Соскользнут голоса и сломается лёд

      Сонхун щелкнул замком рюкзака, мысленно проверяя содержимое в последний раз. «Одежда, блокнот с заметками, термос с имбирным чаем (его верное средство от волнения). Всё на месте». Сегодня предстояло впервые за четыре месяца ступить на лёд, пусть и в роли тренера, а не спортсмена.       Пальцы автоматически потянулись к губам — старая дурная привычка грызть их в моменты волнения. «Опять за своё», — мысленно отчитал он себя, ощущая знакомый привкус крови. Вместо этого достал жевательную резинку со вкусом мяты — не идеальная замена, но хоть что-то. «Соберись, Пак Сонхун. Ты же не в первый раз доказываешь, что ты лучший», — сказал себе, резко хлопнув по щекам для бодрости.       Ночь прошла беспокойно. «Фигурист среди хоккеистов… — ворочаясь в постели, он представлял сегодняшний день. — Интересно, они вообще понимают разницу между тулупом и сальховом?». В воображении уже рисовались скептические лица игроков, их недоуменные взгляды. «Хотя какая разница, я ведь не прыжки показывать приду».       Проснулся он раньше будильника — внутренние часы, отточенные годами, не подводили. «Четыре утра… Мог бы и поспать подольше», — потягиваясь, отметил, что колено сегодня почти не беспокоит. «Неплохое начало».       Устроив себе лёгкий завтрак, он уставился на поднимающийся пар из кружки. «Команда хоккеистов… просто другая дисциплина, другая динамика». Руки, обычно дрожащие перед важными событиями, сегодня оставались спокойными. Возможно, Джей был прав — это действительно могло стать тем самым переломным моментом, который ему так был нужен.       Мысль о Джее невольно вызвала улыбку, вспоминая его бесчисленные попытки «социализировать» Сонхуна. Особенно во время переходного возраста — те редкие вечеринки, куда его буквально тащили за руку. Картина была всегда одинаковой: он стоял в углу, с нетронутым бокалом в руке, механически кивая в такт музыке, в то время как его мозг уже просчитывал наиболее вежливый способ улизнуть пораньше.       «Но вот лёд — совсем другое дело, — подумал он. — Там всё понятно, всё под контролем».        На сверкающей ледяной глади, под знакомую музыку, он мог расслабиться — никаких вынужденных улыбок, пустых разговоров, только чистое движение и полная гармония с пространством.       Но сегодня предстояло нечто совершенно иное. Сонхун подошёл к шкафу, разглядывая отражение в зеркале. Его пальцы, с коротко подстриженными ногтями (долгие годы на льду не оставляли выбора), скользили по вешалкам.       Выбор одежды занял неожиданно много времени. Его карие глаза, обычно такие выразительные на сцене, сейчас внимательно изучали каждый предмет гардероба. «Треники — слишком просто, костюм — слишком пафосно». В итоге остановился на тёмно-синем джемпере и обычных чёрных джинсах. «Всё равно переодеваться», — пробормотал он, но всё же не удержался и поправил складки на рукавах. Старые привычки не умирают — выглядеть безупречно перед выходом на лёд было в его крови.       Его губы, обычно собранные в плотную линию, дрогнули в лёгкой усмешке над собственным поведением. Решительно закинув рюкзак на плечо, он почувствовал, как волосы упали на лоб. Привычный жестом вернул их на место.       Перед выходом задержался у зеркала. «Тренер Пак… — произнёс вслух, пробуя звучание. — Звучит… нормально». Телефон в кармане прервал его размышления.              Сообщение от Джея:       «Команда собралась. P.S. Только не хмурь брови — ещё подумают, что ты их ненавидишь».       «Идиот», — закатил он глаза, но не смог сдержать лёгкую улыбку. Машинально провёл рукой по лицу — бритва сегодня не подвела. Накануне он потратил лишние десять минут у зеркала, тщательно укладывая чёлку и проверяя, не осталось ли следов усталости под глазами. «Хотя кому это вообще должно быть интересно?»       Его взгляд случайно упал на шкаф, где в дальнем углу, за коробками с памятными медалями, пылились те самые коньки — с которыми он выиграл чемпионат мира. Лезвия всё ещё сохраняли идеальную заточку, хотя кожа ботинок уже начала терять былой лоск. Пальцы, украшенные простым серебряным кольцом (подарок матери после первого серьёзного выступления), на мгновение коснулись холодного металла. «Не сейчас», — твёрдо сказал он себе, закрывая дверцу.       «Ну что, поехали», — пробормотал, видя подъезжающее такси. В последний раз сделал глубокий вдох, ощущая, как лёгкие наполняются холодным утренним воздухом. Нос, который младшая сестра всегда называла «благородным», слегка защекотал холод.       В машине Сонхун неожиданно поймал себя на том, что постукивает пальцем по колену в такт играющей по радио песне. «Enhypen… 'Outside'? , — определил он. — Сестрёнка бы гордилась». Не его обычный выбор музыки, но энергичный бит действительно задавал настроение. За окном мелькали знакомые улицы, а мысли уже строили планы тренировки. «Может, и правда стоит дать этому шансу?»

