Семена Граната

Потрепанный седан Уилла наконец свернул с главной дороги на знакомую, ухабистую грунтовку, ведущую к дому. Длинные тени вечера ложились на землю, окрашивая сосны в густые, фиолетовые тона. Уилл сидел, сгорбившись на своем месте, то и дело нервно теребя пряжку ремня безопасности. По мере приближения к дому его внутреннее напряжение росло, смешиваясь с давно забытым чувством… дома. Это было странное, двойственное ощущение. С одной стороны — его крепость, его убежище, единственное место, где он мог быть самим собой, вернее, тем, кем он себя считал. С другой — место, полное призраков, кошмаров и воспоминаний о болезни, из которой его вытащили. Машина остановилась на заросшей подъездной аллее перед скромным, почерневшим от времени домом. Еще до того, как они заглушили двигатель, из-за двери донесся оглушительный, радостный лай. Звук был таким знакомым, таким живым, что Уилл невольно выдохнул, и на его лице впервые за этот день появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Он почти выпрыгнул из машины, и стремительно подошел к двери, доставая ключи, а Ганнибал вышел с другой стороны, его безупречный костюм и осанка казались еще более инородными на фоне этого простого, почти убогого пейзажа. Он медленно оглядел дом, скользнул по облупившейся краске, по покосившемуся крыльцу, по заросшему двору. Для него это было не пристанище, а клинический случай, еще один слой сложной психики Уилла Грэма, который он посещал, но не решался оставаться на долго. Дверь открылась, и на них обрушился вихрь виляющих хвостов, влажных носов и радостного скуления. Семь, нет, восемь собак разных пород и размеров столпились в прихожей, прыгая на Уилла, в попытках лизнуть его лицо, руки, все, до чего могли дотянуться. Уилл опустился на колени прямо на грязный половик, руки обнимали мохнатые шеи, а губы шептали имена: «Бандит… Уинстон… Харли… Я здесь, я дома, все хорошо…» Ганнибал стоял на пороге, наблюдая за этой сценой. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз мелькнула искра чего-то — не умиления, а скорее научного интереса. Он видел, как меняется Уилл, как его напряженная, сгорбленная фигура расслабляется, как его глаза, полные боли и страха, смягчаются, наполняясь простой, животной привязанностью. Это была еще одна сторона Уилла Грэма — не профайлера, не жертвы, а хозяина, защитника, существа, нуждающегося в такой же простой и безусловной любви, какую давали эти животные. Он переступил порог, и его обоняние, вновь подверглось новой атаке. Но на этот раз атака была иной. Да, присутствовал стойкий запах мокрой шерсти, собачьего корма, влажной земли, принесенной на лапах. Но поверх этого… витал другой аромат. Чистоты. Свежести. Запах моющих средств, ароматизированных освежителей воздуха, запах постиранного белья. Наконец поднявшись с пола, Уилл тоже это заметил. Взгляд скользнул по прихожей, по гостиной. Пол был подметен. Валявшиеся повсюду книги были аккуратно сложены в стопки на кофейном столе. Пустые кофейные кружки исчезли. Пыль, вечный спутник его одиночества, также тщательно стерта с поверхностей. — Алана… — тихо произнес Уилл, вместе с глубокой, неподдельная благодарностью. — Она… она все убрала. Он прошел в гостиную, проводя пальцем по поверхности стола, не оставляя следа на лаке. Он заметил несколько пластиковых устройств, воткнутых в розетки. Освежители воздуха, что испускали тонкие, искусственные струйки аромата. Один, на тумбочке рядом с диваном, имел форму ракушки и обещал «свежесть океанского бриза». Ганнибал последовал за ним, и вскоре подошел к освежителю, на котором прочитал кричащую надпись поверх упаковки. Уголки губ сами собой изогнулись в легкую, почти незаметную усмешку. — «Свежесть океанского бриза», — произнес он, наполнил тихую комнату бархатом. — Любопытная попытка симуляции. Химическая комбинация альдегидов и синтетических отдушек, призванная вызвать ассоциацию с морским побережьем. Однако, она, разумеется, несопоставима с подлинным ароматом моря. С запахом йода, влажных водорослей и соли, который чувствуешь, стоя на набережной во Флоренции, когда ветер с Лигурийского моря приносит прохладу в жаркий летний день. Уилл, который как раз проверял, есть ли вода в мисках для собак, замер и обернулся. Флоренция. Это слово прозвучало в его скромном доме как отзвук другого, незнакомого мира. — Во Флоренции? — переспросил он, не скрывая неподдельного любопытства. — Провел там несколько лет, — ответил Ганнибал, отходя от освежителя и подходя к книжной полке, где принялся по новой проходиться по корешкам томов по судебной медицине и психиатрии. — Проходил часть своей хирургической практики в больнице Санта-Мария-Нуова. Это был…формальный эксперимент. Совершенно иной подход к медицине, к жизни, к красоте. Помню, после сложной, многочасовой операции на открытом сердце, которая закончилась далеко за полночь, я выходил из больницы, и меня встречал не смог и грохот большого города, а тишина узких улочек и запах свежеиспеченной фокаччи из ближайшей пекарни, которая только начинала свою работу. Контраст между жизнью и смертью, между хрупкостью человеческого тела и вечной, неторопливой жизнью города… это оставляет неизгладимый след. Он говорил тихо, задумчиво, отчего слова рисовали в воздухе яркие, почти осязаемые образы. Уилл слушал почти завороженно. Для него, чья жизнь была ограничена сначала скромным существованием с отцом, а затем службой в ФБР и преподаванием, такие воспоминания казались пришедшими из другого измерения. — Я… я никогда не был за границей, — признался Уилл, опускаясь на край дивана. Собаки тут же устроились у его ног, положив головы ему на колени. — Мы с отцом… не были богаты. Максимум, куда мы ездили… это к бабушке. В Миссисипи. На старом пикапе, который постоянно ломался