепче притянул меня к себе, словно мы теперь были единственным, что оставалось в этом мире, исчезающем под гнетом времени. Тишина была оглушающей, но его голос внезапно прорезал ее, как гром среди ясного неба, и в этих словах звучала усталость. — Довольно, — прошептал он, обращая слова не столько ко мне, сколько к этому мертвому миру, словно требуя остановить весь этот хаос. Я почувствовала, как его рука медленно отпускает меня, оставляя легкий след на моей коже. Я сделала шаг назад, все еще не веря, что этот кошмар был реальным. Мы стояли одни среди заброшенного мира, и все, что было когда-то — надежда, страх, боль — медленно выгорало вместе с огнями, мерцающими на горизонте. Я стояла, как зачарованная, чувствуя на коже его прикосновение, которое исчезло, оставив после себя едва уловимую дрожь. Мальбонте, казалось, погрузился в свои мысли, и его лицо застыло в холодной маске, которую я уже видела раньше — той, что он надевал всякий раз, когда скрывал свои истинные чувства. Его взгляд метался по пустому горизонту, усталый и отрешенный, словно он сам был частью этого мира, давно разрушенного, но все еще удерживающего тень его сущности. Буря эмоций захлестнула меня, как только я встретилась с его взглядом. В этих глазах, которые были ледяными и в то же время кричали о безмолвной боли, я увидела, насколько он утомлен. Все те преграды, все стены, что он воздвиг вокруг себя, его жестокость — это все были лишь оковы, удерживавшие его от падения. Но при этом именно они делали его невыносимо далеким, опасным, недостижимым. Той самой силой, что спасала, но одновременно разбивала мое сердце. — Ты убил! — крик вырвался из меня, прежде чем я смогла остановиться. — Убил Дино! Почему?! Я бросилась к нему, заливаясь слезами, стараясь хоть как-то выплеснуть ту боль и гнев, что накопились внутри. Я била его по плечам, сжимая кулаки, чувствуя, как разрывается душа. — Он не виноват! Зачем было убивать его?! Он стоял неподвижно, позволяя мне изливать свой гнев, пока я снова и снова пыталась нанести ему удары. Но как только мои силы начали убывать, он тихо, но решительно перехватил мои руки, прижав их к себе, наклонился так близко, что его губы почти касались моих. — Хватит, — голос его был тих, но полон неоспоримой силы. — Ты тоже убила, — прошептал он, словно невидимая нить боли и упрека связала нас. И тут же я вспомнила Чуму. Глаза, полные ужаса и предательства, холодные пальцы, что дрожали, и ее взгляд, который я уже не могла забыть. Слезы вновь наполнили мои глаза. Шепфа, как же я устала от этого нескончаемого моря страданий, от боли, которая душит меня с каждым шагом. — Я не могу больше, Мальбонте… — выдохнула я, опираясь на него, не имея сил держаться самой. — Почему рядом с тобой всегда так невыносимо больно? Почему мне вечно приходится страдать, когда ты рядом? Я просто больше не выдержу… Опустив взгляд, я заметила кинжал, что висел у него на ремне, — тот самый, что вонзился в горло Дино, все еще покрытый его кровью. Воспоминание об этом моменте заставило меня сжаться, волна отвращения и страха прокатилась по телу. Это была последняя капля. Все, что я когда-либо чувствовала, превратилось в невыносимую тяжесть. Не раздумывая, я резко вырвала кинжал из ножен и, отступив на несколько шагов назад, подняла его к горлу. — Довольно! — выкрикнула я, ощущая, как лезвие холодит кожу. — С меня хватит мучений! Мальбонте остолбенел, его глаза широко раскрылись, и выражение его лица сменилось на нечто, что я раньше никогда не видела. В его взгляде была мольба, переплетенная с ужасом, и он казался потрясенным до глубины души. Словно не верил, что я могла решиться на это. — Вики, убери нож… — прошептал он, но голос его дрогнул, выдавая неуверенность, которая была для него нехарактерной. Мир вокруг затих, и, казалось, даже ветер замер, словно разделяя со мной это прощание. Тишина стала непроходимой стеной, разделившей нас с жизнью, которая отныне покидала меня. С холодной решимостью я сжала кинжал, подняла его к горлу, и лезвие пронзило кожу, как долгожданное освобождение. Боль обожгла сознание, но вместе с ней пришло какое-то удивительное спокойствие, словно с каждым каплям крови исчезала тяжесть, что столько лет давила на мое сердце. Я ощущала, как боль стихает, а душа наконец покидает тело. Все вокруг затуманилось, будто я смотрела сквозь водную гладь. Звуки слились в невнятный гул, движения замедлились. Вокруг стало глухо и странно спокойно. В этой тишине я почувствовала, что ухожу навсегда. Все, что я видела, — это смутные силуэты, но один, самый отчетливый, заполнял мое сознание. Я видела его лицо — Мальбонте, бледного от ужаса, его руки дрожащие, как никогда прежде, его взгляд, полный боли, что пронзала меня даже в этом молчаливом, умирающем мире. Он бросился ко мне, и его руки обвили мое тело, подхватили, как последний якорь, готовый удержать меня на краю жизни. Слезы невольно хлынули из моих глаз, смешиваясь с кровью, стекая вниз. Его ладони прижимались к моему лицу, его губы шептали что-то, но я едва слышала, его голос утопал в шорохе уходящего мира. — Нет… Вики, нет… — голос его стал далеким, почти беззвучным, но я почувствовала, как от его слов в моей груди поднялась волна тоски. Он, который никогда не позволял себе слабость, теперь смотрел на меня с таким отчаянием, что даже смерть казалась второстепенной болью. Мои пальцы дотронулись до его руки в последний раз, и я почувствовала, как мир ускользает, а с ним и все мои страдания, все сожаления. Я уносилась в тьму, но его лицо оставалось со мной, его глаза — последние, что я видела, их безмолвная мольба, отчаяние и гнев. Тьма обволакивала меня, и я чувствовала, как сила покидает тело, но, словно сквозь этот плотный, непроницаемый мрак, пробился его шепот — слабый, сломленный: — Я не позволю тебе уйти, Вики… Его слова отозвались эхом в моей душе. Они звенели в моей голове, дрожа в звенящей пустоте, и казалось, что в них была сила, готовая противостоять всему миру ради того, чтобы удержать меня рядом.