сборник драбблов ГП с ОМП.

Это был один из редких вечеров, когда у Оливера и Римуса наконец-то появлялась возможность не думать ни о работе, ни о планах, ни о бесконечных заботах. Просто они двое, их дом и шторм за окнами.

***

Снаружи дождь не утихал с самого утра, а к вечеру перешёл в настоящий ливень: гулкие удары капель о стекло перемежались с редкими раскатами грома. Дом скрипел от ветра, но в спальне царила своя, почти замкнутая тишина, нарушаемая лишь редким шорохом страниц или размеренным дыханием. Кровать казалась островком тепла и уюта посреди этого ненастья. Оливер, устроившись поудобнее, полулежал, закинув ногу на ногу, и лениво листал страницы книги, который держал прямо на груди. Он был одет в просторные домашние штаны с принтом полумесяцев и звёзд, словно маленькая шутка над его собственным именем, и в слишком широкую, немного вытянутую футболку Римуса — ту самую, которую тот носил ещё в студенчестве. Ткань пахла чем-то привычным и родным, вызывая у Оливера спокойную, уютную сонливость. Люпин же устроился сбоку, уложив голову на живот мужа. Его волосы чуть щекотали Оливера, но тот не возражал — наоборот, это придавало моменту какой-то особой нежности. Глаза у Рима были прикрыты, дыхание ровное, спокойное, и казалось, что именно он наполняет комнату теплом. Оливер давно шутил, что супруг — его личный обогреватель, и сейчас это ощущалось особенно сильно: в доме было прохладно, но там, где они лежали, всё казалось почти летним. Временами Римус слегка двигался, будто проверяя, не ушёл ли Олли из-под его головы, и, убедившись, что всё так же, снова расслаблялся. Его пальцы лениво касались края футболки на боку мужа, словно просто чтобы убедиться в его присутствии. А Оливер, не отрываясь от букв на страницах, иногда опускал взгляд вниз, на его спокойное лицо, и ощущал, как вместе с этой картиной куда-то исчезает вся суета и тревоги последних дней. Шум дождя за окнами становился почти убаюкивающим. Время текло так медленно и мягко, что казалось, будто весь мир остановился — оставив их двоих в этом укрытом полумраке спальни. И именно в такие минуты Оливер понимал: больше им ничего и не нужно. Временами на глаза Олли спадала прядь его каштановых волос, слегка кудрявая, чуть сухая, которую он сдувал на автомате. Лицо было усыпанно множеством милых и маленьких веснушек, которые так нравились Риму. Лицо Олли было утонченным, красивым, милым и до ужаса очаровательным, таким не соответствующим его возрасту.  Глаза, ярко зелёные, всегда выражали спокойствие, однако рядом с любимым всегда сверкали искрами и настоящими эмоциями, а улыбка ослепляла. Тело было худым, но не слабым, а бёдра мягкие и чуть широкие из-за особенностей его тела, но Люпину старшему(Римусу) это даже нравилось. Лунатик, прикрыл глаза, будто бы дремал, но на самом деле вовсе не спал. Ему нравилось слушать, как сердце Оливера глухо и уверенно бьётся прямо под его ухом, как будто задавая ритм всему этому вечеру. Он не двигался без надобности, не хотел тревожить уютный покой, который они вдвоём сумели создать, но пальцы сами по себе продолжали делать крошечные движения — то чертили ленивые круги на боку Олли, то скользили чуть ниже, к талии, словно проверяя, всё ли с ним в порядке, здесь ли он. Иногда Римус открывал глаза и поднимал взгляд: сверху на него смотрело лицо мужа — то самое, которое он однажды полюбил раз и навсегда. Каждый раз, видя эти зелёные глаза с их живыми искрами, Люпин чувствовал, как внутри что-то сжимается и одновременно становится невероятно лёгким. Он видел веснушки, раскиданные по коже, и каждый раз у него возникало желание пересчитать их губами, как в первые годы, когда он ещё не привык к собственному счастью. Оливер тем временем продолжал листать книгу, иногда что-то фыркая или ухмыляясь себе под нос. Вид у него был совершенно домашний, расслабленный, и Римус подумал, что, пожалуй, так его и любил больше всего — не в нарядных мантиях, не с видом собранного и уверенного человека, а вот таким: в широкой старой футболке, с лохматой прядкой на лбу и мягким телом, доверчиво раскинувшимся на постели. — Ты улыбаешься, — лениво пробормотал Оливер, наконец оторвав взгляд от страниц и глядя вниз на мужа. Его голос прозвучал мягко, с чуть насмешливой ноткой. — А чего бы и нет? — Римус приоткрыл глаза шире и сдвинул голову чуть удобнее. — У меня есть повод. — И какой же? — Олли выгнул бровь, хотя прекрасно понимал, что услышит в ответ. — Ты, — коротко и это слово прозвучало так просто и так весомо, что Оливер смутился, тут же отводя глаза обратно к книге, пряча улыбку. Лунатик мягко усмехнулся и позволил себе чуть крепче прижаться к его животу, ощущая знакомый запах кожи, едва уловимый аромат шампуня и ту особенную теплоту, которой не было ни у кого другого. Он знал, каким сильным и независимым мог быть его супруг, каким упорным — и каким упрямым. Но сейчас, в этой тишине и под шум дождя, бывший студент Гриффендор видел в нём совсем другое: лёгкость, мягкость, ту самую хрупкость, которую позволял показывать только рядом с ним. — Знаешь, — тихо добавил он, больше для себя, чем для того, чтобы услышали, — иногда я думаю, что вся эта буря снаружи существует только для того, чтобы мы поняли, как спокойно внутри. Оливер снова опустил взгляд, встретился с его глазами и на секунду перестал дышать. А потом протянул свободную руку и коснулся пальцами щёк мужа, проводя по линии скулы. — Ты умеешь говорить так, что мне хочется тебя никуда больше не отпускать, — признался он почти шёпотом, и Люпин только хмыкнул, прикрывая глаза. Шум дождя за окном словно усилился, гремыхнул где-то гром, но внутри спальни стало только теплее, будто их двоих защищало нечто большее, чем просто стены и крыша. Гром грянул так внезапно и мощно, что стены дома дрогнули, а стёкла окон задребезжали, будто их ударили чем-то тяжёлым. Воздух внутри комнаты словно разорвала эта вибрация, и Оливер, мирно сидевший всего мгновение назад, от неожиданности резко вздрогнул. Его тело повело, мышцы сработали на рефлексах, и прежде чем он сам успел это осознать — на кровати уже вовсе не человек, а изящная, гибкая пума. Широкие зелёные глаза сменились янтарными, уши прижаты, хвост дыбом, шерсть встала колючим мехом. Он застыл на постели, напрягшись, как пружина, и только тихое рычание сорвалось с его горла — больше от удивления, чем от угрозы. Римус, которому всё это открылось прямо под носом, от неожиданности сначала моргнул, а потом не удержался и расхохотался — громко, искренне, так, что сам себе показался безжалостным. Он приподнялся на локте, глядя, как огромная кошка сидит среди разбросанных подушек, всё ещё настороженно косится в сторону окна, где мелькнула вспышка молнии. — Мерлин всемогущий… Олли, да ты меня сейчас до слёз рассмешишь, — выдохнул он, прикрывая ладонью рот, но это ничуть не помогало. Смех всё равно рвался наружу, тёплый, звонкий, и от этого напряжение в комнате как-то сразу рассеивалось. Пума же повернула к нему голову, и в янтарных глазах читалось явное возмущение. Олли явно не ожидал, что его испуг воспримут так весело. Хвост нервно хлестнул по простыням, уши дёрнулись, и кошачья морда нахмурилась так выразительно, что у лунатика только усилился смех. — О, ну прости, прости, — сквозь улыбку попытался оправдаться он, протянув руку к шерсти, — но ты должен был видеть себя со стороны! Такой серьёзный, такой грозный… и при этом хвост колом встал! Оливер фыркнул, низко, обиженно, и, на миг задрав голову, снова рыкнул — на сей раз уже нарочито, будто доказывая: никакой он не забавный, а страшный хищник. Но этот его «рык» на фоне дождя и грохочущего грома звучал скорее как недовольное ворчание огромного домашнего кота, что только сильнее позабавило Люпина. Римус, всё ещё улыбаясь, провёл рукой по гладкой шерсти на спине мужа, чувствуя, как напряжение постепенно уходит. Мускулы под ладонью дрожали, но с каждой секундой расслаблялись, и уже через мгновение пума осторожно опустилась рядом с ним, прижав уши и тяжело дыша. — Вот видишь, — тихо сказал Римус, наклоняясь ближе, — никакая буря нас не возьмёт. Даже если ты решишь устрашить её самыми острыми когтями. В ответ Олли лишь ткнулся ему мордой в плечо, чуть грубовато, но это было всё то же упрямое проявление нежности. И оборотень снова рассмеялся, обнимая его за шею и чувствуя, как под густой шерстью бьётся уже знакомое сердцебиение. Дождь за окнами всё так же хлестал без устали, гром всё ещё время от времени перекатывался, но теперь это больше не казалось ни страшным, ни неприятным. На кровати, в тепле, рядом с пумой, которая секунду назад была его мужем, всё было так же спокойно. Просто по-другому — по-ихнему. Оливер, ещё мгновение остававшийся массивной пумой, тяжело вздохнул и, словно стряхивая остатки звериного напряжения, склонил голову к груди супруга. Его тело дрогнуло, очертания пошли зыбью, и в следующее мгновение на том же месте, где секунду назад лежал хищник, уже снова был человек. Человеческий — но обнажённый, ведь одежда осталась бесформенной кучкой на постели, чуть в стороне. Олли не стал тянуть — он сразу же, почти хищным движением, повалил Рима на спину, прижав к матрасу своим лёгким, но упругим телом. Широкие зелёные глаза сузились, в них вспыхнули игривые искры, а взгляд прожигал насквозь. Он