по дороге. Ганнибал повернулся к нему, а когда подошел, то сел в единственное относительно чистое кресло напротив Уилла, откровенно игнорируя его обшарпанность. — Бабушка, — повторил он, как бы взвешивая это слово. — Вы упомянули ее с теплотой. И все же… — его взгляд скользнул по стенам, по полкам, — …я не вижу здесь ни одной ее фотографии. Обычно в домах, где хранят теплые воспоминания о близких, находятся их изображения. Уилл потупил взгляд, пока пальцы путались в шерсти Бандита. — Все фотографии были у нее. На чердаке ее старого дома. Она их коллекционировала. — Он сделал паузу, и став тише, продолжил: — Дом сгорел. Десять, а может уже одиннадцать лет назад. Электропроводка, сказали пожарные. Она… она не успела выбраться. Задохнулась во сне. Он произнес это без эмоций, с каменным, отрешенным спокойствием человека, давно смирившегося с потерей. Но Ганнибал, с его обостренным восприятием, уловил под этим спокойствием глубокую, старую боль. — Простите, Уилл. Это должна была быть ужасная потеря. Вы описываете ее как добрую и заботливую женщину. — Да, — Кивнул Уилл, и на его губах появилась слабая, но искренняя улыбка. — Она была… другой. Не такой, как все. Всегда находила время, чтобы выслушать. Пекла яблочные пироги, которые пахли корицей и… и домом. Настоящим домом. Она пыталась заменить мне мать, насколько это было возможно. — А ваш отец? — мягко спросил Ганнибал, переходя к следующему логическому звену в исследовании. — Вы поддерживали с ним связь? После своего ухода? Уилл вздохнул, и взгляд вдруг стал более отстраненным. — Он скончался шесть лет назад. Остановка сердца. Просто не проснулся однажды утром. — Он помолчал, глотая комок в горле. — Мне жаль… мне жаль, что мы не успели… поговорить. Еще о многом. Слишком о многом. Осталось так много несказанного. В комнате повисла тяжелая, но не неловкая тишина. Собаки тихо посапывали у ног Уилла. Ганнибал наблюдал за ним, видя в этих простых, безыскусных словах целую вселенную боли, одиночества и сожалений. Это была та самая сырая, незащищенная человеческая материя, которую он находил такой фантастической. Уилл резко встряхнул головой, словно желая отогнать нахлынувшие воспоминания, потом посмотрел на Ганнибала, и его выражение лица сменилось на более практическое, почти паническое. — Слушайте, а вы… вы будете что-то есть? — спросил он, вскакивая с дивана и направляясь на кухню. — Я… я не знаю, что у меня есть. Консервы, макароны, какое-то подозрительное мясо в морозилке… вряд ли найдется что-то, что соответствует вашему… вкусу. Он открыл холодильник, и его плечи обвисли. Внутри стояли несколько банок с собачьим кормом, упаковка масла, яйца и пустая бутылка из-под кетчупа. Быстро захлопнув дверцу, Уилл потянулся к шкафу, откуда вытащил пачку дешевых макарон и банку томатного соуса. — И потом… кровать, — продолжил он, его голос стал прерывистым, в нем зазвучали нотки нарастающей паники, которую он пытался скрыть за сарказмом. — У меня тут, как вы можете видеть, не дворец. Одна кровать. Одна. И она не королевских размеров. Диван… — он мотнул головой в сторону обшарпанного дивана, на котором явно спали собаки, — …диван вообще лучше не упоминать. Он пахнет не только шерстью. И у меня нет ни надувного матраса, ни запасной лежанки. И, я полагаю, одежды вашего размера и… качества, у меня тоже нет. — Он нервно рассмеялся, коротко и безрадостно. — Поздравляю нас, Ганнибал. Мы в ловушке в доме бедного человека с семью собаками и одной кроватью. Прекрасный сюжет для комедии положений. Ганнибал поднялся с кресла и подошел к нему, почти плавно, успокаивающе. — Уилл, — произнес он твердо, но без упрека. — Успокойтесь. Я не требую от вас условий пятизвездочного отеля. В своей жизни я ночевал в условиях куда более спартанских, чем эти. В общежитиях во время учебы, в полевых госпиталях во время гуманитарных миссий, в домах, где единственной мебелью был голый пол. Уверяю вас, я способен вынести многое. —Глаза метнулись к дивану, и кончик носа чуть заметно поморщился. — За исключением, пожалуй, этого дивана. Он источает не только запах шерсти и мочи, но и некую… экзистенциальную тоску. Я настоятельно рекомендую вам его утилизировать. Или, скорее всего, самолично позабочусь о том, чтобы вам доставили достойную замену. Уилл смотрел на него, и паника отчего то постепенно начала утихать, сменяясь изумлением. Этот человек, существо из другого мира, стоял в его бедном, захудалом доме и с абсолютной, непоколебимой уверенностью заявлял, что купит ему диван. Это было настолько абсурдно, что… успокаивало. — Хорошо, — сдался Уилл, потирая виски. — Ладно. С диваном вы, наверное, правы. Но что насчет… ну… спального места? Он заколебался, глядя на лестницу, ведущую наверх, в его спальню. Идея предложить свою кровать Ганнибалу казалась ему нелепой, почти кощунственной. Но альтернативы не было. — Слушайте, — выпалил он, не глядя на Ганнибала. — Кровать… она большая. Двуспальная. Не такая мягкая, как ваша, конечно, и простыни не шелковые, а хлопковые, и пахнут они не бергамотом, а… ну, порошком и чистотой, благодаря Алане. Но… она чистая. И мы можем… я имею в виду, вы можете… мы можем поделить. Если вы не против. Я не… я не буду вас беспокоить. Он произнес это так быстро, желая выплюнуть слова прежде чем передумает. Лицо снова покраснело, но на этот раз не от стыда, а от смущения и странной, нервной решимости. Ганнибал смотрел на него, и на его губах появилась та самая, легкая, почти невидимая улыбка, которая появлялась, когда он был чем-то искренне доволен. — Это более чем адекватное решение, Уилл, — сказал он мягко. — Я тронут вашим гостеприимством. Разделить кров, пусть даже столь скромный… это древний и глубокий жест доверия. Я принимаю его. Решение было принято. Напряжение окончательно покинуло