сборник драбблов ГП с ОМП.

В тот же день, ночью, когда замок утонул в полной тишине, а за окнами подземелий шелестел дождь, Мори проснулся от странного чувства. Сначала — просто тепло. Потом — вес. И только через мгновение он понял: его кто-то обнимает. Плотно, намеренно, с притяжением, от которого не уйти. Он сонно пошевелился, щекой уткнувшись в подушку, и тут же почувствовал — к бедру что-то мягко, но весьма отчётливо прижимается. Сперва он подумал, что это один из одеял, сбившийся комом, но нет — слишком горячо. Слишком… живо. Он чуть повернул голову, зевая, и наткнулся носом в чью-то шею. Том. Тот лежал за ним, прижимаясь всей длиной тела, одна рука покоилась у Мори на животе, другая — ниже, ближе к бедру. Пальцы чуть сжимали тонкую ткань шорт, и Мори вздрогнул — слишком чувствительно. Ещё не до конца проснувшись, он собирался спросить что-то раздражённое, но Том его опередил. — Я же обещал трахнуть тебя сегодня ночью так, что на утро придётся нам будить тебя? — прошептал он, наклоняясь к уху. Голос у него был хрипловатый, тёмный, с лёгким ленивым поддразниванием. Последнее слово он протянул медленно, с нажимом, отчего по позвоночнику Мори прошёл озноб. — Обещал… Он провёл ладонью по его боку — медленно, будто смакуя каждый изгиб. Пальцы скользнули по обнажённой полоске между шортами и майкой, затерлись о кожу чуть ниже талии, и вдруг резко сжали бедро, притягивая Мори ближе. Почти впечатывая его в себя. — Буду мстить, — выдохнул Том, прижимаясь лбом к затылку. — За испорченное утро. И ты не уйдёшь. Мори застыл. Мельком моргнул. Медленно перевёл взгляд вперёд и уставился в одну точку, не двигаясь. Он ощущал, как по коже бегут мурашки — от дыхания на шее, от тяжести на пояснице, от ощущения напряжённого тела за спиной. Он ощущал всё — каждый миллиметр. Особенно — там, где упиралось. Он проклял себя за то, что не закрыл дверь. Проклял Тома. Проклял свою восприимчивость. Проклял чувствительное тело, способное выдать его быстрее, чем он сможет придумать отговорку. Он почувствовал, как лёгкое покалывание отдаётся внизу живота, и зажмурился. — Т-том… — хрипло прошептал он, не узнавая собственного голоса. Но ответа не последовало. Том лишь мягко покачал бедром, подогнав его ближе, и Мори понял — это не будет просто. Это не будет быстро. И уж точно — не будет забыто. Он прикусил губу, сглотнул, дыхание сбилось, а внутри закручивалось — как будто заклинание тянуло изнутри, скручивало в узел. Он был в ловушке. Теплой. Горячей. Опасной. Приятной до боли. И полной, полной заднице. Дальше Том, не отпуская Мори, медленно поворачивает его голову к себе за подбородок, а затем, чуть выше — за волосы, мягко, но с нажимом. Пальцы скользят в пряди, захватывая их, и он наклоняется, целуя — горячо, глубоко, с той самой ленивой настойчивостью, от которой у Мори перехватывает дыхание. Всё слишком близко, слишком… лично. Он пытается обернуться, сказать хоть слово — но Том снова целует, уже чуть жёстче, не давая выговориться, затыкая не голос, а страх. И в этот момент в комнате что-то едва слышно щёлкает. Занавески над кроватью опускаются — плавно, бесшумно, магией, создавая полумрак и иллюзию уединённости. За их пределами по-прежнему дышат друзья, кто-то поворачивается, кто-то во сне бормочет что-то неразборчивое. Но здесь, внутри этой мягкой клетки, — всё замерло. Том медленно опускается ниже, ладонью скользя по животу Мори, под тонкой тканью майки. И не спеша, никуда не торопясь, принимается стягивать с него шорты — вместе с бельём. Его пальцы едва касаются кожи, почти обжигая, и каждый миллиметр движения кажется долгим, как вечность. Он прислушивается — к дыханию, к тому, как Мори сглатывает, к шорохам за пределами занавесок. Слишком громко. Слишком тихо. Слишком остро. И всё же продолжает. Шорты медленно сползают, обнажая чувствительную, хрупкую плоть, от которой Мори замирает, сжав ладони в простынь. Том наклоняется ближе, его губы касаются шеи, и он тихо, едва слышно, но с хищным теплом выдыхает: — Если хоть один звук сорвётся с твоих губ — нас услышат. Так что… попробуй не кричать. И в этот момент Мори понял — он действительно не уйдёт. Не сбежит. И будет помнить каждое прикосновение этой ночи — до утра… и гораздо дольше. Дальше Том, не торопясь, привстаёт, оставляя одну ладонь на бедре Мори — чуть сжимая, чуть фиксируя. Он устраивается между его раздвинутых ног, заново очерчивая границы близости — теперь уже не игрой, а чем-то куда глубже. В полумраке, с занавесками, скрывшими их от мира, дыхание звучит громче, чем должно быть, а каждый жест — словно под лупой. Он тянется руками к подолу своей футболки, хватает ткань и медленно, неторопливо тянет её через голову. Мягкое движение, обнажающее сантиметр за сантиметром — сначала живот, потом грудь, ключицы, плечи… светлая кожа в блеклом освещении будто светится. Мори почти не дышит, наблюдая. Его глаза — широко раскрытые, блестящие от напряжения, скользят по Тому, но остановиться на чём-то одном не могут. Он будто бы хочет зацепиться за взгляд, но лицо Тома всё ещё скрыто тенью, и это сводит с ума. Плотно прижавшись лопатками к подушке, Мори чувствует, как внутри всё туже сжимается. Бедра напряжены, дыхание сбивается, и он стиснул простыню пальцами, стараясь не издать ни звука. Но тело выдаёт — живот дрожит от возбуждения, грудь вздымается прерывисто, а между ног — уже влажно, уже чувствуется липкое