смотрел так, что у лунатика не оставалось ни малейшего сомнения: его муж ни за что не отпустит его из этого момента. Римус только усмехнулся в ответ, позволяя ему это маленькое — а может, совсем не маленькое — торжество. Его ладони сразу же нашли бедра Оливера, мягкие, тёплые, такие живые. Пальцы сжали их чуть крепче, поддерживая, словно показывая: «Я здесь, держу тебя, всегда». Оливер наклонился чуть ближе, опираясь руками о простынь по обе стороны от головы супруга. Его дыхание коснулось лица Люпина, а прядь каштановых волос упала на глаза, придавая и без того обжигающему взгляду ещё большую дерзость. Он щурился, словно хищник, всё ещё не до конца отпустивший зверя внутри, и в этом было что-то одновременно опасное и невероятно притягательное. — Ты смеялся, — тихо произнёс он, голос его был низким, с чуть вибрирующей ноткой, от которой у Рима в груди отозвалось тепло. — Ну, ещё бы, — ухмыльнулся Грифф, не убирая рук с его бёдер, наоборот, слегка скользнув пальцами выше. — Ты был очарователен. Оливер сузил глаза ещё сильнее, склонился так, что их губы разделяло всего дыхание, и медленно провёл кончиком носа по щеке мужа, будто доказывая, что он не «очарователен», а дико привлекателен и опасен. Римус тихо выдохнул и сильнее прижал его к себе, ощущая каждой клеточкой: эта буря за окнами — ничто по сравнению с бурей, которую несёт в себе его Оливер. Тот завис над ним всего на пару секунд, но этого хватило, чтобы воздух в спальне стал гуще, тяжелее, пропитался теплом их тел и едва сдерживаемым напряжением. Его зелёные глаза блестели, играли на свету короткой вспышки молнии за окном, а губы тронула едва заметная усмешка — не совсем нежная, но такая, от которой у Римуса кровь пошла быстрее. — «Очарователен»… — почти прошипел он, глядя сверху вниз, будто хищник, который до конца не решил, будет ли дразнить свою добычу или поглотит её сразу. Лунатик знал этот взгляд. Знал и то, что в нём смешивалось сразу многое: упрямство, детская обида за смех, азарт, желание доказать обратное — и, разумеется, желание самого Римуса. Потому он даже не пытался спорить. Наоборот, его пальцы сильнее сжали бёдра Оливера, будто подталкивая его ближе. — Да, очарователен, — нарочно упрямо повторил он, глядя прямо в глаза мужу. Олли не выдержал: короткий, глухой смешок сорвался с его губ, и тут же он прижал Рима к кровати грудью, навалившись всем телом. Их кожа встретилась, горячая, живая, и Люпин непроизвольно втянул воздух, потому что это ощущение всегда накатывало на него как удар — простое соприкосновение, но такое сильное. — Знаешь, — шепнул Олли, обводя взглядом лицо Римуса, задержавшись на губах, — иногда мне кажется, что ты смеёшься только ради того, чтобы потом смотреть на меня вот так. И он медленно провёл кончиками пальцев по его груди, вниз, оставляя за собой лёгкие следы тепла, будто метки. Римус усмехнулся уголком губ, хотя дыхание у него уже сбивалось. Его руки скользнули с бёдер чуть выше, к талии, и он тихо произнёс: — А если так? Может, мне просто нравится видеть тебя настоящим. Не сдержанным. Не собранным. А вот таким… — он чуть подтолкнул его ближе, прижимая к себе. Оливер прикрыл глаза, коротко выдохнул сквозь зубы и снова посмотрел прямо в него, щурясь, как всегда делал, когда решал не отступать. В этот миг он был и человеком, и всё ещё зверем внутри — смесь дикого и домашнего, опасного и любимого. Снаружи снова ударил гром, но теперь он будто подчёркивал их собственный ритм — напряжённый, живой, упрямо пульсирующий где-то внизу живота. И в этой буре лунатик уже не слышал ни дождя, ни ветра. Он слышал только дыхание мужа над собой и чувствовал его тепло... Оливер не выдержал и наклонился ниже, ловя губы Римуса в поцелуе — сначала резком, требовательном, почти упрямом, но уже через мгновение — всё глубже, горячее, так, будто хотел раствориться в нём целиком. Его ладони упёрлись в плечи мужа, удерживая близость, а дыхание смешивалось, рвалось и становилось прерывистым. Профессор ЗОТИ ответил сразу, не колеблясь, прижимая его к себе так сильно, что между ними не осталось и миллиметра пространства. Руки его скользнули выше, обняли за талию, крепко, уверенно, и в этот момент он словно решил: хватит позволять Оливеру играть в хищника. Дождавшись мгновения, он резко повёл корпусом, и их мир перевернулся. Матрас жалобно скрипнул под движением, а уже в следующую секунду Олли оказался на спине, распластанный на простынях, с чуть растрёпанными волосами и глазами, в которых вспыхнуло удивление, а затем азарт. Оборотень навис над ним, удерживая за талию так, будто боялся отпустить, и теперь уже сам прожигал взглядом, тяжёлым, горячим, со всей своей глубокой, сдержанной страстью. Его дыхание сбивалось, касалось губ Оливера, но он не спешил снова поцеловать — нарочно задерживал момент, заставляя его ждать. — Вот так, — хрипло выдохнул он, чуть сильнее прижимая его к матрасу. — Теперь ты — мой. Олли в ответ только улыбнулся уголком губ, бросив дерзкий взгляд снизу вверх, и в этом было всё: и вызов, и доверие, и бесконечная любовь, от которой у Римуса всегда перехватывало дыхание. Снаружи снова грянул гром, но теперь уже казалось, что это отголоски не бури за окнами, а их собственной. Римус не дал ему даже времени что-то сказать — он склонился к его лицу и поцеловал в скулу, горячо, чуть с нажимом, оставляя на коже красноватый след. Оливер невольно зажмурился, вдохнув глубже, и лёгкая дрожь прошла по его телу. Рим двигался медленно, будто смакуя каждую секунду: от скулы перешёл к линии челюсти, затем — к шее. Его губы жадно впивались в чувствительную кожу, то мягче, то резче, и каждый раз после лёгкого прикуса оставался след — метка, которую уже не скрыть. Оливер задрожал сильнее, пальцы судорожно сжали простынь, и тихий выдох, почти стон, сорвался с его губ. Он пытался удержаться, но сердце колотилось так, что скрыть это было невозможно. Грифф не останавливался: он продолжал ниже — к плечам, к ключицам, оставляя там целую россыпь поцелуев и засосов, словно рисовал невидимую карту на теле любимого. Каждый поцелуй отзывался в Олли новой волной жара, он выгибался навстречу и едва ли не терял контроль над дыханием. Когда губы Рима скользнули ещё ниже — по линии груди, к рёбрам, к животу, — Оливер рвано втянул воздух, зацепился ногтями за плечо мужа и тихо простонал, сам не понимая, просит ли он остановиться или продолжать. Его тело выдало его раньше, чем слова: дрожь стала сильнее, дыхание сбилось, а зелёные глаза сверкнули, наполняясь искрами, в которых смешались желание, доверие и лёгкая потеря контроля... Римус не спешил, наслаждаясь каждым мгновением — он словно хотел запомнить вкус, тепло, саму суть Оливера. Его губы скользили всё ниже, оставляя на коже влажные следы, то задерживаясь, чтобы прикусить, то мягко, почти невесомо касаясь, будто дразня. Анимаг лежал под ним, запрокинув голову на подушку, и вся его грация пумы проскальзывала даже в этом — в том, как он чуть выгибался, в том, как дрожь пробегала по мышцам под тонкой кожей. Каждое движение Римуса отзывалось в нём так остро, что казалось, ещё немного — и он растворится полностью. Когда губы Рима коснулись линии живота, Олли резко вдохнул, словно воздуха в комнате стало меньше. Его пальцы, до этого вцепившиеся в простынь, нашли плечи мужа и крепко вжались в них, будто боясь потерять опору. — Рим… — сорвалось с его губ тихо, почти умоляюще, голос дрогнул, и это только сильнее подстегнуло Люпина. Он поднял голову на секунду, посмотрел на него — сверху вниз, глазами, в которых пылала такая же жадность и нежность одновременно, — и снова опустился к его коже. Поцелуи стали глубже, смелее, скользя по линии бедра, оставляя новые метки — доказательства того, что Оливер принадлежит только ему. Тело Олли откликалось само по себе: бёдра чуть приподнялись, грудь вздымалась от неровного дыхания, кожа покрывалась мурашками. Он выглядел одновременно сильным и уязвимым, словно балансировал между звериной дикостью и хрупкостью человека, доверившегося до конца. Гроза за окнами снова напомнила о себе раскатом грома, но в спальне её почти не слышно было — только их дыхание, тихие звуки губ о кожу и сбивчивые выдохи, от которых комната казалась ещё теснее и жарче. Римус задержался на внутренней стороне бедра, оставляя цепочку поцелуев и лёгких прикусов, будто намеренно испытывал терпение мужа. Каждый укус был чуть сильнее, чем предыдущий, и кожа тут же откликалась лёгкой дрожью. Олли не мог сдержать судорожного выдоха, бёдра его то и дело дёргались, будто сами искали больше близости. Лунатик поднимался выше — медленно, тщательно, словно изучал каждый миллиметр, пока наконец не оказался там, где Оливер уже весь горел ожиданием. Он обвёл языком его чувствительное место, сперва едва касаясь, лишь дразня, но уже от этого у Олли перехватило дыхание. Он прикусил губу, пытаясь сдержать стон, но тело всё равно предательски выгнулось, словно само тянулось к этому ощущению. — Чёрт… — сорвался из его горла глухой шёпот, дрожащий, почти жалобный. Люпин только усмехнулся краем губ, усилив нажим, приникая к его клитору губами. Движения были уверенными, ритмичными, и каждый новый каскад ощущений накатывал на Оливера всё сильнее. Он судорожно вцепился рукой в волосы мужа, удерживая его голову, направляя к себе, как