Уилла. Он кивнул, чувствуя внутри глупое, детское облегчение. — Хорошо. Тогда… тогда я покажу вам, где ванная. Вернее, душ. Он не такой роскошный, как ваш, и вода может быть не очень горячей, но… он работает. Он повел Ганнибала наверх, в свой маленький, аскетичный мир. Собаки потопали за ними, с видимым желанием убедиться, что все в порядке. И пока Уилл суетился, пытаясь найти чистое полотенце для своего невероятного гостя, Ганнибал Лектер стоял посреди его спальни, его безупречная фигура резко контрастировала с простой, почти монашеской обстановкой. Он дышал воздухом этого дома, впитывал его атмосферу, его историю, его боль. И чувствовал, как стены этого скромного жилища, как и стены психики его хозяина, медленно, но верно, начинают поддаваться его воле. Он был внутри. Не просто как гость, а как сила, которая останется здесь надолго. Возможно, навсегда. Воздух в спальне Уилла был густым и неподвижным, пахнущим пылью, старым деревом и едва уловимым ароматом стирального порошка, оставшимся после визита Аланы. Две большие подушки и стопка простыней лежали на голом матрасе, как немое свидетельство предстоящей непривычной близости. Уилл, снявший пиджак и оставшийся в растянутой фланелевой рубашке, сгреб одну из простыней. Ткань была прохладной и слегка шершавой под его пальцами. Он сделал шаг к изголовью кровати, его движения были угловатыми, лишенными привычной для этого ритуала мышечной памяти. Застилась кровать обычно приходилось редко, — обычно просто натягивал простыню и забывал. — Позвольте мне помочь, — голос Ганнибала прозвучал прямо за спиной, тихо, но ясно, нарушая тишину комнаты. Уилл вздрогнул, не ожидавший, что тот подошел так близко. Но кивнул, не оборачиваясь, и протянул назад угол простыни. Их пальцы почти соприкоснулись в воздухе, но Ганнибал, уже снявший пиджак и закатавший рукава своей дорогой рубашки до локтей, взял свою сторону ткани с точностью хирурга. Они работали молча, в странном, вынужденном синхроне. Уилл тянул простыню на себя резкими, прерывистыми движениями. В отличии от Ганнибала, который действовал с противоположной стороны с экономичной грацией, разглаживая каждую складку ладонью, с почти ритуальной тщательностью. Старый и продавленный в центре матрас сопротивлялся, образуя некрасивые заломы. Именно в этот момент стая собак, до этого наблюдавшая за процессом с настороженным любопытством, решила принять более активное участие. Молодой и неуклюжий ретривер по кличке Бандит, решив, что это новая игра, с веселым лаем рванулся под кровать, преследуя невидимую добычу. За ним, виляя хвостами и толкаясь, устремились еще два пса. Они закрутились вокруг ног мужчин, путаясь в свисающих краях простыни. Быстро перенеся вес, чтобы поправить упрямый угол, ганнибал сделал шаг назад и его каблук наткнулся на что-то мягкое и пушистое. Раздался короткий, обиженный визг. Инстинктивно пытаясь сохранить равновесие и не наступить на собаку, он резко перенес центр тяжести, однако, его нога уже успела запутаться в простыне, и на мгновение безупречная координация подвела своего хозяина. Ганнибал пошатнулся, сделав несколько неуклюжих шагов, и тяжело, с глухим стуком, присел на край только что наполовину застеленной кровати, чем заставил пружины под собой жалобно заскрипеть. Наблюдавший за этой сценой, Уилл замер с простыней в руках. Сначала на его лице отразился испуг, но затем, увидев Ганнибала Лектера, этого воплощение контроля и грации, сидящего на его продавленной кровати в позе, лишенной всякого изящества, с простыней, опутавшей его ноги, как саван, он не выдержал. Из его горла вырвался короткий, неуверенный смешок, который тут же перерос в настоящий, громкий, искренний смех. Он смеялся так, как не смеялся, возможно, годами. Слезы выступили в уголках глаз, фокус поплыл, так, что пришлось схватиться за спинку кровати, чтобы устоять на ногах. Ганнибал выпрямился на краю кровати со слегка раскрасневшимся от досады лицом. Он не был ранен, но его самолюбие, его безупречный имидж были уязвлены. Отцепив простыню от своей брючины, и повернув голову, Ганнибал сузил веки, с неким недоумением принявшись рассматривать хохочущего Уилла Грэма. — Смеяться над беспомощностью другого, Уилл, всегда считалось проявлением дурного вкуса. Особенно когда эта «беспомощность» спровоцирована искренним, хоть и несколько навязчивым, желанием помочь. Смех Уилла мгновенно затих. Потом он сглотнул, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда, и, отпустив спинку кровати, выпрямился. — Простите, я… — он запнулся, — это было не над вами. Просто вся ситуация… собаки… вы… на моей кровати… — пришлось неловко мотнуть головой. — Я не хотел вас обидеть. Ганнибал наблюдал за его замешательством, и ледяная досада в его глазах постепенно начала таять, сменяясь чем-то более сложным — научным интересом к этой мгновенной смене эмоций, к этой оголенной, незащищенной реакции. — Заблуждение, — мягко парировал он. — Вы смеялись именно надо мной. Над контрастом между моей привычной персоной и этой… комичной ситуацией. Это естественная психологическая защита. Превращение потенциальной угрозы в нечто нелепое и правдиво безопасное. В данном случае угрозой был мой неожиданный провал в грации, что, должно быть, подсознательно обеспокоило вас, учитывая ту степень контроля, которую вы, вероятно, за мной подразумеваете. Наконец окончательно освободив свои ноги от простыни, Ганнибал успешно поднялся и снова взялся за ее край, чтобы закончить начатое. — Давайте закончим, — сказал он, и в его тоне не было ни упрека, ни прощения, лишь констатация факта. — Наш невольный фарс подошел к концу. Они закончили застилать кровать в молчании, на этот раз собаки, словно почувствовав смену атмосферы, улеглись по углам комнаты, наблюдая за ними умными, понимающими