***

      Хисын ворвался в раздевалку с характерным для него размахом, плечом распахнув дверь так, что та с грохотом ударилась о стену. Даже не поморщившись, он лишь раздраженно провел ладонью по месту удара.       Шесть пятнадцать утра — даже после пяти лет в профессиональном хоккее он так и не привык к этим адским утренним тренировкам. Особенно после вчерашнего провала против «Тайфуна».       — О, Его Величество почти вовремя, — раздался почти сразу же голос Чансу. Защитник не отрывался от шнуровки коньков, но ехидная ухмылка была слышна в каждом слове. Хисын не поладил с ним почти сразу же после присоединения.       — Кто-то сегодня бодренький для человека, который вчера пропустил три гола подряд, — огрызнулся он. Его сумка с грохотом приземлилась в шкафчик, выплеснув на пол пару шайб и ролик спортивной ленты. Пусть сами подбирают.       Его угловой шкафчик давно превратился в своеобразную нейтральную территорию. Никто не смел занимать соседние места — не из страха, а потому что все знали: Ли Хисын предпочитал работать в одиночку. Как и на льду. Как в жизни.       Гону сидел напротив, уткнувшись в планшет с аналитикой последнего матча. Его пальцы нервно листали страницы с показателями, время от времени делая пометки. Капитан выглядел измотанным — глубокие тени под глазами, небрежно растрёпанные волосы и несвежая тренировочная форма выдавали бессонную ночь, проведённую за разбором их позорного поражения.       — Хисын, — Гону оторвался от экрана, его голос звучал ровно, но в глубине карих глаз читалось раздражение, — ты опоздал пятнадцать минут. Весь состав уже на льду. — Он оценивающе оглядел опоздавшего. — И ты выглядишь как…       — Как единственный человек в этой команде, который реально пытался что-то сделать вчера? — Хисын перебил его, с силой стаскивая с себя мятую футболку. Его торс, покрытый сеткой старых шрамов и свежих синяков от вчерашних столкновений, напрягся от резкого движения. Пальцы — крупные, с выступающими венами и следами от бесконечных тренировок — автоматически потянулись к форме.       Вчерашний провал жёг под лопатками, как незажившая рана. Тот самый решающий бросок в последние секунды — его коронный удар, который он отрабатывал до изнеможения всё лето. И всё пошло прахом из-за подножки этого ублюдка из «Тайфуна». Судья не увидел, конечно. Они никогда не видят.       Натягивая защитные шорты, Хисын мысленно снова и снова прокручивал тот момент. Приступая к ногам, его руки резко дернули шнурки коньков, и левый с характерным треском порвался.       — Чёрт! — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. В голове снова всплыло лицо защитника «Тайфуна» — этого старого знакомого по юниорской лиге, который намеренно подставил подножку в решающий момент. Его кривая ухмылка, когда судья отвернулся…       Гону, наблюдавший за этой сценой, тяжело вздохнул и потер переносицу:       — Соберись, — его голос звучал устало, как у человека, который уже тысячу раз повторял одно и то же. — Сегодня будем отрабатывать атаку. Особенно твой завершающий бросок.       Хисын кивнул, сжимая кулаки. Сегодня он отработает этот чёртов бросок до тех пор, пока не разорвет сетку. Неважно, сколько часов это займёт.       Он выкатился на лёд спустя десять минут, поднимая облако ледяной крошки. Его пальцы судорожно сжимали клюшку — он уже мысленно составлял список оправданий для тренера Пак: «пробки», «сломался будильник», «задержался на физиотерапии». Но вместо ожидаемого грозного окрика его встретила странная, почти зловещая тишина.       Вся команда, включая обычно болтливых новичков, столпилась у центрального круга, образуя плотное кольцо вокруг незнакомой фигуры. В воздухе висело то самое напряжение, которое обычно предшествует важным объявлениям — либо о переводе в основной состав, либо о внезапных увольнениях.       Вчерашние обрывки разговоров в раздевалке всплыли в памяти — тренер Пак что-то невнятно упоминал о «приглашенном эксперте» и «новых методиках». В тот момент это звучало как очередная попытка встряхнуть команду после провального матча, не более.       — Ну вот и наш «спаситель» объявился, — язвительно произнёс он, намеренно усиливая скрежет коньков, когда приближался к группе. Его голос, привыкший перекрывать шум арены, прозвучал особенно громко в этой тишине. — Интересно, сколько им пришлось заплатить, чтобы кто-то согласился возиться с таким бесперспективным составом?       В последний момент перед тем, как толпа расступилась, Хисын мысленно нарисовал образ идеального наставника — седого ветерана с перебитым носом, шрамами от шайб на подбородке и тем особым, «хоккейным» прищуром, который появляется только после сотни драк на льду. Кого-то, кто понимает настоящую цену этого спорта — крови, пота и сломанных зубов. Того, кто сможет научить их настоящему, грубому, мужскому хоккею.       Реальность ударила по этим ожиданиям с размаха.       Тренер Пак обернулся, заметив его опоздание, но вместо привычного гневного взгляда в его глазах читалось странное оживление:       — А вот и наш запоздавший бунтарь, — он сделал театральную паузу. — Ли Хисын, знакомься — Пак Сонхун, ваш новый тренер по технике скольжения.       Этот человек выглядел так, будто сошел со страниц глянцевого журнала — идеально подогнанный тёмно-синий костюм, безупречная осанка, даже волосы лежали так, словно их только что уложили стилисты.       «Пак Сонхун… Пак Сонхун…» — имя крутилось в голове Хисына, пока внезапно не сложилось в узнаваемый образ. Чемпион мира по фигурному катанию. Тот самый «Ледяной принц», чьё лицо не сходило с обложек спортивных журналов и рекламных плакатов пару лет назад. Его выступления собирали стадионы, а изящные пируэты разбирали на цитаты спортивные комментаторы. Даже Хисын, далеко не поклонник фигурного катания, слышал про него.       «Он разве не завершил карьеру?» — мелькнула мысль. Хисын смутно припоминал громкий скандал вокруг досрочного завершения карьеры. Что-то про травму? Или конфликт с федерацией? В любом случае, последнее, чего он ожидал — увидеть этого «принца» в роли их тренера.       Сонхун стоял, слегка склонив голову набок, изучая Хисына тем оценивающим взглядом, от которого почему-то стало не по себе. Его глаза — холодные, как лёд арены перед утренней заливкой — скользили по фигуре хоккеиста, будто видели не только мятые треники и небрежно надетые щитки, но и все его провалы, все слабые места.       — И что, — Хисын первым нарушил молчание, нарочито громко опираясь на клюшку, — теперь нас будут учить, как красиво падать? Или может, начнём с основ — как правильно держать спинку при поклоне судьям?       Гону закатил глаза — этот жест он повторял так часто в последние месяцы, что, казалось, вот-вот заработает нервный тик. Капитан устало потер переносицу:       — Хисын…       Но Сонхун лишь улыбнулся — не той натянутой улыбкой, которой встречают наглецов, а по-настоящему, с искренним весельем, будто только что услышал лучшую шутку в жизни.       — О, — голос Сонхуна прозвучал обманчиво мягко, словно он разговаривал с капризным ребенком, но в его глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, который когда-то заставлял судей на международных соревнованиях невольно выпрямляться в креслах. Он сделал плавный шаг вперед, и вдруг стало очевидно — под идеально сидящим костюмом скрывалось тело, отточенное годами изнурительных тренировок. — Ты из тех, кто до сих пор верит, что хоккей — это только про сломанные носы и окровавленные зубы? Мило. — Его губы растянулись в улыбке, не достигающей глаз. — Тогда объясни мне, почему за последние три месяца твои показатели завершенных атак упали на сорок процентов? — Он перечислил цифры с пугающей точностью, как будто изучал досье Хисына всю ночь. — Почему именно тебя чаще всего удаляют в решающие моменты? — Ещё шаг вперед, и Хисын невольно почувствовал, как его спина упирается в борт. — И главное… — Сонхун наклонился так близко, что Хисын различал тонкие морщинки у глаз и едва заметный шрам над бровью, — если ты такой крутой, почему до сих пор катаешься в этой лиге?       