будто боялся, что тот остановится. Зелёные глаза Оливера прикрылись, ресницы дрожали, дыхание стало частым, рваным. Всё его тело отзывалось на каждое движение Рима: бёдра выгибались, живот подрагивал, пальцы ног сжимались. С каждой секундой он всё больше терял контроль, отдаваясь на милость того, кто умел свести его с ума одним прикосновением. Гроза за окнами вновь озарила комнату белым светом, и на миг в полумраке проступила вся картина — Римус, склонившийся над обнажённым телом супруга, и Олли, изогнувшийся на постели, с губами, прикушенными от сдерживаемых стонов. Всё это выглядело так, будто сама буря за пределами дома подчёркивала их собственную, куда более личную. Младший Люпин уже не мог оставаться неподвижным: его бёдра то подрагивали, то приподнимались, словно сами искали большего. Каждый новый поцелуй Римуса на его клиторе отзывался вспышкой жара, уходящей глубоко внутрь, и тело реагировало безжалостно — дрожью, судорожными вдохами, тихими, сбивчивыми звуками, которых он не мог сдержать. Рука на голове мужа дрожала, пальцы то крепче вцеплялись в волосы, то расслаблялись, но отпускать он не решался. Его глаза были прикрыты, губа всё ещё прикушена, и в этом было что-то трогательное и дикое одновременно: весь он отдавался моменту, без защиты, без маски. Римус, словно зная каждую грань этой реакции, менял ритм — то ласкал мягко, языком, медленно обводя, заставляя Олли задыхаться от ожидания, то снова усиливал нажим, жадно приникая губами. От этого зелёные глаза распахнулись, и в них сверкнула искра — смесь блаженства и отчаяния. — Рим… пожалуйста… — выдох сорвался хрипло, прерывисто, и голос дрогнул так, что в нём не осталось ни капли обычной уверенности. Люпин поднял взгляд на него — снизу вверх — и то, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар: Оливер, растрёпанный, дрожащий, с раскрасневшимися щеками и в глазах — полный доверия огонь. Римус склонился ещё ближе, продолжая ритмичные движения, и рука Олли, сжавшая его волосы, притянула его крепче, требовательно. Тело откликалось мгновенно: он выгибался навстречу, дыхание сбивалось в короткие рывки, на коже проступал лёгкий пот, делая её ещё чувствительнее к каждому прикосновению. Казалось, ещё немного — и волна накроет его полностью, оставив только этот жар, эту бурю, где он принадлежал только Риму. И именно в этот момент раскат грома снаружи слился с глухим стоном, сорвавшимся с его губ, и спальня будто наполнилась их общей, дикой музыкой. Лунатик, ощущая, как тело Оливера дрожит всё сильнее, решил не останавливаться. Его губы продолжали ритмично ласкать клитор, но теперь он добавил к этому и пальцы. Сначала один — осторожно, мягко, позволяя Олли привыкнуть, исследуя изнутри, чувствуя, как его мышцы тут же сжались в ответ. Оливер резко втянул воздух, выгнувшись, будто ток прошёл по венам. Его рука, уже вцепившаяся в волосы мужа, дёрнулась сильнее, и он едва слышно простонал, сорвавшись на сиплый звук. — Рим… ах… — голос его дрожал, и в этих обрывках было всё: просьба, удовольствие, чуть ли не мольба не останавливаться. Тот только глубже двинулся пальцами, постепенно прибавляя ещё один, одновременно продолжая ласкать его губами и языком. Он действовал уверенно, в своём ритме, выверенно, но в то же время дразня — то замедлялся, заставляя Олли извиваться в нетерпении, то ускорялся, доводя его до грани. Тело супруга отвечало без остатка: бёдра поднимались сами собой, мышцы дрожали, живот то и дело напрягался и опадал. С губ Оливера срывались тихие, прерывистые стоны, уже не сдерживаемые — он был весь в этих ощущениях, потерянный в них, и только сильнее прижимал мужа к себе. Римус чувствовал, как всё это доводит его самого до безумия. Тепло внизу живота росло, штаны тянуло предательским напряжением, и он знал — ещё немного, и он не сможет больше сдерживаться. Но именно поэтому он так тщательно готовил Оливера к себе, доводя его ласками до той самой точки, когда границы между телом и желанием стирались. И каждый новый судорожный вздох, каждая дрожь и каждый стон Оливера только сильнее разжигали его собственный огонь. Оливер уже был на грани — дыхание рваное, грудь вздымалась высоко, пальцы терзали простынь и волосы мужа, а бёдра сами двигались навстречу каждому движению. Стоило Ремусу чуть ускорить ритм пальцев и губ, как волна накатила стремительно, неумолимо. Олли выгнулся так, что простыни натянулись под ним, прикусил губу, но сдержать крик не смог — из горла вырвался высокий, дрожащий стон. Всё тело пробило мелкой дрожью, мышцы сводило, бёдра вцепились в голову Римуса, будто собираясь сжать его, но тот только сильнее ухватил мужа за талию и бедра, удерживая, прижимая к себе. Оргазм накрыл его целиком — ярко, остро, до тумана в голове. Олли судорожно дёрнулся, задыхаясь, сердце билось так громко, что казалось, его можно услышать. Губы его дрожали, зелёные глаза распахнулись и застекленели, наполненные слезящимся блеском удовольствия. А Римус… ох, Люпин наслаждался каждой секундой. Его руки держали Оливера крепко, губы жадно ловили всё, что тот дарил ему в эти минуты. Он не отводил взгляда от лица мужа, наблюдая, как тот теряет контроль, как искрится его красота в этой полной отдаче. И даже когда тело Олли обмякло, всё ещё вздрагивая от послевкусий, Римус не отпустил. Его язык тщательно слизывал всё, что дарило ему это потрясённое, любимое тело, медленно, с наслаждением, будто хотел запомнить каждую каплю. Оливер, всё ещё дрожа, положил руку на его голову, но теперь уже мягко, не требовательно, а скорее умоляюще — слишком чувствительно было после такого наката. Щёки его горели, губы чуть приоткрылись, а взгляд, полный тепла и утомлённого блаженства, был направлен только на Рима. Через минуту тот наконец поднимает голову, отрываясь от его бёдер, и облизывает губы, всё ещё тяжело дыша, но в глазах его горит довольный, голодный огонь. Он чуть откидывает назад волосы, на щеках тень от лёгкой щетины, а взгляд цепляется за лицо Оливера так, будто тот — центр целого мира. — Красавец мой, — выдыхает он низко, сипло, и проводит ладонью по дрожащему боку мужа. Олли всё ещё не до конца пришёл в себя. Его дыхание сбивчивое, грудь вздымается высоко, глаза полуприкрыты, а по телу пробегают мелкие судороги. Но от прикосновения Римуса он снова откликается — кожа словно вспыхивает, и он чуть выгибается навстречу ладони. — Рим… — хрипловато шепчет он, а в голосе то ли просьба, то ли вызов, то ли готовность к следующему шагу. Лунатик прижимается к нему всем телом, и Олли тут же чувствует напряжённость внизу живота мужа — в штанах у него давно стоит, горячо, настойчиво. Он почти рычит от нетерпения, но держится. Склоняется к его губам, целует глубоко, требовательно, будто хочет заставить его снова потеряться. Руки у Рима уже уверенно скользят по бёдрам и талии супруга, крепко удерживая, словно боится, что тот снова уйдёт в звериную форму и выскользнет. Он меняет угол поцелуя, чуть прикусывает его губу, а затем, оторвавшись, шепчет, почти врываясь горячим дыханием в его ухо: — Я хочу тебя всего… прямо сейчас. И Олли лишь прикусывает губу, смотря на него снизу с таким видом, будто сам ждал этих слов. Его ноги обвивают талию Рима, притягивая ближе, демонстративно показывая, что сопротивления не будет. Наоборот — он весь в предвкушении. Грифф уже не держит себя в руках — его тело требует близости, и каждое движение выдаёт эту жадность. Он срывает с себя одежду, не теряя ни секунды, бросает где-то рядом, и теперь уже ничто не мешает чувствовать тепло их обоих. Его член упирается в бедро Олли, горячий, пульсирующий, и Оливер не удерживается от дрожи, затаив дыхание. — Чёрт… — только и выдыхает он, прижимаясь ближе, обвивая руками шею мужа, — быстрее… Тот рычит, как зверь, и, скользнув рукой вниз, вновь касается его, но теперь гораздо нежнее — раздвигает бедра, подготавливает, давая время привыкнуть. Пальцы скользят медленно, уверенно, а взгляд неотрывно держится за лицо Оливера: каждое его выражение, каждый стон для него дороже воздуха. Олли уже дрожит от предвкушения, глаза блестят, губы приоткрыты. Он задирает бёдра навстречу, требуя большего, и стонет, когда чувствует, как горячий член Римуса касается его входа. — Рим… давай… прошу, — его голос срывается, и это лишь сильнее подстёгивает мужа. Римус прижимает его руки к подушке, нависая сверху, и одним сильным, но контролируемым толчком входит в него. Тело Оливера выгибается, дыхание перехватывает, и он вскрикивает от смеси боли и наслаждения. Люпин замирает на мгновение, позволяя ему привыкнуть, целует в висок, в щёку, шепчет: — Дыши… я с тобой, любимый. И когда чувствует, что напряжение уходит, начинает двигаться — медленно сначала, глубоко, растягивая каждое движение, а затем всё быстрее, сильнее. Их дыхания смешиваются, стоны заполняют комнату, а руки впиваются друг в друга так, будто оба боятся отпустить хоть на секунду. Каждый толчок заставляет Оливера терять контроль, запрокидывать голову и сжимать его сильнее, а Рим только рычит, чувствуя, как постепенно сходит с ума от этой близости. Он всё больше теряет голову — его движения становятся резче, глубже, и в перерывах между тяжёлым дыханием и рычанием он наклоняется к уху Оливера, впиваясь в мочку зубами, а затем шепчет низко, грязно, — так непривычно от вечно доброго