глазами. Когда последняя складка была сглажена, Уилл почесал затылок, и беспокойно осмотрелся по комнате, избегая встречи с глазами Ганнибала. — Так… ладно. Кровать готова. Но, э-э… насчет еды… — он снова заколебался. — честно говоря, не знаю, что могу предложить. Холодильник, как вы видели, не ломится. Консервы, макароны… Я не думаю, что это то, что вам… подходит. Поправляя последние манжеты, Ганнибал медленно поднял на него взгляд. — Цивилизация, к счастью, изобрела такое благо, как доставка пищи из ресторанов, Уилл. И раз уж я настойчиво предложил себя в качестве гостя, все сопутствующие расходы беру на себя. — Нет, — Уилл покачал головой с неожиданной твердостью. — Нет, я не могу позволить вам платить за еду в моем собственном доме. Это… это уже слишком. — Тогда давайте рассматривать это как часть нашего терапевтического процесса, — парировал Ганнибал, его губы тронула легкая, почти невидимая улыбка. — Вы пропустили несколько сеансов вашего нездоровья. И, учитывая сегодняшние события, вынужден настаивать на проведении одного из них сейчас. Я закажу ужин. А вы… вы оплатите его не деньгами, а своим временем и откровенностью. Это будет ваша валюта. Согласны? Уилл почувствовал, как знакомое напряжение вернулось в его плечи. Ему не нравилось, когда его анализировали. Это было похоже на вскрытие без анестезии. Но с Ганнибалом… с Ганнибалом было иначе. Была боль, да, но была и странная уверенность, что его не разорвут на части, что его раны не только вскроют, но и аккуратно зашьют. — Хорошо, — пришлось наконец сдаться под натиском янтарных глаз, — Ладно. Сеанс так сеанс. — Прекрасно, — Ганнибал достал свой телефон, его пальцы быстро пролистали меню. — Я знаю одно место. Их рибай и грибной крем-суп вполне достойны. И, полагаю, раз уж мы отступаем от правил, можно позволить себе и чего-то более… земного, чем вино. Вы упомянули, что у вас есть пиво. — Да, — Уилл кивнул, одновременно с этим направляясь к маленькому холодильнику на кухне. — Но это не какое-то изысканное крафтовое. Обычное. — Иногда простота и есть изысканность, — откликнулся Ганнибал, заканчивая заказ.

***

Через три часа, ближе к девяти вечера, когда за окнами окончательно стемнело и лишь свет лампы в гостиной отбрасывал теплые пятна на стены, у дома Уилла остановилась машина службы доставки. Уилл, нервно похаживавший по кухне, выглянул в окно, после вышел забрать заказ. Домой он вернулся уже с большим бумажным пакетом, от которого исходил соблазнительный, насыщенный аромат жареного мяса, грибов и свежего хлеба. — Пахнет… дорого, — пробормотал он, ставя пакет на стол. — Пахнет адекватно, — поправил его Ганнибал, который тем временем нашел на одной из полок несколько относительно чистых тарелок и стаканов. — Позвольте. Он взял на себя роль распаковщика и сервировщика с той же естественной властностью, с какой делал все остальное. Бумажные контейнеры были вскрыты, а их содержимое — идеально прожаренные стейки с розовой сердцевиной, густой суп, украшенный трюфельным маслом, и хрустящий багет — разложено по тарелкам. Это был сюрреалистичный контраст: простая, потертая кухонная утварь и еда, словно сошедшая со страниц гастрономического гида. Уилл тем временем вымыл два стакана для пива, и тщательно вытирал каждый полотенцем, пока стекло не заскрипело. Потом достал из холодильника две бутылки темного, почти черного пива с простой этикеткой. — Я не знаю, подойдет ли… — начал он, но Ганнибал уже взял одну из бутылок. — «Schwarzbier», — прочитал он, и его брови поползли вверх. — «Köstritzer». Более чем достойный выбор, Уилл. Я не знал, что вы разбираетесь в немецких сортах. Уилл пожал плечами, наливая пиво в стаканы. Пенная шапка получилась идеальной. — Не разбираюсь. Просто однажды попробовал в баре возле академии. Понравилось. Оно… с характером. Не как вода. — Именно, — Ганнибал поднял стакан, принявшись изучать темно-рубиновый оттенок жидкости. — Вкус жженого солода, с нотами кофе и горького шоколада. Неожиданно сложно для такого, на первый взгляд, простого напитка. — Он сделал небольшой глоток, и на его лице появилось выражение одобрения. — Прекрасно. Благодарю вас. Они сели за кухонный стол. Привлеченные запахом еды, собаки устроились вокруг, но вели себя удивительно спокойно, словно чувствуя значимость момента. Первые несколько минут прошли в молчании, прерываемом лишь звуком приборов. Уилл ел с неожиданным аппетитом, истощенное переживаниями дня, тело требовало калорий. Ганнибал ел медленно, смакуя каждый кусок, его взгляд время от времени останавливался на Уилле, оценивая, анализируя. Когда первая острота голода утолилась, Ганнибал отложил вилку и отпил глоток пива. — Итак, Уилл, давайте начнем с чего-то простого. Вы упомянули бабушку. Расскажите о ней больше. Какие воспоминания самые яркие? Уилл отодвинул тарелку, вместе с этим обхватывая стакан с алкоголем. — Она… пахла пирогами и яблоками. И всегда носила старомодный фартук, в цветочек. У нее были руки… покрытые тонкими морщинками, но очень теплые. — Он говорил медленно, будучи устремленным куда-то в прошлое. — Она учила меня рыбачить. Не так, как отец, который видел в этом добычу. Она… она учила меня слушать реку. Говорила, что у воды есть свой голос, и если его услышишь, то всегда найдешь, где прячется рыба. — Она пыталась дать вам то, чего не мог дать отец? — мягко спросил Ганнибал. — Отец… — Уилл вздохнул. — Отец был хорошим человеком. Честным. Но он был… закрытым. Молчаливым. После того как мама ушла, он словно окаменел. Он заботился обо мне, кормил, одевал, но… разговоров не было. Не было этих… мелочей. Бабушка пыталась восполнить это. Рассказывала истории, пела старые песни. Была… светом. — А ваш дед? Со стороны отца? Вы его знали? Уилл покачал головой. — Он умер до моего рождения. Погиб