скольжение. Ему даже не нужно касаться себя — он уже весь отзывается на каждый взгляд, каждый вдох Тома. Тот замечает это. Замечает и улыбается — почти невидимо, уголком губ. Сбрасывает футболку в сторону, наклоняется снова ближе, упираясь руками по бокам, и их лица оказываются почти на одном уровне. — Мокнешь? — шепчет он, и от этого низкого, тихого тембра у Мори внутри будто что-то щёлкает. Он не отвечает. Только чуть прикусывает губу. Потому что да — мокнет. И каждый новый миг рядом с Томом — только сильнее. Том задержался у его живота, чуть приоткрытыми губами касаясь горячей кожи — влажной, дрожащей от каждого прикосновения. Он не спешил. Его дыхание сбивалось с дыханием Мори, становясь одним ритмом, общей волной, и в этой тишине, за опущенными занавесками, казалось, будто весь остальной мир исчез. Мори зажмурился, пытаясь не сдаться сразу, но пальцы сами сжались крепче в ткани, спина чуть выгнулась, и он едва слышно выдохнул — почти стон, почти мольба, слишком тихо, чтобы услышали снаружи, но достаточно, чтобы Том понял: он на правильном пути. Губы скользнули ниже. По паху, по внутренней стороне бедра — оставляя едва ощутимые влажные следы, такие, от которых всё внутри закручивается, тянется, становится невыносимо живым. Том ловко, почти играючи, поцеловал линию между, а затем, не поднимая головы, провёл языком — медленно, снизу вверх, от входа до самого верха, не упуская ни одной складки, ни одного миллиметра. Мори сорвался. Дрожащая ладонь взметнулась к лицу, запястье в зубах — он прикусил его, почти до боли, чтобы сдержать стон, чтобы не сорваться на звук, но всё равно вырвался тихий всхлип, затерянный в плоти и дыхании. Том чуть приподнялся, посмотрел на него снизу вверх — взгляд тяжёлый, полный тихого, хищного наслаждения. Потом снова опустился, коснувшись клитора губами, обвивая его языком, чуть посасывая, как будто пробуя на вкус. Мори дернулся. Тело выгнулось навстречу, ноги чуть разошлись шире, и он не мог уже контролировать дрожь, бегущую по позвоночнику. Ему казалось, что он вот-вот расплавится, что жар, тянущийся из живота, поднимется выше и выжжет всё изнутри. Том, всё ещё лаская его, свободной рукой скользнул вверх — по боку, к груди, подцепил ткань майки и, не прерывая движений губами, медленно задрал её, открывая дрожащую грудь. Пальцы обвели сосок, подушечки мягко надавили — и Мори почти вскрикнул, только чудом успев зажать рот рукой. — Вот так… — выдохнул Том, отрываясь на мгновение, влажными губами касаясь кожи чуть ниже. — Я же сказал, что запомнишь. Он вернулся к работе языком, теперь чуть смелее, чуть глубже, не оставляя Мори ни секунды на передышку. Каждое движение — обдуманное, точное, будто он знал его карту тела наизусть и шёл по ней, словно по нотам. И Мори, потерянный в этом ритме, уже не сопротивлялся. Тело вело его само. Он приоткрыл глаза, затуманенные, расфокусированные, дыхание рвалось через сжатые зубы, грудь вздымалась так часто, что казалось — не выдержит. И всё внутри уже начало сжиматься в один тугой, пульсирующий клубок — сладкий, болезненный, невыносимый. — То-оом… — почти всхлипом, почти умоляя, прошептал он, — п-пожалуйста… Том поднялся медленно, чуть прикусывая внутреннюю сторону бедра, и, поднимаясь поцелуями вверх, прошептал прямо у уха: — Терпение, котёнок. Это только начало. И Мори понял — он уже проиграл. Снова. Но, чёрт побери… как же сладко проигрывать вот так. Губы Тома снова коснулись его шеи — влажные, чуть горячее, чем нужно, с коротким выдохом, от которого по коже побежали мурашки. Мори едва повернул голову, тяжело сглатывая, не в силах сказать ни слова. Внутри всё ещё трясло от ласк, от недосказанности, от того, как неостановимо натягивалась струна желания. Том опирался рядом, ладонями обрамляя его голову, а затем, чуть наклонившись, впился в его губы снова — без пощады. Поцелуй был влажный, жадный, с нажимом. Такой, от которого язык соскальзывал от собственного стона, а тело само прижималось ближе. Мори не выдержал и вскинул руки — одной вцепился в плечо Тома, другой — в пряди на затылке, чтобы не дать ему отстраниться, не дать уйти. Том зашевелился. Ниже. Теплее. Его бёдра мягко вжались в разведённые ноги Мори, и между ними — отчётливо, без стеснения — чувствовалась твёрдая, пульсирующая плотность. Он не скрывал. Не играл. Он хотел — и это желание было неуловимым электричеством в воздухе. Мори тихо, почти на выдохе, прошептал: — У нас нет… ничего… — Не нужно, — выдохнул Том, легко проведя пальцами вдоль внутренней стороны бедра, — я всё сам. До конца. До тебя. Он чуть сдвинулся, опустившись снова вниз, и Мори затаил дыхание, когда губы вновь оказались там — между, в самом центре напряжения. Но теперь — не только губы. Пальцы тоже, тёплые, точные, скользнули туда, где всё горело от нужды. Он не вторгался сразу — только поглаживал, исследуя, подготавливая, чуть надавливая на вход, увлажнённый и пульсирующий. — Расслабься… — тихо, почти ласково. — Я не причиню боль. Только… запомнишь. Один палец проник мягко, осторожно, но уверенно, и Мори закусил губу так сильно, что на вкус пошло железо. Его бёдра вздрогнули, грудь дрожала, и он едва не вскрикнул, когда второй палец скользнул следом, точно нащупав нужное место. Там, внутри, всё сжалось — остро, как судорога, но сладко, невыносимо сладко. — Блядь… — прошептал он, и сам испугался, насколько это прозвучало слабо. Том только