и милого Римуса — так, что у того мурашки бегут по коже: — Вот так… мой хороший… чувствуешь? Я тебя всего заполняю… — его голос срывается на хрип, и он целует его шею, оставляя мокрые следы, переходящие в засосы. — Ты мой… весь мой… только для меня так стонешь. Олли зажмуривается, запрокидывает голову, позволяя ему целовать и кусать шею, грудь, плечо. Лунатик будто сходит с ума, метит его по всем местам, до которых может дотянуться, вжимается ещё глубже и снова шепчет, почти рычит в самое ухо: — Обожаю, как ты дрожишь на моём члене… как принимаешь меня жадно, как шлюшка только для мужа… — его язык скользит вдоль линии челюсти Оливера, он целует уголок губ, а затем резко врывается в рот, целуя до потери дыхания, впиваясь в губы так, будто хочет их сожрать. Он отрывается только на мгновение, чтобы снова выдохнуть на ухо горячо, пошло, с акцентом на каждом слове: — Я трахну тебя так, что завтра ходить не сможешь. Ты будешь чувствовать меня в себе весь день… и будешь помнить, что ты принадлежишь только мне. Его бедра работают без остановки, толчки становятся всё безумнее, а руки держат Оливера в захвате — одна на талии, вторая на запястьях, прижатых к подушке. Каждое движение сопровождается поцелуями — он жадно целует его губы, шею, грудь, снова возвращается к уху, к виску, к ключице, будто не может насытиться. Олли захлёбывается от этих слов и поцелуев, тело само выгибается навстречу, ноги крепче обвивают мужа, и его голос прерывается жалобными стонущими шёпотами, а Римус, с дикой, хищной ухмылкой, снова прижимается к его губам, цедя между поцелуями: — Мой… грязный… сладкий… любимый. — Слышишь, как ты стонешь? — хрипло шепчет Ремус прямо в ухо, двигаясь всё глубже. — Как маленькая шлюшка, что любит, когда её трахают жёстко… моё сладкое создание. Ты же каждый раз просишь меня быть с тобой грубее... Олли всхлипывает, лицо горит, он отворачивает голову, но тут же чувствует, как Римус прикусывает его шею, не давая скрыться. — Не прячься… — продолжает он, облизывая его мочку. — Я хочу видеть, как ты краснеешь, когда я вгоняю в тебя. Хочу слышать, как твой милый ротик стонет и шепчет, что ему мало. Оливер резко бросает на него взгляд, полный упрёка и смущения, будто хотел бы оборвать эти слова, но Рим только ухмыляется, прижимая его к подушке сильнее. — Ты весь горишь, любимый, — его дыхание горячо щекочет кожу. — Стоит мне шепнуть тебе на ушко всякую грязь, и ты уже весь дрожишь… мой краснеющий сладкий извращенец. Олли шипит сквозь зубы: «Замолчи… идиот», но голос его ломается от очередного толчка, и оборотень рычит, целуя его губы жадно, не давая отодвинуться. — Я не замолчу, — выдыхает он в рот, снова целуя до потери воздуха. — Ты будешь слушать, как я называю тебя своим… своей сучкой, своим сладким счастьем, пока я трахаю тебя так, что ты сам будешь умолять: «Ещё». Он осыпает шею и ключицы поцелуями и засосами, снова наклоняясь к уху и почти рыча: — Я доведу тебя до того, что ты сам попросишь, чтобы я выебал тебя сильнее, глубже… и уже никогда не сможешь забыть, кому ты принадлежишь. В один момент Люпин резко выпрямился, откидывая назад с лица упавшие пряди волос, и на секунду задержал взгляд на любимом, будто хотел запечатлеть его именно таким — раскрасневшимся, тяжело дышащим, с дрожащими губами и влажными глазами. Его руки крепко сжали талию Оливера, приподняв бёдра повыше, так чтобы угол был идеальным, и, не медля больше ни мгновения, он с силой вбился в него. Олли выгнулся дугой, будто пронзённый электричеством, голова откинулась на подушку, волосы растрепались по коже и ткани. Из груди вырвался сдавленный, но громкий стон, переходящий во всхлип — от резкой глубины, от безжалостного ритма, который Римус задал с самого начала. Его пальцы вцепились в простынь, сминая её, а тело тряслось от каждой новой волны ощущений. — Да… ах, да! — выдох сорвался с его губ дрожащим голосом, полный и боли, и удовольствия одновременно. — О б-бож… Боже! Рим!.. Названный двигался всё сильнее, всё глубже, наклоняясь вперёд, чтобы поцеловать его губы, не давая возможности отдышаться. Его бёдра врезались в Олли снова и снова, звук ударов вперемешку со стонами наполнял всю комнату. — Ах чёрт! — простонал нижний, прикусив нижнюю губу так, что та почти побелела, но тут же сорвался на всхлип. — Чёрт-чёрт-чёрт!.. Мгх… я… я сейчас… Его спина выгибалась, ноги подрагивали в руках мужа, дыхание сбилось до рваных вдохов. Он вцепился руками в плечи мужа, пытаясь хоть как-то удержаться, но тело его предавало, сотрясаясь в ритме движений. — А-АХ! — выкрикнул он, запрокидывая голову, и вся его сущность в этот миг сгорела в белом свете, в дрожи, в разрывающем кульминационном стоне, отдающемся эхом в груди и в сердце. Оргазм накрыл Оливера, словно удар молнии — внезапный, всепоглощающий. Его тело выгнулось так, что спина едва не оторвалась от простыни, а ноги задрожали, сжимая Римуса крепче, будто боялись отпустить. Мышцы внутри сжались резко, почти болезненно, обхватывая его так плотно, что лунатик сорвался на низкий, хриплый рык. Он наклонился, прижимаясь всем телом к супругу, уткнувшись лицом в его шею, чувствуя, как вся его сила и страсть сходятся в этот миг в одном единственном ощущении. Олли застонал пронзительно, едва не плача от накатывающего удовольствия, губы его дрожали, дыхание сбивалось, а руки скользили по спине Римуса, оставляя красные полосы от ногтей. Он пытался хоть как-то удержать этот поток, но оргазм пронзал его до самой глубины, лишая контроля, заставляя тело судорожно сжиматься и дергаться в объятиях мужа. Люпин не выдержал — каждый спазм внутри доводил его до края всё быстрее и быстрее. Он рычал, прикусывал нежную кожу на шее Оливера, оставляя следы, и двигался до последнего, пока наконец сам не сорвался, напрягшись всем телом. Тепло разлилось внутри, глубокое, горячее, властное — он кончил глубоко в него, прижав бедра так плотно, будто хотел слиться в одно целое. Тяжёлое дыхание перемешалось, Оливер всё ещё подрагивал от послевкусия оргазма, судорожно втягивая воздух, а Римус, прижавшись к нему, обнимал крепче, не позволяя отдалиться ни на миллиметр, будто боялся, что если отпустит — реальность рассыплется. Анимаг ещё трясло, каждая клеточка его тела откликалась мелкой дрожью, дыхание было рваным, прерывистым. Он лежал, уткнувшись в подушку и в шею Рима, не в силах даже пошевелиться — мышцы казались ватными, но внутри ещё пульсировало горячее эхо, оставленное оргазмом и семенем мужа. Тот же не спешил отстраняться. Он медленно выровнял дыхание, но оставался глубоко внутри него, удерживая бёдра Оливера в крепкой хватке. Его грудь тяжело вздымалась, горячее дыхание обжигало влажную кожу на шее супруга. Несколько секунд он просто слушал, как сердце Оливера колотится в бешеном ритме, а потом чуть приподнял голову и тихо, хрипло прошептал ему в ухо: — Такой сладкий… такой мой. Олли дёрнулся, резко зажмурив глаза от этих слов, щеки его вспыхнули алым, и он бросил быстрый пронзающий взгляд на мужа из-под ресниц, словно хотел прожечь его насквозь. — Замолчи, идиот… — пробормотал он, голос дрогнул, а пальцы вцепились в простыню так сильно, что костяшки побелели. Рим лишь усмехнулся, неторопливо выскользнув, но прежде нарочно оставив последний, медленный толчок, от которого Оливер всхлипнул и выгнулся всем телом, не ожидая этого. Люпин снова приник к его губам, жадно поцеловав, прикусывая нижнюю губу, пока одна рука поглаживала его по боку, а вторая скользнула вверх — к груди, сжала её, вызывая новый, непроизвольный стон. — Краснеешь… — прошептал он, снова целуя его в уголок губ. — Но от этого только красивее. Олли отвернул лицо, всё ещё горя от стыда и удовольствия, и зашипел, но руки всё равно не отпустили его спину, держали крепко, будто боялись, что Римус исчезнет. Тот только тихо хихикнул, не удержавшись, и, склонившись над Оливером, стал осыпать его лицо мягкими поцелуями — сначала в щёки, потом в висок, в уголки глаз, в кончик носа. Каждое прикосновение было лёгким, почти щекотным, и от этого Олли то морщился, то дёргался, пытаясь оттолкнуть его плечом, но без особого сопротивления. — Перестань… — пробормотал он, но голос прозвучал совсем не строго, а почти нежно, и губы сами дрогнули в улыбке. Лунатик только сильнее прижался, заключая его в крепкие объятия, так что грудь к груди, живот к животу — казалось, что ближе уже невозможно. Его руки сомкнулись вокруг талии и спины супруга, удерживая так крепко и тепло, будто он боялся отпустить хоть на миг. — Никогда, — прошептал он прямо в кожу, прижимаясь губами к скуле и снова оставляя там быстрый поцелуй. — Ты слишком хороший, чтобы отпускать. Оливер почувствовал, как сердце у него сжалось, и спрятал лицо в плечо Рима, стараясь скрыть смущение. Но щёки всё равно горели, а дыхание сбивалось, будто от каждого поцелуя, каждого слова внутри него рождалась новая волна тепла. Тот продолжал целовать его, чередуя быстрые поцелуи с чуть более долгими, серьёзными. Он не оставил ни одного уголка его лица без внимания: гладил губами по линии челюсти, по влажным от недавних поцелуев губам, по виску, где бился быстрый пульс. Его смех всё ещё слышался тихо, но теперь в нём было больше нежности, чем игривости. Оливер, прижатый крепко, сначала только выдыхал, прикрыв глаза, но вскоре его руки сами