Семена Граната

Экран погас, вобрав в себя последнюю гримасу боли с лица Уилла Грэма, словно жадно проглотив ее. Связь оборвалась, оставив после себя не тишину, а звонкую пустоту, что тут же была заполнена настойчивым бормотанием контрабаса из угла ресторана и приглушенным звоном хрусталя. Ганнибал Лектер не бросил телефон, а уложил его на темно-бордовую бархатную скатерть с почти религиозной неторопливостью. Он позволил ладони задержаться на прохладной поверхности телефона на секунду дольше необходимого, наслаждаясь остаточным теплом от разговора, от переданной боли, а затем медленно повернулся к своему гостю. Движение было плавным, как у крупного хищника, смещающего центр тяжести перед решающим прыжком. Взгляд упал на Ин Хо. — Прости за вторжение в наш вечер, старый друг. Деловые вопросы, — его голос был похож на старый коньяк — теплый, выдержанный, с дымной глубиной. Он был идеальным щитом, скрывающим ликование, бушующее у него внутри. — Они, как тени, настигают даже в самых освещенных комнатах. Ин Хо не ответил сразу. Просто сидел в своей кресле с неестественной, почти каменной неподвижностью. Глаза были прикован к бокалу с рубиновым «Пино Нуар», но видел он отнюдь не вино. В бархатных глубинах напитка различалось отражение иного времени: туманные горы, крики чаек над холодным морем и лицо брата. Отмеченные у основания мелкими, почти невидимыми шрамами, пальцы Ин Хо медленно вращали тонкую ножку бокала, чем заставляли вино колыхаться и создавать крошечные волны, что разбивались о хрустальные берега. — Он выглядит... разбитым, — наконец произнес Ин Хо. Его голос был тихим, с легкой, привычной хрипотцой, будто от долгого молчания. В нем не было ни капли сочувствия, лишь холодная констатация факта, как если бы он оценивал степень повреждения ценного актива. — Твой новый... протеже. — Глина, — поправил Ганнибал, делая небольшой, смакующий глоток. — Податливая, но капризная. В ней слишком много внутренних напряжений. Одно неверное движение, одно излишнее давление и она рассыплется в прах, так и не приняв задуманную форму. Но в этом и заключается вызов, не так ли? Уголок губ Ин Хо дрогнул, вычерчивая на лице подобие улыбки, лишенной всякой теплоты. Это было скорее движение мускулов, нежели эмоции. — Ты всегда тяготел к сложным материалам, Ханни. Помнишь, как в интернате ты расписывал потолок в заброшенной часовне? Подбирал такие пигменты, которые были видны лишь при...хмм, когда солнце заходило на закат? Да, если память не подводит. — Искусство должно быть интимным, — отозвался Ганнибал, и его глаза сузились от удовольствия при этом воспоминании. — Его истинная суть — это тайна, которую он раскрывает лишь тому, кто достоин приложить усилия, чтобы ее увидеть. Но мы отвлеклись. Мой проект может подождать. Ты... — он сделал театральную паузу, давая слову повиснуть, — нет. Не вопрос. Ключ, бережно вставленный в замок чужой души. — Верно, — тихо, но четко согласился Ин Хо. Узкий взгляд оторвался от бокала и встретился со взглядом Ганнибала. В этих черных, как обсидиан, глазах плескалась бездна, скрывавшая годы бегства, падений и мучительного воссоздания себя из пепла. — После всего... после того, как я стер с лица земли Хвана Ин Хо и вылепил из грязи Ли Бен Хона... жизнь потребовала определенной... стабильности. Опоры. — Стабильность, мой дорогой друг, порой бывает простой иллюзией, рожденной страхом перед хаосом, — заметил Ганнибал, принявшись выводить на скатерти невидимый узор. — Особенно когда почва под ногами не просто уходит, а оказывается зыбучими песками. Расскажи мне. На какой почве тебе удалось устоять все эти годы? Ин Хо выдохнул, и его плечи, столь долго бывшие напряженной линией обороны, на мгновение ссутулились. Это была не слабость, а скорее сбрасывание тяжелого, невидимого плаща, который он носил даже наедине с собой. — Проведу аллегорию с...хмм...