на рыболовном судне в шторм. Отец почти никогда о нем не говорил. Думаю, это была еще одна рана, которую он предпочитал не трогать. Бабушка со стороны матери… я ее никогда не видел. Они жили далеко, и связи не было. Как будто этой части семьи никогда и не существовало. — Одиночество в кругу семьи, — констатировал Ганнибал. — Классическая история для многих. А животные? Они появились как компенсация? Уилл на мгновение задумался, бессознательно почесав за ухом ближайшего пса, Уинстона. — Первую собаку я нашел. Вернее, она нашла меня. Мне было лет десять. Бродячая, вся в блохах, худая. Я принес ее домой. Отец был против, но бабушка уговорила его оставить ее. Назвал Шепард. — На его губах появилась грустная улыбка. — Она прожила с нами пятнадцать лет. Умерла от старости, у меня на руках. Я помню, как сидел с ней в сарае, она уже не могла ходить, и я гладил ее, пока она не перестала дышать. Это была… первая настоящая потеря. — Вы пытались завести кого-то еще? Кошек, например? — Однажды. Подобрал на дороге котенка. Принес домой. Но… не сложилось. Он был диким, не шел на контакт. Шипел, прятался. Через пару недель сбежал. Больше не пытался. — Он сделал глоток пива и облизав губы, продолжил: — С собаками проще. Их любовь… она прямая, без подтекста. Ты для них весь мир. А кошки… им ты не нужен. В них слишком много… свободы. Независимости. Мне кажется, кошек заводят те, у кого внутри слишком много любви, и они готовы отдавать ее без гарантии ответа. Ганнибал внимательно слушал, не отрываясь от лица Уилла. — Интересное наблюдение. Вы считаете, что вам не хватает любви, которую можно отдавать? Или что вы не готовы к любви, которая не гарантирована? Уилл поморщился, чувствуя, как разговор заходит на опасную территорию. — Не знаю. Просто… с собаками проще. Они не предают. Они не уходят. Если ты о них заботишься, они отвечают тебе тем же. Это честный обмен. — В отличие от людей, — мягко закончил за него Ганнибал. Уилл ничего не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов. — Ваш отец и ваша бабушка пытались дать вам все, что могли, — продолжил Ганнибал. — Но забота отца была функциональной, а любовь бабушки временной. Они не могли заменить фундаментального отсутствия материнского начала, той безусловной, всеобъемлющей любви, которая формирует базовое доверие к миру в самом раннем возрасте. И в сочетании с вашим… уникальным неврологическим складом, вашей эмпатией, которая заставляет вас чувствовать мир слишком остро, это создало идеальный шторм. Вы ищете ту самую безусловную любовь и преданность, которую нашли в собаках. И вы бежите от сложности человеческих отношений, которые требуют взаимности, которую вы, возможно, боитесь не суметь дать, или которой боитесь быть недостойным. Уилл сжал стакан так, что костяшки его пальцев побелели. Хотелось возразить, хотелось сказать, что все не так, что он просто любит собак, и все тут. Но слова застряли в горле колючим комом. Потому что в словах Ганнибала таилась жуткая, невыносимая правда. — Вы как будто ковыряетесь в открытой ране, доктор Лектер, — тихо произнес он, не глядя на него. — Я не ковыряюсь, Уилл. Просто пытаюсь очистить ее от некроза, чтобы она могла наконец зажить. Игнорирование раны приводит лишь к гангрене. Они помолчали. За окном зашумел дождь, и уже совсем скоро, первые капли забарабанили по крыше, затем ливень усилился, превратившись в сплошную стену воды. Звук был успокаивающим, интимным, отсекающим их от внешнего мира в этом маленьком, залитом теплым светом доме. — А вы? — неожиданно спросил Уилл, поднимая взгляд. — У вас были животные? Едва поднеся стакан к губам, Ганнибал вынуждено замедлил движение. Вопрос, казалось, застал его врасплох. — В детстве, — ответил он после паузы. — В Литве, в нашем родовом имении. У меня был сокол. Мелиса. Я учился искусству соколиной охоты. Это… дисциплинирует. Учит понимать природу хищника, его инстинкты, его благородную жестокость. Но это не то, что вы подразумеваете под «питомцем». Это был скорее… партнер. Союзник в охоте. — А после? Когда вы переехали в Америку? — После… — Ганнибал отставил стакан, и с некой отстраненностью перевел внимание на окно. — После не было ни времени, ни желания. Моя сестра… и последующие события… отучили меня от сентиментальных привязанностей к чему-либо, что можно так легко потерять. Он произнес это с такой ледяной, отточенной простотой, что Уилл почувствовал холодок по спине. Он никогда не слышал, чтобы Ганнибал так прямо говорил о своем прошлом. — Простите, я не хотел… — Не извиняйтесь, Уилл. Вы задали вопрос, я дал ответ. Это и есть суть нашего обмена. Дождь за окном усиливался. Собаки, привлеченные грохотом грома, перебрались поближе к ногам мужчин, ища больше комфорта. Уилл смотрел на Ганнибала, и впервые за весь вечер, кажется, увидел в нем не просто врача или блестящего интеллектуала, а человека. Человека со своей собственной, глубоко скрытой болью. — Спасибо, — тихо сказал Уилл. — За что? — За… за еду. За компанию. За то, что не дали мне остаться одному сегодня. Ганнибал медленно кивнул. В его глазах что-то промелькнуло — не триумф, не удовлетворение от успешного сеанса, а нечто более сложное, почти человеческое. — Иногда, Уилл, — произнес он тихо, под звук дождя, — самое сильное лекарство — это не интерпретация прошлого, а простое присутствие другого человека в настоящем. Даже если этот человек сидит на вашей кровати, будучи сбитым с ног стаей неуклюжих псов. На этот раз Уилл не смутился. Он лишь тихо улыбнулся и поднял свой стакан. — За простые вещи. Ганнибал на мгновение задержался, затем тоже поднял свой стакан. — За простые вещи, — повторил он, и их стаканы тихо встретились в воздухе, под аккомпанемент ливня, огораживающего их маленький, хрупкий мир от всего остального.