Тишина, наступившая после этих слов, была настолько плотной, что слышалось только прерывистое дыхание Хисына и далекий скрип коньков на другом конце катка. Даже Гону, обычно невозмутимый, замер с полуоткрытым ртом, его пальцы застыли в воздухе, прервав привычный нервный ритм постукивания по локтю.       Хисын почувствовал, как по его шее разливается горячая волна ярости, но глубже, в самой груди, что-то неприятно сжалось — потому что в каждой произнесенной Сонхуном цифре была жестокая правда. Он открыл рот, чтобы парировать, но тренер Пак выбрал этот момент, чтобы хлопнуть в ладоши — резкий звук, как выстрел, разорвавший напряженную паузу.       — Как я и говорил после матча с «Тайфуном», — голос тренера звучал удивительно бодро для человека, чья команда только что потерпела сокрушительное поражение, — нам критически не хватает работы над основами. — Он широким жестом представил подошедшего в центр Сонхуна, словно демонстрируя дорогой экспонат. — Пак Сонхун согласился помочь нам поднять технику на новый уровень. Его методы… необычны, но доказали свою эффективность.       Команда реагировала сдержанно — переглядывания, сдавленные вздохи, несколько игроков невольно потирали плечи, вспоминая, вероятно, свои собственные провалы. Никакого восторга, но и открытого бунта — все понимали, что после серий поражений изменения неизбежны. Только Чансу не удержался от ехидного комментария в сторону Хисына:       — Ну что, «звезда», теперь будешь прыгать как балерина?       — Только если ты будешь моим партнёром, Чансу. Готов на па-де-де? Или боишься, что на фоне моих 'пируэтов' твои ковыляния будут выглядеть ещё жальче? - закатил он глаза.       Хисын механически постукивая клюшкой о лед, создавая нервный, прерывистый ритм. «Основы, — язвительно думал он. — Как будто мои 15 голов за сезон — это случайность». Но где-то в глубине сознания всплывали моменты, когда именно его недисциплинированность стоила команде победы — тот глупый удар в полуфинале, ненужная стычка у ворот…       Гону, скрестив руки на груди, повернулся к нему, и Хисын узнал это выражение — усталое раздражение человека, который слишком часто повторял одно и то же:       — Хисын, — капитан произнес его имя с подчеркнутой медлительностью, как будто обращаясь к особенно глупому ребенку, — попробуй хотя бы не начинать саботаж с первого дня. Мы все уже устали от твоих… — он поискал подходящее слово, — спектаклей.       Хисын сжал челюсти так сильно, что почувствовал знакомую тупую боль в висках — вчерашний разговор с отцом («Ты играешь как новичок!») всё ещё отдавался в его черепе, а бессонная ночь, проведенная за просмотром своих провальных моментов, сделала нервы оголенными. Он уже набрал воздуха в легкие, готовый выпалить что-то особенно язвительное, когда внезапное движение перед ним заставило его резко замолчать.       Сонхун, до этого наблюдавший за перепалкой с амплуа невозмутимого зрителя, вдруг сбросил кофту. Под ней плотно облегающая тренировочная футболка, подчеркивающая рельеф мышц. Не говоря ни слова, он ловко подхватил брошенную кем-то шайбу и, сделав несколько плавных шагов, вдруг развернулся с невероятной скоростью, выполнив сложнейший элемент — резкий разворот с полной сменой направления, оставив после себя на льду идеально симметричные следы. И всё это — в обычных кроссовках.       — Это называется «тройной перебежкой», — Сонхун остановился в полуметре от Хисына, даже не запыхавшись. Его голос звучал спокойно, но в глазах горел тот самый огонь, который когда-то зажигал стадионы на чемпионатах мира. — Не балет, а базовая техника, которая спасла бы тебя в третьем периоде вчерашнего матча. — Его глаза скользнули по клюшке в руках Хисына. — Кстати, интересный хват… если цель — потерять контроль при ударе.       