казино, — произнес он, и слово прозвучало как отзвук далекого грома, как приговор. — Не одно. Целая сеть. Я был... фасадом. Легендой. Я не просто крутил рулетку, Ханни. А был шестеренкой в сердце машины, что перемалывала судьбы. Самой рулеткой. Ганнибал наклонился чуть вперед, его поза выражала неподдельный, почти научный интерес. Он был хищником, учуявшим редкий, пряный запах чужой боли. — И каковы были ставки? — мягко, как опытный исповедник, спросил он. — Все, что имеет ценность, — в голосе Ин Хо зазвучала знакомая Ганнибалу нота — холодная, отточенная сталь рассудка, не замутненная сентиментами. — Деньги — это скучная абстракция, пыль. Настоящая игра начиналась, когда на кон ставилось нечто большее. Долги. Репутации. Судьбы семей. Будущее. Иногда... — он сделал паузу, и в его глазах промелькнула тень, — физическое существование. Я наблюдал, как азарт сжигает людей изнутри, как он обнажает их самую гнилую сердцевину. Они продавали душу за еще один шанс, за еще один бросок костей. Это был величайший театр абсурда, Ханни. А я — и режиссер, и суфлер, и главный зритель. Я дирижировал их жадностью и отчаянием. Это... давало покой. — Контроль, — заключил Ганнибал, и в его глазах вспыхнуло пламя глубокого, интимного понимания. — Самый мощный опиат. Ин Хо кивнул, в позе вновь появилась тень былой, незыблемой уверенности, той самой, что когда-то делала его равным Ганнибалу в их юношеских интеллектуальных дуэлях. — Это была симфония. До тех пор, пока... Он замолчал, и его взгляд снова ушел в сторону, но на этот раз — вглубь себя, в то место, куда даже он боялся заглядывать, в запертую комнату его памяти. Ганнибал не торопил его. Поднял руку, тонкое, изящное движение, чтобы поймать официанта. Мгновение, едва заметный кивок — и через минуту к их столу неслись запотевшие бокалы и новая бутылка того же вина. Ритуал должен был продолжаться. Комфорт и роскошь были лучшими катализаторами для исповеди, лучшими растворителями для застывшей боли. — Пока не появился Чхун Хо, — тихо, но с железной четкостью закончил фразу Ганнибал. Имя, произнесенное вслух, повисло между ними, как гильотина. Ин Хо вздрогнул, будто его коснулись раскаленным железом, оставившим на квелой плоти неизгладимый шрам. Пальцы сжали ножку бокала с такой силой, что хрусталь жалобно звякнул, умоляя о пощаде. — Не произноси его имени. Его больше нет. — Смерть редко бывает окончательной, — парировал Ганнибал, его тон оставался ровным, почти терапевтическим, что делало его слова лишь более безжалостными. — Особенно когда она касается... семьи. Он был твоей кровью. Твоим отражением, пусть и искаженным в кривом зеркале. Что случилось с твоим братом? Ин Хо поднял на него взгляд. И впервые за весь вечер Ганнибал увидел в этих глазах не просто боль или страх, а нечто дикое, первобытное, невыразимо одинокое. Ту самую рану, которая никогда не заживет, потому что является частью души. — Он хотел все разрушить, — прошептал Ин Хо. Голос сорвался, стал хриплым, почти нечеловеческим, голосом того, кто стоит на краю пропасти. — То, что я построил. Игру. Он видел в ней не искусство, не порядок, а... грех. Грех, который нужно смыть. Он был слаб. Сентиментален. Он верил, что можно все начать с чистого листа, просто захотев этого. Ганнибал наблюдал за ним с безжалостным интересом хирурга, вскрывающего гнойник, чтобы выпустить яд. Он видел, как мускулы на скулах Ин Хо напрягаются, как сжимаются его челюсти, превращая лицо в ритуальную маску страдания. — И ты показал ему, что чистый лист , всего лишь иллюзия, порожденная трусостью? — мягко, но настойчиво спросил Ганнибал. Ин Хо закрыл глаза. Казалось, он физически переносится туда, на тот холодный, продуваемый всеми ветрами обрыв, где земля заканчивалась и начиналась вечная тьма. — Я отвел его на край утеса, — Ин Хо стал шепотом, едва слышным за звуками ресторана, но для Ганнибала он прозвучал громче любого крика. — Мы говорили. Он плакал. Говорил о раскаянии, о прощении... о том, чтобы вернуться домой. Он открыл глаза. Они были сухими и пустыми, как два черных колодца, уходящих в никуда. — Я выстрелил ему в грудь. Он не крикнул. Он просто... отшатнулся. Посмотрел на меня с таким удивлением, будто я показал ему фокус. И упал. Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Даже джаз словно затих на мгновение, склонив голову в молчаливом почтении перед этим актом абсолютного финала. Ганнибал Лектер медленно, почти благоговейно, улыбнулся. Это не было улыбкой злорадства или одобрения, больше походило на улыбку эстета, постигшего глубину жеста, красоту заключительного аккорда в долгой и сложной симфонии. — «И упал в темноту и в пену», — тихо, смакуя каждое слово, продолжил он. — Это... поразительно символично, Ин Хо. Совершить акт... очищения. Возвращения хаоса в его первозданную, безликую стихию. Ты сбросил бремя слабости и сентиментальности в объятия безразличного океана. В этом есть своя... мрачная, величественная романтика. Поэзия абсолютного финала. Ин Хо смотрел на него, и в его взгляде читалось непонимание, смешанное с горькой, ядовитой благодарностью. Ганнибал не осуждал. Не утешал. Понимал. Потому что видел в этом чудовищном поступке не предательство, а высшую форму искусства. Акт создания порядка через окончательное уничтожение. — Он был моей кровью. Последним, что связывало меня с тем мальчиком из Кореи. С Хваном Ин Хо. — И ты убил его, — констатировал Ганнибал. — Чтобы окончательно родился Ли Бен Хон. Чтобы выжил тот, кто сидит сейчас передо мной. Жестокая метаморфоза, но... необходимая. Как кокон, который необходимо разорвать изнутри, чтобы появилась бабочка. Ты не сломался под грузом этого акта. Ты вынес его. И в этом — твоя сила. Твоя суть. Он налил Ин Хо еще вина. Рубиновая жидкость, словно живая кровь, заполнила бокал, предлагая выпить за это новое, страшное рождение. — Тебе не в чем каяться передо мной, старый друг, — сказал Ганнибал, и в его голосе впервые за вечер прозвучала неподдельная, почти нежная теплота, страшная в своем контексте. — Семья — это не всегда те, с кем ты связан кровью. Иногда это те, с кем ты связан... пониманием. Те, кто видит истину, обнаженного тебя и не отворачивается в ужасе. Чхун Хо был твоим прошлым. Я... предлагаю тебе будущее. Ин Хо медленно, будто его конечности были отлиты из свинца, поднял бокал. Однако рука больше не дрожала. — Какое будущее, Ханни? — Будущее, в котором твой талант не будет растрачиваться на подпольные казино и сделки с оборотнями в погонах. Где ты сможешь играть в настоящие игры. С реальными, судьбоносными ставками. Где ты будешь не фронтменом, а архитектором реальности. Моим архитектором. Помоги мне построить не просто укрытие, а крепость для Уилла и Эбигейл. А я... я дам тебе крышу над головой не из страха или выгоды, а из уважения. Дом. Семью. Они смотрели друг на друга через стол — два психопата, два одиноких хищника, нашедших, наконец, родственную душу в бездушной вселенной. Связь между ними была прочнее крови. Она была выкована в горниле взаимного понимания абсолютной, безжалостной природы друг друга. Ин Хо поднес бокал к губам и сделал долгий, глубокий глоток, будто пытаясь смыть со слизистой привкус прошлого. Затем кивнул. Всего один раз. Но этого было достаточно. — Хорошо, — сказал он, и это слово прозвучало как скрежет замка, запирающего старую жизнь навсегда. — Я в игре. Ганнибал Лектер улыбнулся своей самой искренней, самой человечной улыбкой за многие годы, и поднял свой бокал. — За новых игроков за старым столом, — провозгласил он тост. И в глубине его разума, похожего на гигантские шахматы, уже выстраивались ходы грандиозной партии, где Уилл, Эбигейл, Джек Кроуфорд и весь Балтимор были лишь фигурами. А теперь у него появился свой Слон, свой Конь — падший, несломленный и идеально подходящий для этой доски, пропитанной кровью и обманом.