обняли мужа за шею, пальцы скользнули в волосы, притянув его ближе. И когда Рим поцеловал его прямо между бровей, Олли едва слышно прошептал: — Ты дурак… мой дурак. И Римус снова рассмеялся, но на этот раз уже глухо, счастливо, зарываясь носом в его кожу и ещё крепче прижимая его к себе, словно в этом объятии было всё, что ему когда-либо было нужно. Через несколько минут, почувствовав, что супруг под ним расслабился, старший воспользовавшись моментом, легко и стремительно перевернул их, уложив Оливера сверху на себя. Движение было таким резким и в то же время уверенным, что Олли не успел даже осознать, как теперь сам оказался наверху, опираясь ладонями о его грудь. Он тихо вскрикнул от неожиданности, а сердце ухнуло вниз, разгоняя кровь по венам быстрее прежнего. Перед глазами — Римус, раскинувшийся на подушках, с этой широкой, обезоруживающей улыбкой, такой яркой, что Олли почти потерял дар речи. В глазах мужа сверкал живой азарт, едва ли не хищный блеск, обещающий продолжение — и вовсе не спокойное. — Рим… — только и выдохнул Олли, осознавая, что тот не собирается останавливаться на одном разе. Его пальцы сами дрогнули, сжались, и он тихо застонал, прижимая ладони к лицу и запрокидывая голову назад. — О н-неееет… — простонал он протяжно, почти жалобно, но в голосе звучала не только усталость, а и предвкушение, щемящее и сладкое. Он чуть ли не завыл, как в отчаянии, сгорая от осознания того, что его ждёт снова. Щёки его горели так, что можно было подумать, будто он раскраснелся от огня. Виновник рассмеялся — низко, весело, с каким-то довольством в каждом звуке. Одной рукой он крепко придержал супруга за бедро, а другой мягко, но настойчиво хлопнул его по другой стороне, подзадоривая и заставляя ещё сильнее вжаться в него. — Ну-ну, не прячься, — проговорил он игриво, глядя снизу вверх так, что взгляд буквально пронзал Оливера. — Ты думаешь, я отпущу тебя так просто? И от этих слов Олли только ещё сильнее закрывал лицо ладонями, пряча свой смущённый, но до предела взвинченный вид, а его тихие стоны наполняли комнату, сливаясь с заразительным смехом Рима. Тот, не отпуская супруга, слегка меняет их положение, поднимаясь и удобно устраиваясь, прислоняясь широкой спиной к изголовью кровати. Теперь он сидел чуть приподнято, а Олли всё так же оставался сверху, прямо на нём, обхватывая его бёдрами. Оливер всё ещё прятал лицо в ладонях, будто хотел провалиться сквозь землю от жара, что распирал его изнутри. Но Римус, не давая ему такой возможности, уверенно обхватывает его запястья и мягким, но непререкаемым движением убирает руки. Его голос низко звучит прямо у уха, заставляя кожу покрываться мурашками: — Не прячься, малыш. Я хочу видеть каждую твою эмоцию… каждый миг, пока снова свожу тебя с ума. От этих слов Оливер будто застывает, не в силах ни возразить, ни встретить его взгляд. Его ресницы дрожат, и он опускает глаза вниз, прямо туда, где твёрдый, возбужденный член Рима прижимается к его животу и к чувствительному клиторному бугорку. Это ощущение заставляет его тихо, судорожно сглотнуть, дыхание сбивается, а пальцы ног невольно сжимаются. Грифф усмехается, видя этот жесткий контраст между смущением и явным откликом тела. Он держит его запястья одной рукой, сжимая их так, чтобы Олли не смог снова спрятаться. А другой — медленно, нарочито дразняще, скользит по его груди, обрисовывая каждую линию, каждый изгиб. Большой палец очерчивает контур соска, а затем слегка задевает его, вызывая у Оливера тихий, сдавленный стон. Он не упускает ни малейшей реакции: его губы жадно опускаются ниже — к подбородку супруга, оставляя горячий поцелуй, потом к уголку губ, на скулы, ниже, к нежной коже шеи. Он целует, задерживается, чуть посасывает, оставляя метки, словно хочет расписаться на каждой части. — Вот так… — шепчет он, дразня дыханием, одновременно пальцами чуть сильнее поддразнивая сосок. — Я хочу, чтобы ты был весь мой. Чтобы я видел каждый твой стон, каждый твой взгляд, Олли… А тот лишь ещё сильнее заливается румянцем, изо всех сил стараясь не застонать громче, но тело выдаёт его с головой. Римус чуть отстраняется, будто давая ему пространство, но на самом деле лишь для того, чтобы насладиться видом. Он откидывается назад, прижимаясь плечами к спинке кровати, и пристально разглядывает лицо Оливера. Смущённое, пылающее алым, ресницы дрожат, губы приоткрыты, дыхание тяжёлое, прерывистое, кожа блестит от пота. Тело уставшее, но при этом по-прежнему горячее, отзывчивое, будто жаждущее ещё. Медленно, нарочито лениво, Рим опускает ладонь вниз. Сначала по груди, слегка задевая соски, от чего Олли дрожит. Потом ниже — по животу, чувствуя, как мышцы под кожей напрягаются от каждого касания. И, наконец, между его бёдер. Его пальцы легко находят клитор, тёплый, пульсирующий, и лишь едва касаются его — мягко, дразняще. Сразу же по телу Оливера пробегает дрожь, он всхлипывает и кусает губу, но взгляд всё равно остаётся опущенным. Римус, уловив это, чуть сильнее надавливает, скользит кончиками пальцев, чувствуя, насколько там влажно. Он двигается ниже, и вместе с влагой ощущает собственное семя, вытекающее из глубины и стекающее по бедру супруга. Белёсая капля оставляет влажный след, и лунатик усмехается, глядя на то, как Олли от этой картины ещё сильнее краснеет, почти прячась, но уже не в силах отвернуться. — Посмотри на себя, — его голос звучит низко, почти рык, а пальцы продолжают медленно ласкать, — посмотри, как ты выглядишь, весь пропитанный мной, мой красавец… Оливер, задыхаясь, всё же поднимает глаза и встречается с этим взглядом — жадным, властным, наполненным огнём. И Римус, не моргая, наблюдает каждое изменение в его лице: как смущение борется с желанием, как дыхание сбивается от малейшего движения пальцев, как губы срываются на жалобные, едва слышные стоны. Люпин не торопится — он любит этот момент, когда всё напряжение собирается внутри Оливера, разливается в теле, и каждый его стон становится чуть громче предыдущего. Сохраняя его запястья в своей крепкой руке, он другой медленно, но настойчиво проникает пальцами внутрь, глубже, словно исследуя. Его движения уверенные, но не резкие — скорее методичные, будто он точно знает, куда нажимать, чтобы свести супруга с ума. Тот тихо охает, голову опуская всё ниже, будто прячась, волосы падают на лицо, и от этого его красные щёки скрываются, но Рим не даёт ему спрятаться полностью. Наклонившись ближе, он шепчет прямо к уху, горячо, с усмешкой: — Не прячься. Я хочу видеть, как ты теряешься от этого. При каждом толчке пальцев Олли чувствует, как внутри всё сводит, будто всё тело собирается в одну точку. Его дыхание становится сбивчивым, грудь тяжело поднимается, он уже почти стонет на выдохе. Попытки освободиться из рук Рима больше похожи на отчаянные рывки, но тот только сильнее удерживает его, прижимая запястья к матрасу. Римус снова и снова находит ту самую точку внутри, каждый раз нажимая с разной силой, чуть меняя угол, пока Оливер не начинает извиваться всем телом, закидывая голову назад. Его бедра дрожат, мышцы сжимаются так сильно, что кажется, ещё немного — и он взорвётся. Рим ловит каждый его звук, каждую реакцию, и продолжает, не давая ему отдышаться. Он чувствует, как внутри всё становится горячее, плотнее, как напряжение нарастает и вот-вот сорвётся. — Давай, мой хороший, — рычит он, ускоряя движения, пальцы безжалостно работают в одном ритме, — не просто кончи для меня… покажи, как красиво ты можешь сорваться. И в этот момент Оливер уже не может сдерживать громкие стоны, он чуть ли не воет, бедра ходят ходуном, пытаясь одновременно и уйти от этого напора, и принять его глубже. Его тело напряжено до предела, и Римус чувствует — он ведёт его прямо к сквирту, к тому моменту, когда его супруг потеряет контроль полностью. Внезапно Оливер резко выгибается, будто его ударило током — тело напрягается, ноги дрожат, а из горла вырывается протяжный стон, сорвавшийся почти в крик. Римус с довольной усмешкой наблюдает, как его пальцы доводят супруга до предела, и в какой-то миг напряжение наконец срывается. Горячая волна прорывается наружу, брызжет сквозь сжатые мышцы, пропитывая простыню под ними. — Вот так… — низко рычит Рим, чуть ускоряя движения, будто нарочно продлевая и растягивая этот момент. — Хорошо… именно так я и хотел тебя видеть. Оливер дёргается, бёдра ходят ходуном, он задыхается, всхлипывает, не в силах остановить собственное тело, а внизу влажность становится всё сильнее, и от этого он только больше краснеет. Щёки пылают, глаза блестят, дыхание сбито, но оргазм не отпускает сразу — он тянется, сводит мышцы живота и ног, дрожь пробегает по каждой клеточке. Римус держит его крепко, запястья всё ещё в его руке, а сам не отрывает взгляда от лица супруга, от того, как оно искажено наслаждением. Его улыбка шире, глаза горят азартом, и он даже немного прикусывает губу, наслаждаясь видом. — Смотри на меня, — требует он, сильнее надавив пальцами на чувствительную точку внутри. — Я хочу, чтобы ты кончал, не отводя глаз. Оливер всхлипывает, с трудом поднимает взгляд, зрачки расширены, губы прикушены, и в этот момент новая волна прорывается, заставляя его буквально трястись на руках Рима. Простынь под ними уже мокрая, бедра Оливера дёргаются сами по себе, а Люпин не прекращает — он