***

Тишина, последовавшая за их тостом, была не неловкой, а насыщенной, подобной густому, старому вину. Она заполнила пространство кухни, перемешавшись с ароматом жареного мяса, грибов и тёмного пива. Уилл откинулся на спинку стула, и сгорбленные плечи на мгновение расслабились. Он провёл ладонью по лицу, и кожа с характерным шорохом потекла под его пальцами. — Никогда не думал, что буду пить «Köstritzer» с человеком, который цитирует Верди за завтраком, — произнес он, без насмешки, скорее с легким, усталым изумлением. Ганнибал, сидевший с идеально прямой спиной, поставил свой стакан на стол с отточенным, почти бесшумным движением. Его пальцы обхватили стекло, оставив на нём лёгкий отпечаток. — Верди, как и это пиво, обладает скрытой сложностью, — парировал он. — На поверхности — страсть, мелодрама, доступные толпе. Но если заглянуть глубже, то обнаружится безупречная архитектура, математическая точность музыкальных форм, глубокое понимание человеческой психологии. Точно так же и здесь, за кажущейся простотой и «земным» вкусом скрывается многогранный букет, рождённый строгим соблюдением древних рецептов и контролем над брожением. — Он сделал небольшой глоток, задержав жидкость на языке. — Это напоминает мне вас, Уилл. Уилл фыркнул, но не отвел взгляда. Просто взял свою бутылку и долил пиво в стакан, наблюдая, как пена поднимается и постепенно оседает. — Я похож на темное пиво? С нотами жженого солода и кофе? — в его вопросах зазвучала скептическая усмешка. — В некотором смысле, да, — Ганнибал не улыбался. — Ваша внешняя оболочка, ваш «вкус», если угодно, — это профайлер ФБР, неуклюжий преподаватель, затворник с кучей собак. Доступный для толпы. Но то, что скрывается глубже… ваша эмпатия, ваш дар видеть структуру в хаосе, ваша уникальная, я бы сказал, изломанная неврология… это и есть та самая сложная, многослойная архитектура. Которая, как и в случае с несоблюдением температурного режима при варке сусла, может дать как гениальную глубину, так и горький, непригодный для употребления продукт. Уилл замер с поднятым стаканом. Сравнение было настолько неожиданным и в то же время точным, что на мгновение лишило его дара речи, заставив ненадолго почувствовать, как под тонкой кожей на висках активно застучала кровь. — Вы всегда так… препарируете людей? — спросил он тише, с новой, хрупкой уязвимостью. — Находите самую точную метафору и вонзаете её, как скальпель? — Я не вонзаю, Уилл. Я предлагаю. Вы сами решаете, принять ли это и почувствовать боль, — Ганнибал отпил еще глоток, не разрывая зрительного контакта. — Метафора лишь инструмент. Как и ваша способность влезать в шкуру убийц. Разница лишь в том, что вы используете её, чтобы ловить, а я… чтобы понимать. — И чтобы контролировать? — выпалил Уилл, и тут же пожалел. Он отвел взгляд, и сжал стакан с такой силой, что стекло жалобно затрещало. Ганнибал не ответил сразу. Сначала медленно повернул стакан в руках, изучая игру света в тёмной жидкости. А уже потом, усмехнувшись, добавил: — Контроль… — произнёс он задумчиво. — Это интересное слово. Вы считаете, что я стремлюсь контролировать вас? — Я считаю, что вы… направляете, — Уилл с трудом подбирал слова, чувствуя, как его собственная психика вновь становится полем боя. — Как режиссёр. Вы создаете обстоятельства, подбрасываете реплики, расставляете декорации. И ждёте, какую реакцию это вызовет. — А разве Джек Кроуфорд не делает то же самое? — Ганнибал мягко парировал. — Он направляет вас на самые тёмные дела, зная, что это ранит вас, но используя ваш дар, потому что результат того стоит. Разве ваши лекции в Академии — не попытка направить умы будущих агентов в определенное русло? Всякое взаимодействие между людьми есть в той или иной степени направление и контроль. Вопрос лишь в степени, в цели… и в согласии участников. Он отодвинул свою тарелку, сложил салфетку рядом с ней с геометрической точностью. — Вы чувствуете, что я нарушил ваше согласие, Уилл? — Его голос опустился до интимного, почти исповедального шёпота. Уилл закрыл глаза. В ушах снова зазвучали щелчки затворов Фрэдди Лоундз, и он снова почувствовал на своём лице твёрдые, прохладные ладони Ганнибала, защищавшие его. Он вспомнил вкус ризотто с трюфелем, запах бергамота в своей больничной комнате, чувство безопасности в этом доме сейчас, несмотря на всю странность ситуации. — Нет, — наконец выдохнул он. И это было правдой. Пугающей, но правдой. — Нет, я… я здесь по собственному желанию. — Тогда, возможно, вам стоит перестать бороться с течением и позволить себе просто… плыть, — предложил Ганнибал. — Хотя бы на время. Он поднялся и отнес свою тарелку к раковине. Уилл наблюдал за ним, за этой аномалией в его мире — безупречный аристократ, моющий посуду в его захудалой кухне. — Вы знаете, я сегодня чуть не согласился с Ин Хо, — сказал Уилл, всё ещё сидя за столом, его голос был приглушенным. — Когда он сказал, что у меня… «оленьи глазки». — Оленьи глазки? — Ганнибал повторил эти слова с легкой, почти незаметной усмешкой в голосе. — Ин Хо всегда отличался своеобразным чувством юмора. И склонностью к антропоморфизму. — Это не было шуткой, — Уилл отпил последний глоток пива. — Он сказал, что