***

Гараж Ин Хо был стерилен, как операционная в частной клинике, но моторным маслом и холодным, непыльным бетоном. Воздух вибрировал от сдержанного напряжения, словно перед началом сложной хирургической процедуры. «Тойота Камри» Ин Хо, ничем не примечательная, серая, как пепел после пожара, стояла под безжалостным светом люминесцентных ламп, ее грязные, чужие номера казались кричащим диссонансом в этой царящей вокруг чистоте. Ганнибал, скинув пиджак и закатав рукава дорогой саржевой рубашки, работал методично, с хирургической точностью. Его движения при снятии номерных знаков были лишены суеты — точные, выверенные рывки гаечного ключа, металлический скрежет откручиваемых болтов, падающих ему на ладонь, будто вырванные зубы. Каждый звук отдавался эхом в гулкой, просторной тишине гаража. — Анонимность — это не отсутствие идентичности, — его голос был ровным, поучительным, будто он читал лекцию студенту-медику. — А тщательно подобранная маска, которая сливается с толпой. Номерной знак — самое примитивное, что ищут. Примитивный ярлык. Мы заменим его на другой, столь же банальный, чтобы стать призраком в машине. Невидимым в толпе таких же безликих теней. Прислонившись к стеллажу с безупречно разложенными инструментами, Ин Хо молча наблюдал за работой старого друга. Поза была расслабленной, но глаза, не отрываясь, следили за каждым движением Ганнибала, впитывая алгоритм. В его молчании читалось не напряжение, а привычная, почти скучающая готовность. Это был их старый, отрепетированный танец. Когда номера были заменены на другие, столь же серийные и ничем не примечательные, Ганнибал подошел к банке с аэрозольной краской. Встряхнул ее, и звук шарика, болтающегося внутри, прозвучал как погремушка гремучей змеи, предупреждающей о нападении. — Камеры наблюдения любят контраст. Четкие линии. Цветовые блоки, — он поднес баллончик к крылу машины, и его палец лег на клапан с нежностью любовника. — Мы подарим им абстракцию. Визуальный шум, который их примитивный искусственный интеллект не сможет декодировать. Затем начал наносить краску. Быстрые, резкие линии, геометрические пятна, наложенные друг на друга слои черного, серого и темно-синего, создающие на металле оптическую иллюзию, камуфляж, размывающий силуэт автомобиля в пиксельной сетке видеозаписи. Химический запах краски заполнил гараж, перебивая запах масла и создавая новую, искусственную атмосферу. Закончив, Ганнибал отступил на шаг, критически оценивая работу, как художник свою фреску. Машина превратилась в лоскутное одеяло из теней и неясных форм, в призрака, готового раствориться в сумерках. — Идеально, — заключил он, удовлетворенно выдыхая. — Теперь она станет пятном на периферии зрения. Он подошел к своему кожаному чемодану, стоявшему в углу на отдельном столике, и щелкнул замками. Звук был громким, как выстрел. Внутри, аккуратно свернутые, лежали два прозрачных полиэтиленовых комбинезона, похожих на те, что используют криминалисты на месте преступления. — Я скучал по этому, — сказал Ганнибал, протягивая один из комбинезонов Ин Хо. — По самому процессу. По алхимии совместной работы. У нас есть время до рассвета. До того, как Балтимор проснется. Ин Хо принял комбинезон. Прозрачный пластик зашуршал в его руках, словно шепча древнее заклинание. Уголки губ дрогнули в сдержанной, но узнающей улыбке. Он кивнул в сторону двери, ведущей в дом. — В прикроватной тумбе. У меня есть кое-что... надежное. На