усмехнулся, но не отвечал. Он двигался ровно, в ритме, наблюдая за каждым вздохом, каждым дёрганием, каждым — самым мелким — сигналом. Внутри уже всё сжималось, горело, а на поверхности — липко, влажно, между ног тонкой струйкой тянулось вниз, разбиваясь по внутренним сторонам бёдер. Мори почти всхлипывал, не в силах больше держать ровность. Когда Том вытащил пальцы, Мори на мгновение подумал, что сгорит. Что, если он остановится, он сойдёт с ума. Но Том лишь на секунду отстранился, и Мори успел заметить, как он касается себя — быстро, сдержанно, снимая напряжение, готовя себя к следующему шагу. — Ты готов? — спросил Том, уже почти без хрипоты, сдерживая в голосе рвущийся срыв. — Скажи мне "да". Иначе не смогу. Мори раскрыл глаза. С трудом. Всё тело под ним плавилось. Голова кружилась. Он смотрел в лицо Тома, в глаза — горячие, проникающие до глубины, — и еле слышно, но без колебаний сказал: — Да. И Том вошёл. Осторожно. Медленно. С замиранием на полпути, чтобы дать привыкнуть, чтобы не напугать. Тепло, полнота, давление — всё сразу. Мори выгнулся, почти захлебнулся воздухом, и вцепился в спину Тома, словно только это ещё удерживало его от того, чтобы не развалиться на куски. — Дыши, — выдохнул Том, касаясь губами его щеки. — Просто дыши. И Мори дышал. Часто. Судорожно. Со всхлипами на каждом выдохе. Том начал двигаться — мягко, глубоко, будто боясь, но не в силах больше ждать. Он держался за бёдра, за плечи, прижимался ближе, находя тот ритм, от которого Мори таял, стонал, гнулся под ним, теряя счёт времени. Всё в нём отзывалось на каждый толчок, на каждое движение — внутри натягивалось всё, как струна, и каждый новый импульс отдавался до самых пальцев. — Так хорошо… — выдохнул Мори, дрожа, — я… я сейчас… — Давай, — с хрипом прошептал Том. — Отдайся. Мне. И Мори отдался. Взрывом. Волной, сорвавшей крик, который он попытался заглушить в подушке, выгнувшись, вырывая ногтями кожу на спине Тома. Он кончал так резко, что тело почти выгибалось в судорогах, а губы дрожали, не в силах произнести ничего, кроме задыхающегося «Том… Т-т…». Том последовал за ним — почти сразу, глубоко, с низким, прорывающимся стоном, вжимаясь до конца, дрожа всем телом, прижавшись лбом к его ключице. Какое-то время они не двигались. Только дышали — тяжело, сбито, горячо, смешивая своё дыхание в одну пульсирующую волну. Потом Том медленно отстранился, провёл рукой по его груди, по вспотевшей коже, чуть коснулся губ. — Всё ещё жив? — шепнул он. Мори не ответил сразу. Только выдохнул и, почти не глядя, прохрипел: — Напомни… что я должен был тебе за яблоко? Том рассмеялся. Уткнулся носом ему в шею и прошептал: — Всё. Вот ровно всё. Мори усмехнулся, почти без сил. — Ты… засранец. — А ты — самый красивый, когда дрожишь от моего голоса. И ночь накрыла их снова. Уже без занавесок. Без страха. Только дыхание и тепло. Мори только начал приходить в себя — дыхание сбивалось всё ещё, тело горело, кожа прилипала к простыне, а внутри дрожало тонкой, натянутой жилкой. Он даже не пытался пошевелиться — просто лежал, позволяя себе утонуть в послевкусии, в остатках жара, в редких поцелуях, которые Том всё ещё оставлял на его шее и ключице. Но затем… он почувствовал движение. Едва заметное, но очень конкретное — Том всё ещё был внутри. Всё ещё тёплый, твёрдый, живой. И он не собирался останавливаться. Мори чуть приоткрыл глаза, с трудом фокусируясь. Он даже не успел вымолвить ничего — Том снова толкнулся внутрь. Не резко, но уже смелее. Глубже. — Т-том… — прохрипел он, вцепившись пальцами в плечо. — Я… подожди… — Не могу, — выдохнул тот, целуя его в висок. — Ты слишком сладкий, Мори. Я не наелся. Толчок. Медленный, но полный. Мори вскрикнул, уткнувшись лицом в подушку, а пальцы его скользнули вниз, инстинктивно цепляясь за бедро Тома, будто ища хоть какую-то опору. Всё внутри и так было чувствительно — после оргазма, после того, как каждая клеточка отозвалась, — а теперь, с каждым новым движением, всё снова вспыхивало огнём. — Я не смогу… — шепнул он, но это было почти стоном, почти признанием. — Слишком… — Сможешь, — прошептал Том, целуя его за ухом. — Я с тобой. Он начал двигаться. Медленно, с особым вниманием. Каждое вхождение — будто заново. Будто он брал Мори с начала, впечатываясь в него с той самой хищной, глубокой нежностью, от которой кружится голова. Руки скользили по его телу — по животу, по груди, между ног, находя капли, стекающие по бедру, и растирая их обратно, словно Том хотел не просто трахать его — а раствориться в нём, слиться до последней грани. Мори задыхался. Он чувствовал, как тепло снова поднимается снизу, несмотря на то, что он только что кончил. Там, внутри, уже всё пульсировало, всё снова было тугим, мокрым, готовым… слишком готовым. — Ты… ненормальный… — выдохнул он, не зная, то ли жаловаться, то ли умолять. — Ты же сказал, это будет ночью… а сейчас… — Сейчас — ночь, — прервал Том, ускоряясь, и теперь в каждом движении была настойчивость, тяжесть, страсть. — И ты обещал не убегать. Толчок. Глубокий. Резкий. Мори вскрикнул, едва не зажав рот ладонью, но не успел — Том прижал его запястье к подушке, удержал, не давая скрыться. — Я хочу слышать тебя, — прошептал он, уже с трудом контролируя дыхание. — Каждый стон. Каждый всхлип. Всё, что ты хочешь скрыть. Он начал трахать его по-настоящему — с ритмом, с напором, с той самой мягкой жестокостью, от которой Мори