хочет выжать из него каждую каплю удовольствия, довести до состояния, когда тот будет умолять его остановиться. Раз уж тот просил его об этом каждый раз, так почему бы не исполнить? Оливер вздрагивает, едва не захлёбываясь собственным дыханием, когда Римус в последний миг выдёргивает пальцы, оставляя его тело на самом краю. Третья горячая волна так и не сорвалась, и от этого в груди копится отчаяние, а мышцы сводит судорогой. Он поднимает глаза, полные слёз и непонимания, и тихим, срывающимся голосом пытается спросить: — З-зачем?.. Рим… что ты… Но договорить не успевает. Римус тянется к прикроватной тумбочке, ловко берёт свою палочку, и одним коротким, уверенным взмахом выпускает из кончика тонкую серебристую нить. Она обвивается вокруг запястий Оливера, сжимает их крепко, но не больно, и фиксирует руки над его грудью, будто настоящая верёвка. Магия лёгкая, но прочная, и Олли чувствует, как его лишили контроля окончательно. Сердце колотится, дыхание сбито, он пробует дёрнуть руками — но лишь слабое шевеление, никаких шансов. Щёки пылают, взгляд метается, губы дрожат. — Р-рим… — едва слышно выдыхает он, заикаясь. Он не понимал, что сегодня твориться с супругом, но ему это явно нравилось. — З-зачем… т-ты это… Тот в этот момент уже не даёт ему времени на вопросы. Он одной рукой придерживает связанные запястья, а второй обхватывает его за талию, с лёгкостью поднимая на себе. Его спина удобно опирается на изголовье кровати, бёдра подаются вперёд, и он усаживает Оливера так, будто тот создан для этой позиции. Напряжение в комнате растёт. Хищная улыбка на лице Рима, блеск в глазах — голодный, азартный, властный. Он направляет головку своего члена к ещё горячему, влажному входу супруга, и, не дав тому времени свыкнуться с положением, резким движением опускает его вниз на себя целиком. Оливер вскрикивает громко, почти криком, запрокидывает голову назад, тело выгибается дугой, волосы липнут ко лбу. Его руки бессильно дёргаются в оковах из магии, ноги дрожат, а из горла срывается протяжный, сладостный стон, тянущийся и прерывающийся всхлипами. Лунатик только сильнее прижимает его к себе, не давая ни малейшего пространства. Его взгляд прожигает — хищный, довольный, властный. Он скользит ладонью по бедру Олли, похлопывает его слегка, будто насмешливо поощряя, а сам рычит низко и удовлетворённо: — Вот так, мой хороший… чувствуй. Каждый сантиметр, каждое движение. Ты мой. Оливер краснеет ещё сильнее, тяжело дышит, а дрожь по телу не утихает. Он будто растворяется в ощущениях, в его теле всё горит, и, даже не придя в себя после первого рывка, он чувствует, что Римус собирается делать это снова и снова, не давая ему ни секунды отдыха. И ему это чертовски нравилось... Римус не даёт ему времени отдышаться — в один момент меняет их положение. Он легко опрокидывает Оливера на спину, и, закинув одну ногу ему на плечо, подаётся ближе, прижимая бедра к бедрам супруга. Запястья всё ещё связаны магической нитью, и Олли оказывается полностью беззащитен, прижат к постели и лишён возможности ухватиться хоть за что-то. Рим начинает двигаться — глубоко, размеренно, но сразу в довольно быстром темпе, входя так, что каждый толчок будто проталкивает воздух из груди Оливера. Его спина выгибается, пальцы судорожно сжимаются в кулаки, губы разомкнуты, из горла вырываются сдавленные стоны и всхлипы. Глаза у него блестят, дыхание сбито, он пытается зажмуриться и спрятать лицо в подушку, но накатывающая волна слишком сильна, чтобы скрыть её. Его тело дрожит, а слова вырываются бессвязно, срываясь на просьбу: — Р-рим… милый, пожалуйста… по-помедленнее… я не… я не смогу… Но Римус только крепче сжимает его бедро, удерживая ногу на своём плече, и наклоняется чуть ближе, чтобы его взгляд, хищный и властный, встретился с заплаканными глазами супруга. Его движения становятся ещё глубже, чувственные толчки бьют в самую точку, и он низко рычит, почти у самого уха: — Не сможешь? Значит, научу. Это же моя работа, учить. Ты вынесешь всё. Оливер задыхается, прикусывает губу, и от каждого нового движения его тело дрожит сильнее, будто вот-вот сорвётся в бездну. Лунатик чуть меняет угол, сильнее прижимая Оливера к матрасу и заставляя его бедра приподняться выше. Каждый толчок теперь приходится прямо в чувствительную точку, и Олли не выдерживает — выгибается, громко стонет, почти кричит, голова запрокинута, а волосы липнут к вспотевшему лбу. Его связанные руки беспомощно дёргаются, словно ищут опору, но нити магии крепко держат, не давая свободы. — Рим… я… я не могу… — голос у него дрожит, слова больше похожи на жалобные всхлипы, чем на просьбу. Его живот судорожно сжимается, мышцы дрожат от напряжения, и он не знает, куда деться от этой безжалостной, сладкой пытки. Люпин же наслаждается каждой секундой. Он слегка наклоняется вперёд, накрывает его губы поцелуем, нежным, но настойчивым, прерывающим стоны и жалобы, и только после отрывается, оставляя короткую дорожку поцелуев на щеке и шее. Его дыхание тяжёлое, горячее, он не отпускает бедро супруга, удерживая в нужной позиции, и при этом свободной рукой скользит вниз, к его напряжённому, чувствительному клитору. — Ты думаешь, я дам тебе просто так сорваться? — хрипло шепчет Рим, почти прикусывая его мочку. — Нет, любимый. Я доведу тебя так, что ты будешь умолять меня о каждом следующем движении. Оливер дёргается всем телом от прикосновения, в отчаянии пытается сжать ноги, но его поза не позволяет этого сделать. Его лицо горит, губы дрожат, он уже не в силах сдерживать крики, и каждый новый толчок отдаётся в нём так сильно, что по спине пробегают судороги удовольствия. Его бедра начинают дрожать сильнее, предвещая скорый и слишком мощный разряд. Оливер уже почти кричит, его дыхание сбивается, грудь тяжело вздымается, связные руки бессильно сжимаются в кулаки. Его тело выгибается под каждым толчком, а глаза блестят от слёз и жара, он не в силах больше скрывать, что буквально разваливается в руках мужа. Тот держит его крепко, прижимая бедро к плечу ещё сильнее, будто нарочно углубляя проникновение. Его движения становятся резче, мощнее, но всё так же контролируемо, не позволяя Олли сорваться раньше времени. Он смотрит прямо на него — на красное лицо, приоткрытые губы, дрожь в каждом мускуле — и от этого внутри поднимается волна хищного восторга. — Смотри на меня, — глухо приказывает он, вновь надавливая пальцами на клитор, так, что у Оливера вырывается пронзительный, отчаянный стон. — Не отворачивайся. Я хочу видеть, как ты кончаешь. Оливер трясёт головой, словно не выдерживает, но его взгляд всё же цепляется за лицо супруга. В глазах читается мольба и восторг, смешанные воедино, а губы то и дело прикусываются, пытаясь сдержать крики. Но тело выдаёт всё — каждое сокращение, каждый резкий вздох. И когда Римус ещё глубже вбивается в него, одновременно усилив нажим пальцев, бедра Оливера срываются в мощной дрожи. Он вскрикивает, теряя голос, выгибается дугой и не может остановиться — волна оргазма прокатывается сквозь него слишком сильно, не оставляя шанса на сопротивление. Из его тела вырывается сквирт, заливая бёдра и руку Рима, а сам он падает обратно на подушки, задыхаясь, с трясущимися ногами и мокрыми щеками. Тот только крепче прижимает его к себе, не останавливаясь, продолжая двигаться, заставляя Оливера буквально захлёбываться в удовольствии, которое никак не прекращается. Не сбавляя ритм полностью, лишь замедляет движения, делая их глубже и более размеренными, будто специально продлевая мучительное наслаждение. Его ладонь скользит вниз, к бедру Оливера, и собирает на пальцах влажные, горячие следы их соития. Эти скользкие капли переливаются на коже, и Римус намеренно разносит их, задерживаясь, чтобы почувствовать, как тело супруга ещё дрожит после только что пережитого оргазма. — Ты весь мокрый, — шепчет он низко, почти вкрадчиво, проводя пальцами по чувствительной коже между ягодиц. Его голос вибрирует прямо в ухо Оливера, заставляя того захлебнуться в стоне и дёрнуться, когда Римус касается нового, не менее интимного места. Собранная на пальцах влага делает прикосновения ещё более откровенными: скользя вниз, он находит узкий, напряжённый анус и обводит его кончиком пальца, не спеша, будто проверяя реакцию. Оливер вздрагивает всем телом, задыхаясь, голова мотается из стороны в сторону, а руки — всё ещё связанные — беспомощно дёргаются, будто он хочет остановить или наоборот прижать сильнее. — Расслабься, — велит Римус мчгко, вдавливаясь глубже в его тело своим членом, а свободной рукой вновь обводя нежную складку, намазывая её скользкой влагой. — Я хочу, чтобы ты почувствовал всё… абсолютно всё. Он надавливает чуть сильнее, и палец с лёгким сопротивлением начинает проникать внутрь. Оливер вскрикивает, глухо и прерывисто, выгибается в спине, но Люпин крепко удерживает его за бедро, не позволяя уйти. Каждое новое движение в нём, каждый толчок и нарастающий нажим пальца смешиваются в ощущениях так, что Оливер уже не может понять, откуда приходит удар удовольствия — из глубины, где Рим всё ещё двигается, или от нового проникновения сзади. Лунатик наслаждаясь его реакцией, медленно двигает пальцем, то входя глубже, то почти выходя, и смотрит, как лицо супруга меняется — смущение, мучительная сладость, бессильное подчинение