такой случай. Ганнибал мягко, но с непререкаемой твердостью покачал головой. — Нет. Пистолеты слишком... отдаленно. Безлико. Вся прелесть в тактильности. В физическом усилии. Услышать хруст. Почувствовать, как жизнь уходит под твоими пальцами, как сопротивление сменяется податливой тяжестью. Это... интимно. Это правда. Ин Хо замер на мгновение, взгляд стал более сосредоточенным, более острым, будто он затачивал свое собственное сознание. Они надели комбинезоны поверх своей одежды. Пластик шелестел, прилипая к ткани, превращая их в безликих существ, пришедших из небытия. В этих призрачных одеждах они выглядели как хирурги из кошмара, готовящиеся к операции без анестезии, где пациент одновременно и объект, и жертва. — Поезжай на моей, — сказал Ганнибал, бросая Ин Хо ключи от своего «Бентли». Металлическая безделушка блеснула в воздухе. — Я последую за тобой на твоей. Мы поменяемся транспортными средствами. Это создаст дополнительную путаницу для любого, кто попытается восстановить маршруты. Два призрака, меняющиеся масками. Ин Хо поймал ключи. Ирония ситуации — пересесть из анонимной «Тойоты» в роскошный, бросающий вызов окружающему миру автомобиль Ганнибала — витала в воздухе, но осталась невысказанной. Они были двумя сторонами одной монеты: один прятался в тени, другой в лучах света, и теперь они менялись местами в своем смертельном танце. Они выехали из гаража. Ганнибал вел перекрашенную «Тойоту», руки в тонких кожаных перчатках лежали на руле с привычной легкостью. Иногда, смотря вверх, он видел в зеркале заднего вида фары «Бентли», который вел Ин Хо. Два автомобиля, два мира, движущиеся в одном ритме, как кровь по венам. Город проносился за окном, мелькание огней и теней, жизнь, частью которой никто из них по настоящему не был. Они свернули на пустынную дорогу, ведущую к заброшенным промышленным докам. И тогда увидели его. На остановке, освещенной тусклым, мигающим фонарем, словно на последнем издыхании, стоял одинокий мужчина. Он был немолод, плечи ссутулены под тяжестью невидимого груза, в руках сжимал потрепанный рюкзак, набитый, вероятно, всеми его мирскими пожитками. Он выглядел усталым, разбитым, частичкой хаоса, застрявшей в шестеренках механизма города, ненужным винтиком. Ганнибал плавно притормозил, остановив машину в двадцати метрах от него. Фары «Бентли» также погасли позади. Мужчина на остановке даже не посмотрел в их сторону, погруженный в свои безрадостные мысли. Ганнибал выключил двигатель. Тишина, нарушаемая лишь гулом магистрали вдалеке, снова сомкнулась вокруг них. Он повернулся к Ин Хо, который уже бесшумно подошел к его окну. Ни слова не было произнесено. Просто взгляд. Глубокий, всепонимающий. Легкий кивок. Полное, абсолютное взаимопонимание. Дирижер и его первый скрипач. Ганнибал вышел из машины. Шаги по асфальту были беззвучными, как у большой кошки. Ин Хо двинулся с другой стороны, отрезая путь к отступлению, замыкая периметр. Мужчина на остановке поднял голову, услышав приближающиеся шаги. В его глазах мелькнуло недоумение, которое почти мгновенно сменилось примитивным, животным страхом, идущим из глубины столетий. Он увидел двух фигур в прозрачных, шуршащих комбинезонах, подходящих к нему с двух сторон с неотвратимостью судьбы. Хотелось попытаться что-то сказать, спросить, но из его горла вырвался лишь сдавленный, сиплый хрип, предсмертный звук. Ганнибал нанес удар первым. Быстро, точно, словно молоток, бьющий по нервному