изгибался, извивался, едва держался на грани. Влажные хлопки заполнили полумрак под занавесками, тело под ним стонало, выгибалось навстречу, а Том только глубже вжимался в него, будто хотел дойти до самого сердца. Мори дрожал. Снова. Оргазм подступал — второй, слишком быстрый, слишком острый. Он не верил, что может… и всё же чувствовал, как живот снова начинает сжиматься, как соски становятся болезненно чувствительными, как между ног всё влажнее, горячее, скользко и унизительно сладко. — Том, я… я снова… — прошептал он сдавленно. — Знаю, — выдохнул тот, целуя его в плечо. — Так и должно быть. Мори вскрикнул, и больше уже не мог держать себя. Резкая волна вырвала из него всё — снова, но сильнее. Почти болезненно. Он сжался на члене Тома так, что тот застонал в голос, впиваясь пальцами в его бёдра и срываясь в последнем толчке. Том кончил глубоко внутри, с тихим стоном, прижимаясь к спине, будто боялся отпустить. Его дыхание дрожало, лицо пряталось в шее Мори, руки сжимали его, держали. Только теперь он замер. Тепло, липко, глубоко внутри — всё затихло. Мори только дышал. Хрипло, прерывисто. Он не мог пошевелиться. Не мог даже сказать ничего — только чувствовал, как тело дрожит, как простыня мокрая под спиной, как по бедру течёт, горячо и щемяще. Он был пустой. Но наполненный до предела. А Том всё ещё держал его, шепча в волосы: — Ты мой. Мори. И уже никуда не уйдёшь. Мори лежал распластанный на простынях, глаза прикрыты, пальцы слабо сжаты в комок, дыхание тяжёлое. Тело словно растворилось — внутри всё ещё пульсировало от второй волны, грудь вздымалась, вспотевшая кожа касалась липкой ткани под ним. Он чувствовал, как сперма медленно стекает по внутренней стороне бедра, как тёплое влажное пятно под тазом растекается всё шире. Казалось, на этом всё. Казалось, теперь точно можно выдохнуть. Том всё ещё был рядом, он не отстранился далеко — ладони его касались спины, гладили рёбра, целовали влажную шею. Мори позволял. Уже не сопротивлялся, не отвечал — просто дышал, забывая, как себя зовут. Только прошептал почти с мольбой: — Всё… хватит… я сейчас умру. Том не ответил. Только тихо усмехнулся. И вдруг — уверенно, не давая времени осознать — положил руки ему на талию и, подтолкнув, развернул на живот. Мори едва простонал, вяло мотнув головой. — Что ты… — прохрипел он, щекой уткнувшись в подушку. — Ты больной. Остановись… — Слишком поздно, — прошептал Том, и в его голосе была тёплая угроза, голод, лень хищника. — Я только начинаю. Он погладил Мори по спине, скользнув ладонью вниз — по пояснице, по округлой попке, по внутренней стороне бёдер, — и затем мягко, но твёрдо, приподнял его таз, ставя на колени. Мори зашипел, сжав простыню в кулак: — Не-ет… не-ет, Том, серьёзно, я… я не выдержу… Но Том уже разводил его бёдра шире, помогая бедру на подушке, чтобы он не упал, выпрямляя спину, и взгляд его упал туда — между. Влажно, распахнуто, блестит в полумраке, чуть припухшее от ласк и тепла. Том сглотнул. Его пальцы чуть раздвинули кожу, и Мори вскрикнул в подушку, сжав зубы. — Ты только посмотри на себя… — выдохнул он, проводя подушечкой пальца по входу, из которого всё ещё вытекало их общее тепло. — Ты не закрываешься… ты зовёшь меня. — Не зову! — Мори выдохнул срывающимся голосом. — Это ты ненормальный… я сейчас просто… лягу и умру. Всё. Без свидетелей. Без похорон. — Не сегодня. Том опустился, целуя крестец, проводя губами вдоль позвоночника, а потом — не дав ни малейшей передышки — снова вошёл. Глубоко. Мягко, но в один толчок. И Мори издал такой звук, будто в него вонзили сразу и желание, и истерику. Он выгнулся, сжал простыню так сильно, что побелели пальцы, уткнулся лицом в подушку и зашипел сквозь зубы: — Твою… мать… — Вот именно, — выдохнул Том, начиная двигаться. Медленно, вглубь, врастая в него заново. — Мою. Каждое движение было вязким, тяжёлым. Уже не голодным, а требовательным. Том словно чувствовал, как внутри всё снова реагирует — даже через боль, даже через истому. Он держал его за талию, шептал что-то неразборчивое, кусал за плечо, и снова двигался, снова и снова, будто Мори — не человек, а живая скрипка, звучащая только от его прикосновений. — Ты у меня… сделанный из желания, — прошептал он на ухо, нависнув сверху. — Маленькая… чёртова бездна. Мори пытался что-то ответить, но язык уже не слушался. Всё внутри скручивалось, бедра дрожали, живот бился в волне нового напряжения. Ему казалось, что это уже невозможно — и всё же снова нарастало. Слишком скоро. Слишком остро. — Т-то… — выдох. — Я не… я не должен был так… — Но ты мой, — прошептал Том, и толкнулся глубже, — и твой предел — не здесь. Мори закричал. Беззвучно. Только воздух в подушку. И снова — тряска, судорога, новая вспышка, третий оргазм, рвущий всё, сжимающий внутри до боли, заставляющий ноги соскользнуть с постели, а горло — сорваться в захлёбывающийся стон. Том не остановился сразу. Ещё пара толчков. Ещё рывок. И он сам сорвался — сдавленно, тяжело, вжимаясь до конца, держа его крепко, крепче, чем прежде, прижимаясь телом, будто боялся развалиться. И только потом — медленно, тяжело — замер. Остался внутри. Остался рядом. Мори лежал, почти без сознания, вытянутый, раскиданный, полностью вскрытый — телом, голосом, собой. И только прохрипел в голос: — …ты ублюдок. Я тебя завтра в сортир засуну. Закрою. Заколдую. И пусть тебя там найдут через месяц… Том, всё ещё тяжело дыша, тихо