и едва скрываемая мольба. Его дыхание сбивается, ноги дрожат, а тело невольно тянется навстречу, как бы он ни пытался сопротивляться. — Вот так… хороший мальчик, — шепчет Римус, не переставая работать бедрами и пальцами одновременно, с каждым разом усиливая давление на самые чувствительные точки, пока Оливер уже не в силах сдерживать ни стонов, ни слёз удовольствия. Грифф чувствует, как тело Оливера начинает терять всякий контроль — мышцы сжимаются, дрожь проходит по бёдрам, а дыхание становится рваным и громким, будто он захлебывается собственными ощущениями. Каждый толчок вглубь и каждое движение пальцев в его втором, тесном и непривычно горячем месте накладываются друг на друга, переплетаясь в невыносимо острые волны. — Смотри на меня, — так горячо, властно произносит Римус, крепко удерживая его за запястья, чтобы тот не мог закрыть лицо или спрятаться. Его голос хриплый, низкий, но в нем слышится железная уверенность. — Я хочу видеть всё, как ты сдаёшься мне... Оливер всхлипывает, подчиняясь, но взгляд его всё равно сбивается, то закрываясь слезящимися глазами, то вновь встречая хищные, раскалённые глаза Рима. И каждый раз это только сильнее сводит его с ума, потому что в этом взгляде он видит, что тот не собирается останавливаться, пока не добьется полного, тотального разрыва всех его границ. Палец внутри начинает двигаться активнее — теперь Люпин вращает им, слегка растягивая узкий проход, и в тот же момент толкается глубже, до самой точки, что заставляет Оливера почти что заорать от удовольствия, выгибаясь так сильно, что спина едва не отрывается от постели. — Тише, — усмехается Рим, прижимая его бедро сильнее, будто фиксируя в нужной позе. — Хочешь, чтобы весь дом услышал, как я тебя трахаю? Оливер, задыхаясь, мотает головой, но стон всё равно вырывается, отчего Рим только сильнее усмехается. Его движения становятся чуть жёстче — член с каждым толчком уходит до упора, палец одновременно скользит и нажимает изнутри, а свободной рукой он сжимает бедро, иногда резко похлопывая по нему, чтобы Олли оставался на месте. Тело супруга постепенно перестает сопротивляться — оно само тянется навстречу, само рвется впустить глубже, принять всё, что он даёт. Его ноги дрожат, живот подрагивает, а с губ срываются то жалобные, то требовательные стоны. — Чувствуешь? — лунатик наклоняется к самому уху, дыша горячо и резко. — Я возьму тебя всего. Здесь, — толчок вглубь, — и здесь, — палец глубже, сильнее, нажимая на точку, отчего Оливер дёргается всем телом. — Пока ты не сорвёшься так, что даже кричать не сможешь... Он продолжает методично доводить его, играя с каждым сантиметром его тела, и Оливер понимает, что больше не выдержит — внутри уже всё скручивается, готовясь к взрыву, а Рим явно намерен вытолкнуть его за грань до самого конца. Тело нижнего выгибается всё сильнее, дрожь накатывает волнами, ноги подрагивают, руки, связанные магией, беспомощно дёргаются, будто он пытается ухватиться хоть за что-то, чтобы удержаться. Каждый толчок Рима бьёт прямо в самую точку, каждое движение пальца внутри второго, ещё более чувствительного места, превращает его в оголённый нерв. Из груди вырываются хриплые стоны, сбивчивые всхлипы, дыхание рвётся на куски, и он понимает, что уже балансирует на самом краю. Римус Люпин чувствует это — его движения становятся ещё глубже и увереннее, палец в анусе скользит сильнее, нажимая на такие места, от которых у Оливера темнеет в глазах. Он специально удерживает его в этой грани, в этой безумной точке, где тело уже не слушается, а разум туманится. — Давай, любимый… — выдыхает Ремус низким голосом прямо ему в ухо, толкаясь до упора. — Сорвись для меня.. И в этот момент всё внутри Оливера разрывается. Резкий, почти болезненно сладкий оргазм накрывает его — бедра начинают судорожно дрожать, мышцы сжимаются и резко выталкивают наружу горячую волну влаги. Он вскрикивает так громко, что голос срывается, спина выгибается дугой, всё тело трясётся, а живот и бёдра покрываются брызгами — оргазм захлёстывает его, он больше не способен ничего контролировать. И именно тогда, когда он в конвульсиях сжимает в себе член Рима, его внутренние мышцы обхватывают и сдавливают его так плотно, что тот уже не может сдержаться. Стиснув зубы, тот вонзается до конца, прорываясь в самую глубину, и сам с глухим стоном кончает, заполняя его горячей спермой. Его тело напрягается, бедра вдавливаются в Оливера, рука крепко держит его ногу на плече, не давая отстраниться. Их движения срываются, переходя в дрожащие, неровные толчки, пока оба полностью не выматываются. Олли остаётся под ним, с распластанным телом, всё ещё подрагивающий от послевкусия оргазма, грудь тяжело вздымается, а по лицу катятся слезы облегчения и блаженства. Римус склоняется ниже, прижимаясь губами к его мокрой щеке, ощущая, как он всё ещё ритмично сжимается вокруг него, и сам не сразу приходит в себя от этого слишком сильного, слишком полного момента. Оливер, весь горячий, с влажной кожей и дрожащим телом, тяжело дышал, запрокинув голову на подушку. Глаза закрыты, губы приоткрыты, дыхание сбивчивое, словно он только что выжил из себя последние силы. По его груди скатывались капельки пота, волосы прилипли к вискам. Казалось, будто каждое движение даётся ему с огромным трудом. Он попытался чуть пошевелиться, но тут же скривился, тихо застонал от тянущей боли и, сдавленно выдохнув, едва слышно пробормотал: — Я устал… — его голос был охрипшим, сорванным, но в нём звучала настоящая усталость. — Спина болит… пиздец… Он прикусил губу, будто сам смущался своей слабости, но сил держаться уже не было. Связанные запястья слабо дёрнулись, он пробовал пошевелить руками, хотя понимал, что бесполезно. Всё тело было словно налитым свинцом: ноги подрагивали, живот сжимался от переизбытка ощущений, а внизу оставалось липко и горячо от того, что они только что делали. Люпин внимательно смотрел на него сверху, всё ещё тяжело дыша, ощущая, как Оливер пульсирующе сжимает его внутри, но теперь это уже не было страстью, а лишь остаточными спазмами измотанного тела. Он видел, как губы супруга дрожат, как его бледная кожа пылает на скулах, и невольно склонился ближе, проведя носом по его щеке, целуя виски и шепча: — Тише… я рядом. Но Оливер, всё ещё задыхаясь, чуть дёрнул плечами, будто пытаясь показать, что и правда больше не выдерживает. Его дыхание сбилось, он сжал глаза крепче, и только тихое, надломленное: «Спина…» — снова вырвалось из его уст, словно он действительно больше не может терпеть ни положения, ни давления, ни собственной усталости. Римус осторожно скользнул рукой по его бедру, придерживая его, чтобы тот не дёрнулся слишком резко, и задумчиво наблюдал, как он полностью отдается на его руки, без сил, разбитый, словно игрушка, которая доверена только ему одному. Он осторожно склонился над ним, его руки мягко, размеренно массировали поясницу, будто выгоняя напряжение из каждого позвоночника. Теперь, когда заклинание спало и запястья Оливера оказались свободными, на коже остались только лёгкие красные следы от магических пут, и Рим провёл подушечками пальцев по этим отметинам, стараясь стереть ощущение скованности. Олли же, всё ещё уткнувшись лицом в подушку, лежал распластанный, обессиленный, даже пальцами двигать ленился. Его дыхание постепенно выравнивалось, но усталость и лёгкая ломота во всём теле никуда не уходили. Он тихо заурчал, когда тёплые ладони супруга прошлись чуть ниже по спине, и, не поднимая головы, пробурчал глухо, сипло, но с привычной насмешкой в голосе: — О, Мерлин… что на тебя нашло сегодня?.. — он едва выговорил слова, голос дрожал от усталости и пересохшего горла. — Ты же всегда… скромный, мать его… А сейчас что?.. Что за… секс-машина? Он с усилием перевёл дыхание, дёрнул плечом, будто хотел повернуть голову к Риму, но так и остался лицом в подушке. Губы его дрогнули в улыбке, но тут же он снова простонал, выгибая спину от лёгкой боли, и глухо добавил: — Скажи ещё Бродяге, что ты такое вытворяешь — он не поверит. У меня не муж, а какой-то уничтожитель оргазмов… Его голос сорвался на смешок, больше похожий на выдох. Он явно хотел поддразнить, но сил хватало только на слабое ворчание. Ладонь Оливера бессильно соскользнула по простыне, пальцы чуть пошевелились, словно он хотел дотронуться до Рима, но дальше движения не хватило. Лунатик в ответ лишь усмехнулся уголками губ, продолжая мягко разминать его поясницу, пальцами находя те самые участки, что отзывались болезненной чувствительностью. Он наклонился ближе, коснулся губами разгоряченной кожи на плече и шепнул что-то тихое почти в самое ухо, чувствуя, как тело супруга слегка вздрагивает от прикосновений. Оливер же только протяжно простонал, снова зарываясь в подушку и ворча: — Больше не подходи… иначе меня завтра вообще похоронят… — тот чуть сильнее прижал ладонь к пояснице, надавив большим пальцем на зажатую мышцу, и услышал, как из груди Оливера вырвался тихий сдавленный стон — больше от облегчения, чем от боли. Он медленно, размеренно водил руками вверх и вниз, растирая кожу, словно пытался вернуть её к жизни после напряжения. Его движения были тёплыми, заботливыми, но в них всё ещё ощущалась та же сосредоточенность, что была и в их страсти минутами раньше. — Не ворчи, — пробормотал он