узлу, — в солнечное сплетение. Воздух с шипом и хрипом вырвался из легких мужчины. Он сложился пополам, захлебываясь собственной беспомощностью, но Ин Хо был уже там, чтобы обхватить горло жертвы сзади в мертвую петлю, перекрыв дыхание и кровоток. Сжатие. Медленное, неумолимое, интимное уничтожение. Стоя вполоборота, Ганнибал наблюдал за картиной, то и дело скользя глазами по темной линии горизонта, дабы следить за округой. Его лицо было спокойным, почти задумчивым, будто он прислушивался к далекой музыке. И в тоже время, он видел, как темнеет лицо мужчины, становясь багрово-синим, как его глаза наливаются кровью и становятся стеклянными, как его тело бьется в последних, бесполезных конвульсиях в железных объятиях Ин Хо, а затем затихает, обретая жуткую, безжизненную тяжесть. Он слышал тот самый хруст подъязычной кости, о котором говорил. Чувствовал, как напряжение в теле жертвы достигает пика и резко обрывается, сменяясь мертвой, восковой податливостью. Ин Хо держал его еще несколько секунд, убеждаясь в окончательности, прежде чем позволить телу бесшумно, как мешок с песком, осесть на грязный асфальт. Никто не произнес ни слова. Ритуал был завершен. Жертва принесена.

***

На кухне Ганнибала царила идиллия, разительно контрастирующая с только что произошедшим во тьме. Воздух был наполнен уютными, земными ароматами свежесваренного эспрессо, трав и дорогого оливкового масла. На матовой мраморной столешнице, под мягким светом встроенных светильников, лежали «трофеи» — несколько мышечных групп, аккуратно отделенных и приготовленных для финальной обработки. Мясо было темно-красным, с благородной мраморностью, говорящей о качестве «сырья». Уже будучи без комбинезона, в своем домашнем костюме из мягкой шерсти, и орудуя тонким, как бритва, ножом, Ганнибал снимал с куска бедра серебристую фасцию. Движения были медитативными, полными грации и уважения к материалу. Ин Хо, стоя у раковины из черного гранита, смывал с рук последние, невидимые глазу следы их работы. Лицо у него было хмурым, на нем лежала печать усталости и легкого раздражения. — Из-за твоего внезапного кулинарного вдохновения, — произнес он наконец, без обиды, но с отчетливой дозой досады, — я лишился идеально анонимного транспортного средства. Его придется утилизировать. Разобрать на запчасти и расплавить. Она была... практичной. Ганнибал не поднял глаз от своего занятия, и все так продолжал пальцами свою ювелирную работу. — Машину все равно пришлось бы уничтожить, Ин Хо. Ее связь с Ли Бен Хоном — это слабое звено, нить, ведущая к тебе. Я предоставлю тебе новый автомобиль. Более подходящий твоему новому статусу. Считай компенсацией. Ин Хо закатил глаза с тем специфическим выражением, которое появляется у старого, терпеливого друга, вынужденного в очередной раз мириться с эксцентричными и дорогостоящими выходками другого старого друга. — «Компенсацией», — проворчал он, с силой вытирая руки полотенцем. — Твой «Бентли» привлекает к себе больше внимания, чем полицейская сирена на тихой улице. Он кричит о деньгах и вкусе, а это последнее, что мне сейчас нужно. — Внимание можно контролировать, — парировал Ганнибал, перекладывая очищенное мясо в фарфоровую миску. — Анонимность не всегда серая, бесформенная масса. Иногда это уверенность настолько непоколебимая, что никто не осмелится усомниться в твоем праве быть на виду. Но не беспокойся о стоимости. Я возмещу ее сполна. — Я не о стоимости, — отозвался