засмеялся, целуя его в затылок: — Тогда я успею вспомнить каждую секунду этой ночи. Мори зарычал, но не шевельнулся. Он даже ругаться больше не мог. Только… сдохнуть от счастья. Они оба дышали тяжело. Воздух в комнате был тёплым, пропитанным потом, жаром, тишиной и запахом только что пережитого. Мори так и остался лежать на животе, безвольно, уткнувшись щекой в подушку. Тело под ним дрожало, а внутри всё ещё пульсировало с каждым медленным биением сердца. Том не вышел. Оставался внутри, глубоко, горячо, плотно, как будто и не собирался никуда уходить. Одна его рука медленно гладила бедро Мори, затем перебралась повыше, по коже ягодицы — большой, тёплой ладонью, лениво, с нажимом, чуть раздвигая его, будто любовался. — Всё-таки… — выдохнул он. — Ты создан для греха. Мори ничего не ответил. Только что-то бормотнул в подушку, издавая скорее мычание, чем слова. У него просто не было сил. Ни на возмущение, ни на угрозы. Том склонился над ним и, чуть надавив бедром, развёл его ноги ещё шире. Мягко. Терпеливо. Как будто это было само собой разумеющееся. Мори сдавленно простонал, тело дёрнулось, но не сопротивлялось — он был слишком разбит, чтобы спорить. Только лоб уткнулся в ткань, пальцы скользнули по простыне, а колени разъехались чуть дальше. Том, всё ещё медленно двигая бёдрами, чуть надавил в последний раз и, с лёгким щелчком влажного звука, вышел из него. Мори вздрогнул всем телом. — Чёрт… — прошептал он, а голос прозвучал так, будто всё нутро дрожит от чувствительности. Том, не отрываясь, смотрел вниз. На раздвинутые бёдра. На мягкую, напряжённую попку. На влажную щель ниже ягодиц, припухшую, розовую, блестящую в полумраке. А затем… сперма. Белая, густая, тягучая — начала медленно вытекать из Мори, тонкой дорожкой, лениво, будто не хотела покидать его тело. Том выдохнул почти с благоговением. Он чуть раздвинул пальцами кожу по бокам, мягко, чтобы не причинить боли, и та самая картина — раскрытая, уязвимая, влажная — захватила его внимание целиком. Как его сперма медленно катится вниз по складкам. Как блестит между ног. Как липко стекает по бедру и капает на простыню. Он будто окаменел от вида — заворожён, прижат к кровати, ни на секунду не отрывая взгляда. — Блядь, Мори… — прошептал он, — это так красиво. Он наклонился ниже, коснулся губами внутренней стороны бедра, проводя языком по следу спермы, собирая капли — медленно, с наслаждением. Мори резко втянул воздух, дёрнулся, зашипел: — Не надо… я… не могу… это же… — Шшш… — Том поцеловал его ещё. — Просто дай мне. Я хочу оставить это в памяти. Он продолжал гладить его. Проводил пальцами по талии, по мягким, расслабленным ягодицам, по внутренней стороне бедра, где уже смешалась влага их обоих. И каждый его жест был лаской, не похотью — а чувственным, почтительным восхищением тем, что было. Мори лежал, позволяя. Пусть тело дёргалось от переизбытка ощущений, пусть дрожало. Но где-то в этой усталости и истерзанной чувствительности была тишина, в которой он знал: он принадлежит ему. И что в этот момент Том не просто трахал его — он обожал его. И это было даже страшнее. Мори лежал неподвижно, только плечи дрожали от каждого судорожного вдоха. Он был весь раскрыт перед ним — как книга, как тёплая чашка, из которой Том пил, и всё ещё не мог насытиться. Сперма продолжала вытекать — лениво, по капле, по тяжёлой, пульсирующей складке, стекала по промежности, по мягкой коже. Том смотрел, не мигая. Не дышал, казалось. И вдруг — провёл подушечкой пальца снизу вверх, от самой точки, где она скатывалась, вверх, по складкам, между губ, пока не задел клитор. Мори резко вздрогнул, вскинул бёдра и хрипло выдохнул в подушку, чуть не всхлипнув: — Том… не трогай… я… не выдержу… — Тсс, — шепнул тот, не останавливаясь. Он провёл снова. Медленно. Плотно. Собирая белую вязкую жидкость с его кожи, сдвигая её обратно — внутрь. К пальцам прилипала тёплая влага, и он тёр ею складки, раздвигая, словно намазывая. Подушечка большого пальца на миг задержалась на клиторе — едва коснулась, но Мори дёрнулся, выгнулся, будто его ударило током. — Ты чувствуешь, как я в тебе? — прошептал Том, погружая два пальца чуть ниже, к самому входу. — Даже когда ты говоришь "хватит", твоё тело… хочет оставить меня. Он коснулся пульсирующего входа, и Мори всхлипнул. Влажность внутри была горячей, липкой. Том мягко, медленно начал вгонять обратно то, что только что вытекло — сперму, влагу, запах желания, всю их суть. Пальцы входили легко, как будто тело всё ещё само впускало его, как будто там было место только для него. — Я не хочу, чтобы ты терял ни капли, — сказал он хрипло. — Это твоё. Моё. Наше. Мори хотел сказать, что он ебанутый. Что он больной на всю голову. Что так не делают, так нельзя… Но язык не слушался. Тело сгорело. Он снова дрожал, снова выгибался, он чувствовал, как всё возвращается в него — медленно, мягко, с чуть постукивающим влажным звуком, с каждым нажимом пальцев внутрь. И это было безумно. Возмутительно. Невыносимо… сладко. Том склонился ближе, целуя его в поясницу: — Слышишь, как чавкает? — прошептал. — Это ты зовёшь меня. Даже сейчас. Мори всхлипнул. Закусил простыню. Он был на грани. Уже не знал, где конец. Где он, где Том, где верх, где низ. Только знал одно: он весь — заполнен. Всецело. И всё в нём снова принадлежит одному человеку. Тому, кто не отпускает даже тогда, когда уже всё давно должно было