Команда застыла в ожидании — все знали, как Хисын реагирует на подобные выходки. Его губы дрогнули, готовые выплюнуть очередную порцию яда, но мозг уже анализировал увиденное, против воли хозяина.       Хисын замолчал. Он не хотел признавать это, но движения Сонхуна… В них была та самая чистота исполнения, которой так не хватало его собственной игре. Та самая механическая точность, превращающая хорошего игрока в великого.       — Покажи ещё раз, — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы, больше похожее на вызов, чем на просьбу. Его голос звучал резко, но уже без прежней агрессии — скорее как у спортсмена, случайно наткнувшегося на интересную технику противника.       Хисын почувствовал, как десятки глаз команды впиваются в него, словно шквал шайб. Его пальцы рефлекторно сжали клюшку крепче — этот предательский момент слабости, когда он почти признал мастерство этого выскочки, требовал немедленной компенсации. Он резко выпрямился, намеренно выпятив подбородок вперед — классическая поза вызова, которую он отрабатывал с детства, когда нужно было скрыть любые признаки неуверенности.       «Докажи, что ты чего-то стоишь», — говорил его взгляд, но где-то в глубине, под слоями упрямства, теплилось профессиональное любопытство, которое он не мог полностью подавить.       Сонхун, казалось, прочитал это противоречие как открытую книгу. Его ухмылка стала шире, но не ехидной — скорее удовлетворенной, как у учителя, наконец-то заметившего проблеск интереса у самого трудного ученика. Он ловко подбросил шайбу, поймал ее кончиком клюшки и бросил Хисыну с такой точностью, что тому пришлось лишь слегка протянуть руку.       — О? — с интересом бросил он. — Кажется, даже у падающих звезд иногда бывают проблески разума.— Он сделал паузу, давая сарказму повиснуть в воздухе, затем резко сменил тон на деловой: — Тогда начинаем.       Чонсон, наблюдавший эту сцену с борта, хлопнул в ладоши — резкий звук, напоминающий выстрел стартового пистолета.       — Ладно, хватит стоять. Первая группа — скольжение, вторая — повороты. Быстро!       Так началось их первое тренировочное противостояние.       — Линейные скольжения. Десять подходов. — Голос Сонхуна звучал ровно, без повышения тона, но каждое слово четко резало воздух. Его взгляд скользнул по команде, задержавшись на Хисыне на доли секунды дольше. — Особенно тебе, «Энерджайзер». Без фейерверков, пожалуйста — у нас тут не шоу талантов.       Лёд хрустнул под резким движением коньков Хисына, оставляя за собой след, похожий на график его эмоций — резкие углы, неожиданные повороты. Его пальцы привычным движением перехватили клюшку, тело автоматически приняло стойку — не ту, агрессивную, которую он использовал в драках, а ту, устойчивую, из которой можно мгновенно рвануть вперёд.       Но Сонхун, не удостоив его взглядом, листал что-то на планшете с видом человека, разбирающего скучные отчёты, и это спокойствие действовало Хисыну на нервы сильнее, чем любая провокация. Те, кто знал его не по дракам на льду, могли заметить: как его плечи слегка опустились после первого порыва раздражения; как взгляд на секунду задержался на движениях Сонхуна с профессиональным интересом; как стиснутые зубы постепенно разжимались, когда хоккейный инстинкт брал верх над эмоциями.       В этом и была суть Хисына — вспышка гнева быстро переходила в спортивную сосредоточенность, ведь на площадке эмоции всегда уступали место игре.       Чансу, матерый защитник, недовольно крякнул, почесывая щиток:       — И что, теперь будем как первогодки основы учить?..       Сонхун оторвался от планшета и повернулся с непринужденной грацией, которая сразу выдавала в нем бывшего фигуриста. Его взгляд скользнул по Чансу, оценивающе, как тренер оценивает новичка на первых прокатах.       — Довольно забавно, — его голос звучал спокойно, но в нем чувствовалась сталь, — Именно так обычно говорят игроки, которых потом обыгрывают первогодки. — Его пальцы легким движением развернули планшет, где уже был загружен тот самый позорный момент: Чансу, неуклюже падающий на лёд, пока юнец легко обходит его.       — Основы, — произнес он, закрывая планшет, — это фундамент. Без них вы будете спотыкаться даже на ровном льду. — В его голосе впервые прозвучали нотки тренерской строгости. — Десять подходов. И совет — не относитесь к этому как к наказанию. Это ваша страховка от позора.       Хисын почувствовал, как уголки его губ сами собой потянулись вверх, когда Чансу начал краснеть под взглядами остальных парней.       Три часа спустя лёд больше напоминал поле боя — исчерченный следами коньков, усыпанный ледяной крошкой. Даже Хисын, чья выносливость вошла в легенды, чувствовал, как мышцы бедер превращаются в камень. Но больше всего поражало не это.       Сонхун перемещался по площадке с пугающей эффективностью, будто читал их мысли за два шага до действия. Без коньков. В обычных кроссовках. И всё равно успевал везде — одним движением поправлял стойку защитника, ловил вылетающую клюшку, демонстрировал приёмы...       — Я что-то говорил про остановки? — Сонхун материализовался за спиной их нападающего Чана так внезапно, что тот дёрнулся, будто получил удар током. В голосе фигуриста не было злости — только та раздражающая разочарованность, которая жгла сильнее любого крика.       Хисын увидел, как Сонхун словил на лету клюшку другого игрока. Не грубо, не по-тренерски, а с той самой хирургической точностью, которая отличала его собственные движения на льду в прошлом.       — Центр тяжести здесь, — пальцы Сонхуна легли на спину игрока с неожиданной мягкостью. — Почувствуй разницу между тем, как ты стоял, и… вот так. Молодец.       — Капитан! — Кричал с другого конца льда. Его голос внезапно приобрёл игривые нотки. — Если будешь тормозить так и дальше, нам придётся проверить, не примёрзли ли твои коньки ко льду!       Смех прокатился по площадке, снимая напряжение. Хисын нахмурился, делая вид, что шутка ему не по душе, но в глубине души признал — попадание в точку. Гону сегодня и правда напоминал грузовик с отказавшими тормозами.       Самое раздражающее, что чертов фигурист видел их слабые места с пугающей, почти сверхъестественной точностью. Как будто у него было рентгеновское зрение для хоккейных недостатков.       Сонхун поймал его взгляд и едва заметно приподнял бровь. Этот жест словно говорил: «Ну что, горячая голова? Все еще уверен, что фигурное катание — это просто танцы на льду?». Хисын резко отвернулся, отъезжая подальше.       Когда наконец прозвучал долгожданный свисток об окончании тренировки, даже упрямый Хисын не мог игнорировать странное чувство, разливающееся по его изможденному телу. Это было не просто удовлетворение от хорошей нагрузки — что-то глубже, почти профессиональное любопытство. Снимая щитки, он невольно отметил необычную усталость в мышцах, которые обычно оставались «спящими» после стандартных тренировок. Его тело, заточенное под грубую силу и резкие взрывные рывки, сегодня работало иначе — точнее, эффективнее, будто кто-то наконец показал ему скрытые настройки его собственного организма.       — Довольно… неплохо, — голос Сонхуна разрезал гулкую тишину опустевшего катка. Он хлопнул в ладоши — резко, отрывисто, заставляя даже уставших игроков вздрогнуть. — Для первого дня с новым тренером. — В его обычно невыразительных глазах мелькнуло что-то, что могло быть удовлетворением, но тут же скрылось за привычной профессиональной маской. — Завтра в это же время разберем повороты. Опоздавшие — получают честь вымыть раздевалку. В одиночку.       Гону, потирая затекшие бедра, кряхтел так, будто ему было не двадцать пять, а все пятьдесят:       — Да уж, расслабиться не даст…       Хисын остался у борта, делая вид, что поправляет шнуровку, но на самом деле внимательно наблюдая, как Сонхун покидает лед. И тут он уловил то, что другие, вероятно, пропустили — едва заметную хромоту, тщательно скрываемую под маской усталости. Правая нога на микросекунду задерживалась перед шагом, будто неся невидимую тяжесть. Вспомнились обрывки разговоров о травме, из-за которой «Ледяной принц» внезапно завершил карьеру в самом расцвете.       — Эй, принц на льду! — сорвалось у Хисына прежде, чем он успел подумать. — Ногу потянул на своих пируэтах?       Сонхун замер с той самой грациозной неподвижностью, которая когда-то заставляла зал задерживать дыхание во время его выступлений. Поворот был плавным, выверенным — никакой поспешности, только абсолютный контроль.       — Всего лишь старая травма, — его голос звучал ровно, но в нем появилась новая глубина. Он бросил ключи Хисыну с такой точностью, что тому пришлось лишь слегка протянуть руку. — Как и твои проблемы с торможением. Закроешь за всеми. И проверь лед — завтра работаем над деталями.       Сонхун проходил мимо, но внезапно замер в полушаге, будто вспоминая о чем-то.       — Кстати… Ты неплохо держишь баланс.       Хисын почувствовал, как у него непроизвольно приподнялись брови. "Это что, комплимент?".       — Жаль, только когда никого не пытаешься сбить, — закончил он и ушел. "Ну конечно нет", закатил Хисын глаза.       На парковке Сонхун устало потянулся, костяшки пальцев хрустнули, а мышцы ныли так, будто он сам только что откатал полноценную программу. Но это того стоило. Уголки его губ дрогнули — в голове всплыли фрагменты тренировки с ребятами, а также образ упрямого Хисына, который так яростно сопротивлялся каждому совету. «Прямо как я в его годы», — промелькнуло в голове.       Он провел ладонью по шее, ощущая знакомое напряжение. Старые травмы, старые привычки… и эта вечная игра в кошки-мышки с тем, кто, казалось, был его отражением из прошлого. Только вот Хисын пока не понимал, что агрессия — это не замена мастерству, а всего лишь его тень.       Но завтра будет новый день. Новые споры, новые тренировки, новые попытки достучаться. А сейчас — долгий душ, чашка горького чая и тишина. Как в лучшие времена.

***

      И пока спустя несколько часов удовлетворённый после ванных процедур Сонхун сидел дома, готовя программу на завтра, в раздевалке сидел Хисын. Вода стекала по разгоряченной коже, капли застревали в ресницах, а мышцы горели так, будто их пропустили через мясорубку. Как и обещал, он не ушёл, пока не добился своего. «Ещё раз. Ещё один бросок».       — Девяносто три… — сквозь зубы цедил он, швырнув клюшку в угол.       Не идеал. Но близко.       Он провел рукой по мокрым волосам, отбрасывая чёлку назад. В глаза бросился чужой блокнот. Он потянулся к нему и раскрыл наугад. Страницы пестрели схемами, пометками, разбором движений. Его движений.       «Мощный толчок — потенциал для взрывного старта»       «Агрессия перекрывает периферийное зрение»       «Баланс лучше, чем показывает — боится доверять инстинктам?»       Губы сами собой скривились. «Боится? Да что вообще…»       В памяти всплыл голос отца: «Ты можешь лучше». Всегда одно и то же. Ни конкретики, ни помощи — только этот надменный взгляд, будто он единственный знает, как надо.       Хисын швырнул блокнот обратно на скамейку, но перед тем как уйти, мельком увидел имя на обложке.       Пак Сонхун.       «Ну конечно. Кто же еще».       Он натянул толстовку на мокрое тело и вышел.       По дороге домой, слушая музыку в наушниках, его нога сама собой потянулась сделать незнакомое движение — тот самый поворот, который демонстрировал Сонхун.       — Чёрт! — Хисын споткнулся, едва не грохнувшись на асфальт.       Он с силой пнул бордюр.       — Идиотские повороты!       Но дома, валяясь на кровати, он все равно думал об этом. О схемах. О пометках. О Сонхуне.       — Ах ты ж… — Он схватил телефон, собираясь загуглить какие-нибудь проклятые «основы катания», но тут же швырнул его на кровать.       — Ладно, — прошипел Хисын в темноту. — Завтра приду раньше всех.       Не потому что принял эти дурацкие методы, а просто чтобы доказать: он и без фигурного катания лучший на этом льду.       Чтобы отец, тренера, Сонхун и все остальные наконец поняли:       Он — Ли Хисын.       И играть он будет так, как сам захочет.