Ин Хо, откладывая полотенце и подходя к столу. Он взял второй нож и принялся с тем же отточенным, почти яростным навыком разделывать другой кусок. — Я о принципе. Ты всегда так поступаешь. Вплетаешь свои... гастрономические капризы в оперативный план, словно шеф-повар, решивший добавить в блюдо трюфелей, невзирая на бюджет. Ганнибал позволил себе легкую улыбку. — Искусство требует жертв. В буквальном смысле. И раз уж жертва принесена, негоже позволить ей пропасть. Это верх неуважения. К жертве. И к искусству. Кроме того, — он посмотрел на Ин Хо, и его взгляд стал серьезнее, — это напоминание. О том, кто мы есть. О той цене, которую мы платим за нашу уникальность. Совместная трапеза... она скрепляет. Очищает. Ин Хо вздохнул, но в его глазах вспыхнул знакомый огонек. Огонек понимания. Они были не просто сообщниками. Они были семьей, скрепленной не кровными узами, а чем-то гораздо более прочным — взаимным пониманием своей ужасающей, прекрасной природы. Он взял головку чеснока и стал давить ее плоской стороной ножа с таким точным, почти яростным усилием. — Ладно. Но в следующий раз, если захочешь свежего мяса, предупреди заранее. Я подберу что-нибудь... менее затратное в логистическом плане. Ганнибал кивнул. — Обещаю подумать об этом. А теперь... сосредоточься. Печень требует особой нежности. Ее легко пересушить. Они закончили разделку в молчаливом, слаженном ритме. Аккуратно упаковав мясо в вакуумные пакеты, Ганнибал разместил их во встроенном холодильнике для продуктов, скрытом за панелью из темного дерева, идеально гармонирующей с интерьером кухни. — Пройдемся, — предложил Ганнибал, снимая фартук. — Покажу тебе новое... убежище. Они вышли из кухни и прошли по длинному, тихому коридору. Ганнибал открыл дверь, и они оказались в его кабинете для приема пациентов. Комната была воплощением сдержанной роскоши и абсолютного контроля. Темный, полированный дуб, стены, обитые тканью глубокого серо-синего оттенка, коллекция редких книг за стеклом, тяжелый письменный стол и два кресла, расположенные друг напротив друга с математической точностью. Воздух был чист и прохладен, пахло старым кожаным переплетом, дорогим воском для дерева и едва уловимыми нотами бергамота — фирменным ароматом Ганнибала. Ин Хо медленно прошелся по комнате, оценивая, впитывая. — Ничего не меняется, — произнес он наконец, останавливаясь у окна с видом на ночной город. — Ты всегда тяготел к этой... демонстративной роскоши. К бархатным капканам и позолоченным клеткам. Все должно быть безупречно, эстетично, даже инструменты пыток. Ганнибал усмехнулся, низко и бархатисто. Он стоял у своего кресла, положив руку на его спинку. — А ты всегда обожал занижать мой вкус, прикрываясь ложной скромностью и аскетизмом, которые лишь маскируют отсутствие собственного стиля. Предпочитал прятаться в серости, как паук в пыльном углу. Я же предпочитаю создавать среду, соответствующую моей внутренней сути. Внешнее должно отражать внутреннее. Разве не в этом основа психоанализа? — Основа психоанализа вскрывать гнойники, а не украшать их гобеленами, — парировал Ин Хо, поворачиваясь к нему. Но в его глазах не было злобы, лишь знакомая, уставшая ирония. — Хотя, возможно, для тебя это одно и то же. Ты превращаешь гнойники в предмет искусства. — Я преображаю реальность, — поправил Ганнибал. — Привношу в хаос порядок и красоту. В отличие от тебя, кто предпочитал этим хаосом просто управлять из тени. — Управление