закончиться. — Еблан ты… сраный… — выдохнул он в простыню, голос сиплый, едва различимый, — чтобы тебе… ноги отняло… и руки… особенно руки… тварища... Том усмехнулся, не отстраняясь, продолжая медленно двигать пальцами внутри, едва надавливая, будто в такт его бормотанию. — О, ты ещё шевелишь языком? — шепчет с усмешкой, — Значит, не до конца вымотал… — Сдохни… — прорычал Мори, голосом, больше похожим на рыдание. — Медленно… желательно… в аду… от моей руки… — От твоей? — Том склонился ближе, губами касаясь потной, пульсирующей кожи на затылке. — Слишком мило. Слишком… интимно. Прямо как то, как ты сейчас обхватываешь меня там, даже во сне. Мори застонал. В отчаянии. В бессилии. В полной, безнадёжной заднице. — Я тебе в чай нассу… — простонал он. — В завтрак. В бутерброд. В душевную привязанность… Том усмехнулся уже открыто, забирая ладонью бедро и мягко приподнимая снова, в ответ на новый дрожащий стон: — Прекрасно. Только не забудь поцеловать меня после. Мори взвыл. Беззвучно. Но всё равно — остался, даже не пытаясь сбежать. Том задержал дыхание, обхватывая себя, скользя ладонью вдоль напряжённой плоти — медленно, словно собирался снова ощутить его вкус на коже, тепло, влажность, тугую пульсацию. Он посмотрел вниз — на Мори, растерянно прикусывающего губу, всё ещё дрожащего от предыдущего. И без слов, без лишних движений — снова устроился между его бёдер. Контакт был резким — глубоким, без предупреждения, с влажным, почти неприличным звуком, от которого Мори выгнулся, будто его ударила волна. — Блядь… — только выдохнул он, срываясь на стон. А Том, нависая, шепнул, тяжело дыша: — Я тебя ещё не отпустил. Не надейся...

***

Драко первым открыл глаза — сон ещё цеплялся за веки, но свет из окна уже делал своё дело. Он зевнул, откинулся обратно на подушку, но что-то заставило его приподняться на локте. Привычный гул комнаты — чужое дыхание, шорох одеял — и... отсутствие привычного храпа Тома. Странно. Он повернул голову и сразу заметил: Том сидит. Прямо на кровати Мори. С телефоном в руках, сосредоточенно глядя в экран, иногда слегка морща лоб, иногда почти незаметно усмехаясь. На нём была только старая футболка и шорты, волосы чуть растрёпаны, под глазами — легчайшие тени, как будто он либо не спал, либо спал так, что сон ничего не изменил. И сидел он спокойно, абсолютно естественно, как будто это самое нормальное место — на постели Мори. Сам Мори, свернувшись калачиком, лежал под одеялом, будто в норе. Волосы растрёпаны, лицо уткнуто в подушку, дыхание ровное, тяжёлое. Спал так, как спят те, кого выжали до последней капли — без движения, без малейших признаков пробуждения, будто тело решило: «всё, мне достаточно, до свидания». — …Серьёзно? — тихо пробормотал Драко, приподнимаясь выше. С другого угла послышалось сонное: — Кто умер?.. — это Лоренцо, с лицом, зарывшимся в худи Тео. Тот же пошевелился, ещё не открывая глаз, но уже двигаясь, как кот, которому не дали доспать. — Никто, — пробормотал Маттео, потянувшись. — Хотя если Том проснулся раньше всех, то кто-то явно почти умер. Блейз, не поднимаясь, просто открыл один глаз, затем второй, фокусируясь, и хрипло спросил: — Он хотя бы завтрак сделал? — Он на кровати у Мори, — заметил Драко, приподняв бровь. — …А, ну тогда точно кто-то умер. Никто не смеялся в полный голос — все были слишком сонные — но переглянулись, и по комнате пронеслась волна молчаливого: «ага, понятно». Том даже не отреагировал. Всё так же сидел, листая что-то на экране. Только одна его нога еле заметно покачивалась в воздухе, и ладонь лежала на одеяле, едва касаясь плеча Мори. Будто по-прежнему держал его рядом. Даже если тот — спал, как будто ушёл в астрал. — Так… — раздался ленивый голос где-то из-под пледа, кажется, это был Тео, — ты всё-таки… сделал это? Пока мы спали? В комнате повисло напряжённое полусонное молчание. Несколько человек приподнялись на локтях почти одновременно. Все взгляды медленно, синхронно — как по команде — повернулись к Тому. Он даже не поднял глаз от экрана. Только уголок рта пополз вверх в ленивой, абсолютно самодовольной ухмылке. — Ага, — подтвердил он небрежно, будто речь шла о том, что он налил себе воды среди ночи. — И заставил кончить не меньше пятнадцати раз. Мой личный рекорд. Блейз хрипло закашлялся, словно поперхнулся воздухом, Драко медленно выдохнул и откинулся обратно на подушку, прикрывая глаза ладонью. Тео застыл с приоткрытым ртом, будто его разум ещё не обработал цифру. А Том наконец отвлёкся от телефона и повернул голову к лежащему рядом Мори. Тот всё ещё не двигался — свернувшись, зарывшись лицом в подушку, дышал тяжело, но размеренно, абсолютно выбитый. — Только… — с лёгкой усмешкой добавил Том, прищуриваясь, — видимо, перестарался. Наступила тишина. — Ты убил его, — резюмировал Лоренцо, глядя на неподвижного Мори так, будто реально сомневался, жив ли он. — Он хотя бы дважды дышал за последние десять секунд? — Ага, — лениво бросил Том, вновь уткнувшись в телефон. — Но один раз — очень глубоко. — Психопат, — выдохнул Маттео, — он же теперь до завтрашнего вечера не очухается. — Тем лучше, — пожал плечами Том. — Хоть не будет строить из себя гордого лиса. Сегодня — только тепличный режим. Поилка, подушка, и молчать, пока не начнёт различать цвета. — И ты ещё говоришь, что ты "не доминант", — буркнул кто-то из ребят. — Я и не доминант, — спокойно сказал Том. — Я просто… умею считать. До