в них есть… глубина. И вечный ужас. И что вы, кажется, решили в них утонуть. Ганнибал медленно вытер руки бумажным полотенцем, каждый палец по отдельности, как хирург после операции. Затем плавно повернулся и облокотился о столешницу, скрестив руки на груди. Поза казалась расслабленной, однако взгляд по прежнему оставался тяжелым, как свинец. — А что вы сами видите в своих глазах, Уилл, когда смотритесь в зеркало? — спросил он, игнорируя комментарий об Ин Хо. Уилл засмеялся, коротко и безрадостно. — Я стараюсь не смотреть. Вижу только… усталость. И тени. Много теней. — Тени от чего? — От того, что я видел. От того, что я чувствую. От людей, в чью шкуру мне приходилось залезать. Они остаются там, внутри. Как налёт. — Он провёл рукой по лицу, как бы пытаясь стереть его. — Иногда мне кажется, что я не просто вижу их воспоминания… я собираю их. И они ко мне прилипают. — Как психический резус-фактор, — заключил Ганнибал. — Иммунная система психики принимает чужой опыт за свой и начинает вырабатывать антитела в виде кошмаров, навязчивых идей, эмпатии, доведённой до саморазрушения. — Да, — Уилл кивнул, и в его голосе прозвучало облегчение от того, что его наконец-то поняли без долгих объяснений. — Именно так. — Тогда наша задача, — мягко сказал Ганнибал, — не столько стереть эти тени, сколько научить вас жить с ними, не давая им поглотить вас. Сделать их частью ландшафта, а не лавиной, которая вас накроет. Разговор тек ещё около часа. Они говорили о собаках Уилла — о том, как каждая из них была спасена с улицы или из приюта, и как он интуитивно понимал их травмы, находя с ними общий язык. Ганнибал задавал точные, проницательные вопросы, раскрывая layer за layerом защитные механизмы Уилла, но делал это с такой хирургической точностью и кажущейся заботой, что сопротивление таяло, как воск под лучом лазера. Уилл говорил больше, чем говорил с кем-либо за последние годы. Он рассказывал о своём отце, о его молчаливой гордости, когда Уилл поступил в академию ФБР, и о таком же молчаливом разочаровании, когда он ушёл в преподавание. Он говорил о своём страхе перед одиночеством и одновременно о потребности в нём. Ганнибал слушал, впитывая каждое слово, каждый жест, каждую микроскопическую перемену в выражении лица Уилла. Это был не просто сеанс терапии; это была охота. Самый увлекательный вид охоты, где добыча добровольно раскрывает свою душу. Наконец, Уилл зевнул, широко и непроизвольно, и его глаза наполнились влагой от усталости. — Извините, — пробормотал он, потирая веки. — Кажется, пиво, еда и… всё остальное, делают своё дело. — Естественная реакция организма на стресс и последующее расслабление, — кивнул Ганнибал. — Вам нужен сон. Уилл кивнул и, немного пошатываясь, поднялся. Он собрал оставшиеся контейнеры и отнёс их к мусорному ведру, его движения снова стали угловатыми и неуверенными. — Туалет… там, — он мотнул головой в сторону узкого коридора. — Я… я пойду первым, если вы не против. Ганнибал сделал вежливый жест рукой. — Конечно. Пока Уилл отсутствовал, Ганнибал остался в гостиной.Но не сидел, вместо этого, он подошёл к камину, на полке над которым стояло несколько фотографий в простых рамках. В основном — собаки. Но на одной, старой и выцветшей, был запечатлен мальчик лет десяти с худощавым, уставшим мужчиной на фоне рыбацкой лодки. Отец.Фото стояло при первом посещении дома, но теперь…отдавало совсем иным…конструкцией чувств… Сам Уилл смотрел в объектив с серьезным, почти испуганным выражением, его большие глаза казались ещё больше на бледном лице. Ганнибал взял рамку в руки, с легкостью удерживая пальцами дешёвый пластик, и минуту изучал фотографию с интенсивностью коллекционера, нашедшего редкий артефакт. Вот он. Источник всех этих ран, всех этих защитных механизмов. Простота, бедность, молчаливая боль и попытка компенсировать это безграничной преданностью бродячих животных. Он услышал шаги Уилла и так же бесшумно поставил рамку на место, вернувшись к центру комнаты с видом человека, просто ожидающего своей очереди. Когда Ганнибал удалился в туалет, Уилл, уже переодетый в старую футболку и спортивные штаны, сидел на краю кровати и смотрел в окно. Дождь всё ещё шёл, но теперь это был ровный, убаюкивающий шум. Он чувствовал странную пустоту и лёгкость одновременно, как будто тяжёлый груз, который он нёс годами, наконец-то был снят, и теперь его мышцы, привыкшие к постоянному напряжению, не знали, как на это реагировать. Ганнибал вернулся, сняв пиджак и галстук, но оставшись в брюках и рубашке. Он выглядел так же собранно и неуместно, как и прежде. — Я могу взять левую сторону, — предложил Уилл, отодвигая одеяло. — Это приемлемо, — кивнул Ганнибал. Они легли. Процесс был неловким. Кровать скрипела при каждом движении. Уилл лег на спину, уставившись в потолок, его тело было одеревеневшим от осознания близости другого человека. Ганнибал устроился на своей стороне, лёжа на боку, лицом к Уиллу, его поза была расслабленной, но бдительной, как у крупной кошки. Свет был погашен. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь слабым отсветом уличного фонаря сквозь занавески и ровным дыханием собак, устроившихся на полу. Уилл, измождённый эмоциональной встряской и физической слабостью, отключился почти мгновенно. Его дыхание стало глубоким и ровным, мышцы лица расслабились, сгладив морщины боли и напряжения. В таком положении он выглядел намного моложе, почти беззащитно. А вот Ганнибалу сон не шёл. Он лежал неподвижно, но разум бодрствовал, обрабатывая полученную за день информацию, от чего отказывался даже допускать мысль о сне. Воздух в комнате был непривычным — пахло собакой, старым домом, дешёвым стиральным порошком и… Уиллом. Чистым, немного потным запахом его кожи, смешанным с остаточным ароматом шампуня. Это было непривычно. Нарушало его безупречно стерильное сенсорное пространство. Он провёл так, вероятно, около часа, прислушиваясь к звукам дома: скрипу половиц, завыванию ветра, тихому посапыванию Уилла. Затем медленно, чтобы не издать ни звука, протянул руку к тумбочке и взял свой телефон. Экраны пришлось затемнить до минимума. Яркий свет в этой комнате был бы кощунством. Ганнибал открыл зашифрованный мессенджер. Ин Хо был на связи, как и всегда в это время. Ин Хо, — напечатал он. — Ситуация стабилизирована. Уилл спит. Дом… интересен. Напоминает музей естественной истории с живыми экспонатами. Ответ пришел почти мгновенно. Ин Хо, как и он, был ночной птицей. «Музей естественной истории» — это эвфемизм для «помойки, полной собак и носков с дырками»? Рад, что вы устроились с комфортом. А я тем временем погружаюсь в цифровые джунгли. Наш «Странник в Пустоте» проявляет признаки активности. Делает намеки на некое «грядущее откровение». Говорит о «новом материале», который «потребует очищения». Похоже, он готовится к следующему акту. Ганнибал почувствовал, как в его груди что-то похолодело и одновременно напряглось. Охотничий инстинкт. «Новый материал», — отпечатал он. — Это может быть как новой жертвой, так и отсылкой к телу Бойла, которое еще не найдено. Нужно аккуратно подтолкнуть его к этой мысли. Чтобы, когда тело обнаружат, он уже мысленно присвоил его себе. Работаю над этим, — ответил Ин Хо. — Но для этого нужны более конкретные детали. Твои наблюдения? Как наш профайлер? Выдерживает ли давление? Ганнибал перевел взгляд на спящего Уилла. В тусклом свете экрана его профиль казался хрупким, почти детским, с застывшей болью, что отступила на время сна. Он на грани, — напечатал Ганнибал, и его пальцы замерли над экраном. — Но грань эта прочнее, чем кажется. Сегодня была атака Фрэдди Лоундз. Он выстоял. Отчасти благодаря моему вмешательству. Его зависимость растет. Но вместе с ней и… доверие. Сырой, незащищенный материал. Идеальный для лепки. Будь осторожен, Ханни, — пришло сообщение. — Ты играешь с самым опасным типом огня — с человеческой привязанностью. Она имеет свойство обжигать даже тех, кто считает себя несгораемым. Он отложил телефон, и взгляд снова упал на Уилла. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, серебрил его профиль, подчеркивая линию скулы, темные ресницы, лежащие на щеках, мягкую линию рта, приоткрытого в сне. В этом не было ничего эстетически совершенного — простая, человеческая уязвимость. И именно это делало картину такой манящей. Ганнибал снова взял телефон. Открыл приложение камеры, и осторожно прицелившись, нажал на кружок съемки фотографии. И в тишине комнаты прозвучал отчетливый, громкий ЩЁЛК. Ганнибал тут же, почти мгновенно замер. Это была непростительная оплошность. Он всегда отключал звук съёмки. Всегда. Ко всеобщему благу, Уилл не проснулся. Но его сон, казалось, был очень поверхностным. Он вздохнул, его брови слегка сдвинулись, и он медленно, с тихим шорохом простыни, перевернулся со спины на бок, лицом к Ганнибалу. Его дыхание снова стало ровным, и было так близко, что Ганнибал мог чувствовать его теплое дуновение на своей коже. Находясь в странном состоянии между научным интересом и чем-то более темным, более примитивным, Ганнибал медленно протянул руку. Его пальцы, способные с хирургической точностью рассекать плоть, теперь находились в сантиметре от щеки Уилла, и прекрасно чувствовали кончиками исходящее от него тепло. Затем, нарушив последнее из своих негласных правил, он коснулся. Кончики пальцев легли твердыми подушечками на кожу Уилла у виска. Она была мягкой, тёплой, живой. Под ней пульсировала крошечная, хрупкая жизнь. Уилл снова поморщился во сне, его лицо исказила легкая гримаса дискомфорта, и он с недовольным мычанием отвернулся, повернувшись спиной к Ганнибалу и уткнувшись лицом в подушку. Ганнибал медленно убрал руку. И на его губах, в темноте, где не было никого, кто мог бы это увидеть, расцвела настоящая, неподдельная, почти нежная улыбка. Это не было улыбкой триумфа или удовлетворения от контроля. Скорее улыбка человека, столкнувшегося с чем-то непредсказуемым, живым и оттого бесконечно интересным. Он повернулся на спину, глядя в потолок, и наконец закрыл глаза. Непривычные звуки, непривычные запахи, непривычное чувство… чего-то. Это было дезориентирующе. Но через пару часов, под монотонный аккомпанемент дождя и ровное дыхание спящего рядом человека, Ганнибал Лектер, на удивление самому себе, тоже погрузился в сон. Неглубокий, чуткий, полный образов тёмных лесов и больших, испуганных глаз, но всё же в сон.