тоже является одной из форм искусства, — Ин Хо пожал плечами. — Менее эффектное, но зачастую более эффективное. Как, например, управление твоим... протеже. Этот Грэм. Ты описывал его и как податливую глину, и как потенциально опасного противника. Довольно рискованное сочетание. Что, если глина внезапно обожжет горшечника? Ганнибал медленно прошелся к своему креслу и опустился в него, принимая свою классическую, «терапевтическую» позу. — Я работаю над тем, чтобы исключить такую возможность. В данный момент в моих руках находится достаточно нитей, чтобы управлять им, как марионеткой. Его болезни, его страхи, его чувство вины перед Эбигейл... и теперь его соучастие в сокрытии трупа. Он уже переступил черту. И он знает это. — Соучастие? — Ин Хо поднял бровь. — Ты втянул своего хрупкого профайлера в прямое нарушение закона? — Не я. Обстоятельства. И его собственное рыцарское желание защитить сироту, — поправил Ганнибал с легкой улыбкой. — Я лишь... направил процесс в нужное русло. И обеспечил алиби. Теперь Уилл Грэм связан со мной не просто профессиональным интересом или страхом. Он связан общей тайной. Общим преступлением. Это самая прочная из связей. Ин Хо медленно кивнул, его аналитический ум уже оценивал все углы и последствия. — А девочка? Эбигейл? Ты упомянул и ее. Какая ее роль в этой... конструкции? Ганнибал сложил пальцы домиком, взгляд стал отстраненным, словно он видел не кабинет, а разворачивающуюся перед ним психологическую схему. — Эбигейл Хоббс... это ключ. И мост. Она — живое воплощение травмы, которую Уилл так отчаянно пытается исцелить в себе. Дочь серийного убийцы, сама невольно ставшая соучастницей его преступлений... а теперь и наша. Уилл видит в ней того самого потерянного, непонятого ребенка, которым был он сам. Его гипертрофированный отцовский инстинкт не позволяет ему бросить ее. А ее зависимость от нас, от нашей защиты, привязывает их к нам. — Ты хочешь создать для них новую семью, — заключил Ин Хо. — С собой во главе. — Я хочу дать им то, в чем они больше всего нуждаются, — мягко поправил Ганнибал. — Чувство принадлежности. Понимания. Защиты от жестокого мира, который их отверг. И в процессе... перекроить их по своему образу и подобию. Чтобы их уникальность расцвела в той форме, которую я для них предназначу. Чтобы они стали не просто моими творениями, а частью меня. Ин Хо молчал несколько мгновений, обдумывая. — Опасная игра, Ханни. Ты играешь с огнем. Грэм эмпат. Он может почувствовать твое влияние. Увидеть истину за фасадом. — К тому времени, когда он ее увидит, это уже не будет иметь значения. Он будет уже слишком глубоко вовлечен. Его собственная личность будет настолько переплетена с той, что я для него создам, что любая попытка вырваться будет равносильна психологическому самоубийству. А Эбигейл... она уже почти наша. Ее воля была сломлена еще отцом. Моя задача — лишь перенаправить ее преданность. Они говорили всю ночь. Сидя в темноте кабинета, освещенные лишь светом из окна и мягкой настольной лампой, они обсуждали планы, анализировали риски, строили стратегии. Два архитектора человеческих душ, два хищника, создававших свой собственный, извращенный рай из лжи, манипуляций и крови. И по мере того как ночь уступала место рассвету, контуры их замысла становились все четче, а связь между ними — все прочнее. Они были не просто сообщниками. Они были семьей. И они готовились принять в свою семью новых, невольных членов.