пятнадцати. Вновь повисло молчание. Все синхронно посмотрели на Мори. Потом — на Тома. И решили: с вопросами — потом. Сначала — кофе. И осторожно. Блейз, смахнув с себя одеяло и вяло потянувшись, встал, прошаркал босыми ногами к кровати Мори и остановился рядом, глядя сверху вниз. Несколько секунд просто смотрел на спящего, потом — взгляд опустился ниже. На простынь. И тут Блейз замер. Под Мори — влажные разводы, бледные пятна, размазанные участки на ткани, местами даже запекшиеся. Одеяло сдвинулось в сторону, обнажив часть бедра и кусочек бедра — и там тоже были следы. Много. Подозрительно много. Как будто сцену преступления забыли задокументировать. — …ёб твою мать, — выдохнул он с выражением ужаса. Он поднял глаза на Тома. — Ты… сколько в него кончил вообще?.. Он там живой? Или ты просто… эээ… ритуал какой-то провёл? Том медленно повернул голову, поднял брови, и, не меняя интонации, снова глянул на телефон. — Я сбился со счёта где-то после шестого. Дальше всё как в тумане. — Это не туман, это, блядь, наводнение, — простонал Блейз, снова глянув на простынь. — Он же должен был испариться, раствориться, стать газом… Он осторожно протянул руку и лёгким движением коснулся плеча Мори. — Эй, лис… Ты жив?.. Ты… это… дай знак, что ты не дух... Мори не шелохнулся. Только лёгкий вздох, как у выжатой тряпки, и еле заметное движение пальцев под щекой. — Он тёплый, но это ещё ничего не доказывает, — пробормотал Блейз, оглядываясь на остальных. — Я видел тёплые тела и на похоронах. — Да хватит, — Том хмыкнул. — Он просто в режиме энергосбережения. — Энергосбережение?! — Блейз ткнул в одеяло, словно пытаясь показать остальным весь масштаб бедствия. — Да у него, по ходу, перезагрузка системы с потерей всех данных! Где-то в углу Тео захихикал в подушку, Лоренцо тихо фыркнул. Драко закрыл лицо ладонью, пытаясь не смеяться. Маттео выдохнул: — А я всего лишь хотел обычного утра с тостами… — А ты получил постельную катастрофу уровня “R”, — подытожил Блейз, снова глянув на Мори. — Чёрт, надеюсь, он очнётся хотя бы к обеду. Иначе нам придётся его поливать. — Только не холодной, — лениво добавил Том. — Он ещё может вспоминать. Сильно. — О господи, — Блейз застонал. — Ты точно человек? — В отличие от некоторых, да, — усмехнулся Том, и, не поднимая глаз, добавил: — Просто очень, очень мотивированный человек. Том, уставившись в экран телефона, без особого интереса листал ленту — новости, мемы, какие-то уведомления. Он сидел спокойно, почти чересчур, будто всё вокруг было обычной частью ритуала: утро, комната, друзья, и… выжатый до капли Мори, спящий рядом, как выброшенный после шторма кораблик. Почёсывая скулу, он сменил позу: локоть на колене, ладонь под подбородком. Глаза лениво скользнули вниз — на Мори. Долго смотрел. Словно взвешивал в голове что-то, то ли цифры, то ли последствия. Потом, как бы между делом, буркнул, вполголоса, но отчётливо: — Будь у него матка, а не только вагина… думаю, от такого количества он бы давно забеременел. Он чуть прищурился, будто размышляя, и медленно качнул головой. — Жаль. Жаль... В голосе скользнуло нечто почти сожалевшее — почти искренне огорчённое, как будто он реально расстроен тем, что не сможет оплодотворить Мори своим "рекордом". Затем он вздохнул, глухо, глубоко, и вновь уткнулся в телефон, будто обдумав тему и с неохотой отложив её до лучших времён. В комнате повисла пауза. Все смотрели на него. Кто-то с приоткрытым ртом, кто-то с нахмуренными бровями. Тео отложил подушку. Блейз моргнул несколько раз. Лоренцо шумно выдохнул, покачав головой. — Он больной, — озвучил наконец Маттео то, что витало в воздухе. — Это Реддл, — хмыкнул Драко. — Чего вы ждали? Цветочков и романтики? — Я думал, он просто шутит… — прошептал Лоренцо. — Он никогда не шутит, — отрезал Тео. — Просто называет это “исследовательским интересом”. — И ты ещё с ним спал, — заметил Блейз, бросив взгляд на Мори. — Он вообще знает, с кем связался? Том не поднял головы. Только пальцы продолжили скользить по экрану, и в ответ он лениво бросил, почти без интонации: — Знал. Теперь — точно знает. Маттео медленно откинулся назад, сидя на краю дивана, глаза ещё круглые от услышанного. Несколько секунд он просто сидел в тишине, будто переосмысливая всю свою жизнь, своё детство, и тот факт, что это — его старший брат. Его. С кровью. С фамилией. Он провёл рукой по лицу, выдохнул сквозь пальцы, потом медленно поднялся на ноги, и — всё ещё в шоке — пробормотал вполголоса: — Пиздееец... Все в комнате обернулись на него, но он, словно не замечая, продолжил, уже чуть громче, но всё так же охуевшим шёпотом: — И это мой старший брат... Охуеть... Словно не знал, смеяться или заплакать. Или сбежать в лес. Маттео отвернулся и, не глядя ни на кого, направился к ванной. По дороге машинально прихватил с собой полотенце, майку и зубную щётку, будто всё это происходило на автопилоте. За спиной ребята тихо фыркнули, кто-то выдал сдавленный смешок. Дверь за ним закрылась, и в ту же секунду в ванной послышался звук воды — сначала кран, потом душ. Возможно, очень холодный душ. Очиститься. Перезапуститься. Заблокировать из памяти последние пятнадцать минут. Том не отреагировал. Он всё так же сидел, слегка опираясь локтем, и тыкал пальцем в экран. Лицо — спокойное. Почти скучающее. А на кровати рядом — всё так же бездвижно лежал Мори. Уставший. Спящий. Живой. Наверное. Комната потихоньку наполнялась движением: кто-то потягивался, кто-то лениво слазил с кровати, кто-то блуждал взглядом, всё ещё пребывая в подвешенном состоянии между сном и осознанием того, что именно тут произошло ночью. Одеяла сбрасывались, подушки летели под ноги, где-то шлёпали тапки. Но в самом центре, как эпицентр события, как мраморная скульптура над павшим героем, сидел Том — всё так же уткнувшись в телефон, подперев щеку, с абсолютно будничным выражением лица. Будто он просто ждал кофе. Из ванной доносился шум воды и приглушённое бормотание Маттео, явно напоминающего себе, что он просто усыновлён, случайно найден, или подкинут в корзинке у дверей — и точно не может быть кровным родственником Тома. Потому что если да... это многое объясняет. И одновременно — не объясняет нихрена. — И всё же, — сказал вдруг Лоренцо, нарушая тишину, — если он правда кончил в него, как сказал, пятнадцать раз, это не просто секс. Это какой-то древний ритуал пробуждения духа плодородия. — Или уничтожения, — хмыкнул Тео. — Учитывая, в каком состоянии Мори сейчас. Я бы к нему с ложкой не подходил — он расплавится. — Он выжил, — сказал Драко, сидя в кресле и, как ни странно, с лёгкой долей уважения глядя на неподвижное тело лиса. — Уже за одно это можно дать медаль. Или орден. Или просто вечный пропуск в санаторий. Блейз подошёл к шкафчику и, достав бутылку воды, кинул её Томy. Тот поймал, даже не взглянув, машинально сделал глоток и снова вернулся к экрану. — Он хоть ел вчера? — вдруг спросил Блейз. — Перед... этим. А то с таким раскладом его, может, изнутри уже и нет. — Я ему мёд дал, — лениво буркнул Том, — и пару бананов. Надо было ещё орехов. Или соль. Или спирт. Кто ж знал, что он так мало выдержит. — Ты ебанутый, — честно сказал Лоренцо, покачав головой. — Ты удивительно мягко выразился, — поддержал Тео. Том только усмехнулся, не отрываясь от телефона. — Ну, — наконец подытожил Блейз, — если мы ещё кого-то найдем после этого для Мори… это будет только некромант. Потому что ты, блядь, конкуренцию уничтожаешь на корню. Из ванной вернулся Маттео — волосы мокрые, взгляд посвежее, но с той же обречённой тоской. — Я решил, — сказал он, глядя мимо всех, — я буду писать мемуары. Назову их “Жить рядом с Реддлом: инструкция по выживанию”. Или “50 оттенков постельной травмы”. — Сделай главу про шок, — отозвался Тео. — Я помогу с иллюстрациями. Маттео прошёл мимо кровати Мори, бросил взгляд вниз — лис даже не шелохнулся. Потом глянул на Тома, задержал взгляд, покачал головой и только бросил: — Серьёзно, брат. Однажды он тебя или прибьёт, или влюбится так, что мы все сгорим от этой вашей химии. И, кстати, — он ткнул пальцем в простынь, — ты это всё постираешь. Том наконец поднял взгляд. — Это того стоило. — Вот в этом ты весь, — фыркнул Маттео и ушёл на кухню. За его спиной Мори наконец еле заметно шевельнулся, издал нечленораздельный звук — смесь протеста и усталости. Лицо его оставалось в подушке, волосы растрёпаны, дыхание тихое. Блейз подошёл ближе, посмотрел сверху вниз и с восхищением прошептал: — Ты всё-таки выжил, да?.. Герой. Прямо герой. Мори не ответил. Только хрипло вздохнул и снова затих. А Том посмотрел на него — дольше обычного. Молча. И уголки его губ снова чуть дёрнулись вверх. Тео, лениво почесывая затылок, оглядел комнату. Его взгляд скользнул по ещё сонным, растрёпанным друзьям, по залитому солнцем полу, по испепелённой морально кровати Мори — и, наконец, остановился на Драко, который только что снял футболку и направлялся к душевой с полотенцем на плече. И тут Тео, прищурившись, будто только что вспомнив нечто жизненно важное, бросил: — Кстати, Малфой. — А эффект зелья уже спал? Твой член вернулся? В комнате наступила та самая тишина, когда все головы поворачиваются в одну сторону, а воздух наполняется ожиданием классической реплики. Драко остановился. Молча. Затем медленно, театрально поднял обе руки к потолку — словно благодарит высшие силы — и с явным облегчением в голосе, глядя вверх, выдал: — Слава Мерлину — да! Все фыркнули. — Жаль, — прокомментировал Лоренцо, — было весело, когда ты в истерике орал, что у тебя “всё растёт, но ничего не подчиняется”. Это было красиво. — Это было опасно, — вставил Блейз. — Я ж думал, его реально в Шотландию эвакуировать придётся. Туда, где прохладно. — Да пошли вы, — буркнул Драко, закатив глаза, — вы попробуйте сами походить сутки с ощущением, будто между ног спрятали третью ногу, живущую собственной жизнью. — У кого-то мечта, у кого-то проклятье, — флегматично добавил Тео. Драко скрылся в ванной, и только вода душа заглушила последующее бурчание из-за двери. Тем временем Том, слегка приподняв бровь от всей этой перебранки, наконец оторвался от телефона. Он скользнул взглядом по друзьям, задержался на полуобнажённом Драко, потом снова на Мори, который даже не шелохнулся, несмотря на шум и разговоры вокруг. И вдруг, вполголоса, будто самому себе, с почти ленивой усмешкой сказал: — А Мори бы справился. Даже с этим. Тео и Лоренцо синхронно обернулись на него, потом переглянулись. — Знаешь, Том, — сказал Лоренцо, — в какой-то момент твои комплименты звучат как угрозы национальной безопасности. — Это не угроза, — пожал плечами Том, — это факт. И снова — телефон. Спокойствие. Как будто весь мир — просто сцена, где он уже давно написал сценарий. А за кулисами — одна пострадавшая звезда, всё ещё не приходящая в себя.