мягко, наклоняясь ближе, так что его дыхание скользнуло по шее мужа. — Я просто хотел, чтобы ты почувствовал всё… до конца. Оливер дёрнулся, перевалился на бок, чтобы хоть одним глазом посмотреть на него, и наконец выдохнул сквозь полуулыбку: — До конца? Ты меня чуть не убил… — голос звучал хрипло, пересохшее горло выдавалось сипением на каждом слове. Он откинул голову назад, закрыв глаза, и снова тяжело вздохнул. — Честное слово, Рим, у меня завтра половина мышц работать откажется. Он не выдержал и снова уткнулся лицом в подушку, смех перешёл в глухое бормотание, из которого Рим разобрал только: «…не муж, а катастрофа сексуального масштаба». Люпин не удержался от тихого смеха, но руки не останавливал — мягко разминал его бедра, чуть разогревая кожу, потом вернулся к пояснице, потом к плечам. С каждым новым кругом движения становились легче, почти убаюкивающими. Он понимал, что Оливеру сейчас больше всего нужно — это покой, тепло и ощущение, что его держат рядом. — Катастрофа, значит? — хмыкнул он, снова нагнувшись, чтобы поцеловать влажные от пота волосы на затылке. — Пусть будет так. Но твоя катастрофа. Оливер только мычал в ответ, сил спорить у него больше не было. Он чуть приподнял руку, теперь уже свободную, и лениво, почти во сне, дотронулся до бедра мужа, словно проверяя, что тот всё ещё здесь, рядом. Его пальцы скользнули по коже и упали обратно на простыню. — Не уходи, ладно?.. — раздалось приглушённо, уже вполголоса, будто он говорил сквозь сон. — Ляг рядом… Я выжат, как лимон. Тот отозвался лишь тихим согласием, накрыв его плечо ладонью, ещё раз медленно растёр поясницу, после чего склонился и осторожно коснулся губами линии позвоночника. Его движения были такими бережными, что, казалось, они растворялись вместе с остатками боли. Оливер в последний раз ворчливо хмыкнул: — Мерлин, какой же ты… странный. Сначала разрушаешь, потом собираешь по кускам… И больше ничего не сказал — дыхание стало ровным, глубоким, словно он заснул прямо под тёплыми руками супруга. Прошло, по ощущениям, минут 30, а на деле каких-то 10-15. Оливер, едва ворочаясь на животе, тяжело дышал, обнимая подушку так крепко, словно она единственное, что удерживало его в этом мире. Макушка волос и смеженные ресницы выдавали, что он наполовину спит, а наполовину ещё пытается слышать, что говорит муж. Простыня сбилась к пояснице, открывая бледную, слегка вспотевшую кожу спины, а его округлые бёдра так и оставались приподнятыми, будто тело никак не могло окончательно расслабиться после того, что они творили. Супруг, сидя сбоку, скользил руками по позвоночнику, тщательно разминая каждую мышцу, стараясь вернуть ощущение тепла и лёгкости в уставшее тело. Но взгляд, несмотря на старания, упрямо то и дело спускался ниже, туда, где мягкая кожа сверкала влажностью, где на внутренней стороне бедра блестела тёплая дорожка, предательски напоминавшая, что всего несколько минут назад они были единым целым. Он тихо сглотнул, заставив себя оторвать глаза и снова сосредоточиться на лице любимого. — У тебя живот не болит? — его голос прозвучал тише, чем он рассчитывал. Он чуть сдвинулся ближе, наклонившись, чтобы заглянуть в сонное лицо, где под полуприкрытыми веками дрожали ресницы. — Ты хоть что-то чувствуешь? Сильная боль? Тяжесть? Ответа сразу не последовало, только тихий сонный звук — не то мычание, не то усталое бурчание. — Может, отнести тебя в ванную? — Римус продолжал, даже не заметив, как в голосе зазвучала тревога. — Тебе бы полежать в воде, расслабиться… Или хотя бы душ, это точно поможет. Он наклонился ещё ближе, осторожно заправив выбившуюся прядь со лба Олли, и продолжил в том же заботливом, почти отцовском тоне, который у Оливера вызывал одновременно умиление и раздражение: — Пить хочешь? Может, чай? Или воду? Надо восполнить силы. — Он мягко погладил его по щеке костяшками пальцев. — И поесть что-то стоит. Ты ведь, как обычно, наверняка почти ничего не ел перед этим… Оливер слабо шевельнулся, заёрзал, уткнувшись носом глубже в подушку, будто хотел спрятаться от шквала вопросов. Его плечи дёрнулись, а губы что-то пробормотали, глухо, неразборчиво. — Что? — тихо переспросил Рим склонившись, чтобы расслышать. И только тогда из-под подушки донёсся сонный, усталый, но с иронией наполненный голос: — Мм… если ты не прекратишь допрашивать меня, я скажу Бродяге, что ты после секса превращаешься в мамочку… Люпин не удержался, коротко усмехнулся, но руку с его спины не убрал — продолжал мягко растирать поясницу, ладонью словно удерживая любимого в покое. Всё же тревога в его взгляде не исчезала: он смотрел на сонное лицо, на бледные губы, на усталые веки и думал только о том, как удержать его в целости, даже после таких бурь. Оливер, уже немного восстановив дыхание и силы, лежал всё в той же позе, но теперь глаза его были открыты. Он уставился в одну точку перед собой, будто бы задумался о чём-то далёком, но мысли постепенно приняли совсем иной, почти запретный оборот. Сердце у него забилось чуть быстрее, и он поймал себя на том, что, как бы странно это ни звучало, ему… хочется ещё. Казалось бы, их тела уже выжаты до предела, всё, что было — было слишком насыщенно, остро, полно. И всё же где-то глубоко внутри пульсировало это странное, неудержимое желание — будто всего было много, но всё же чего-то не хватило. Последнего, яркого взрыва. Он медленно повернул голову вбок, взгляд скользнул на мужа, который всё ещё сидел рядом, не отводя глаз от его лица. И этот взгляд, внимательный и заботливый, вдруг показался Оливеру слишком… правильным. Слишком спокойным для того, что он чувствовал внутри себя. Его губы дрогнули в лёгкой, хищной полуулыбке, а в глазах появился тот голодный, чуть потемневший блеск, который всегда делал его особенно опасным искушением. Римус, заметив это, замер, взгляд их встретился, и время будто на секунду остановилось. Он читал в этих глазах то, что Оливер даже не пытался скрыть: желание, дерзость, вызов. И тогда, не сводя с него взгляда, Оливер чуть приподнял руку, лениво, будто невзначай, и провёл пальцами по собственной коже от бедра к боку. Движение было медленным, обольстительным, каждая секунда словно нарочно растягивалась, чтобы лунатик видел всё. Он скользнул пальцами по линии талии, к пояснице, чуть задержал там руку, будто играя — и всё это время уголки губ у него подрагивали в хитрой улыбке. Потом пальцы поползли ниже — снова по бедру, на внутреннюю его сторону. Он двигался плавно, с ленивой уверенностью, будто играл с самим воздухом, прекрасно понимая, что Римус не отрывает от него взгляда. Вторая рука тем временем тоже опустилась на бедро, повторяя движение, но чуть с другой стороны, и вскоре обе ладони легли ему на округлые ягодицы. Он сжал их, чуть сдвинувшись, и мягко, дразняще, повёл рукой по изгибу. Ещё миг — и он раздвинул одну ягодицу в сторону, выставив напоказ мужу самое сокровенное, обнажив перед ним своё желание так открыто и дерзко, что в комнате стало ощутимо тяжелее дышать. В этот момент в словах не было нужды. Он ничего не сказал, только продолжал держать, едва заметно прикусывая губу, а его взгляд оставался прикован к лицу любимого. Всё его тело, каждый жест ясно намекал: он был бы не против ещё одного раза. И не просто такого же, как раньше — а жёстче, глубже, именно так, как он жаждал сейчас, в том самом месте, куда ещё не ступала усталость их игры. Тот смотрел на него, и в его взгляде смешались изумление, желание и та знакомая мучительная дилемма: поддаться ли этому вызову снова, рискуя окончательно лишить их обоих сил, или удержать его, пока ещё можно остановиться. Но Оливер, всё ещё раздвигая ладонью себя, не оставлял ему выбора — он уже сам превратился в живое искушение, которое невозможно было проигнорировать. Римус даже моргнуть забыл, когда услышал этот голос — мягкий, сладкий, как у самого искусного соблазнителя, и в то же время вкрадчиво-жалобный, будто у ребёнка, умоляющего о сладком. Оливер, чуть приподнявшись на локте, выглядел почти беззащитно: волосы растрёпаны, щеки чуть покраснели от жара, губы влажные и приоткрытые. Но выражение лица выдавало не только усталость — там была хитрость, голод и то самое озорное, опасное пламя, которое всегда толкало Люпина на грани. — Эй… ну чего же ты?.. — протянул он нарочно тягуче, нежно, будто бы умоляя, а глаза его сверкнули каплей озорства. — Неужели зря растягивал меня там, пока трахал мою киску?.. — голос слегка дрогнул, жалобная нотка вкралась ещё сильнее, превращая его в жалобное щенячье повизгивание. Слова вырвались до боли пошлые, но искренние, разжигающие внутри огонь. — Ты не хочешь?.. Он смотрел на Рима снизу вверх, чуть склонив голову, будто просил пощады, хотя это была чистейшая манипуляция. И, чтобы усилить эффект, рука на ягодице не остановилась: Оливер продолжал раздвигать её, плавно выгнувшись, выставляя всё на обозрение. Его зад чуть приподнялся, изгиб стал выразительнее, и он, будто невзначай, провёл бёдрами туда-сюда, нарочито медленно. Это движение было чистым вызовом: он дразнил, показывал себя, и при этом делал лицо такое жалкое и обиженное, что у Римуса сердце сжалось. В глазах же Оливера, несмотря на всю эту щенячью наигранную невинность, не было мягкости. Там пылал тот самый тёмный блеск — голод, жажда, желание до дрожи, от которого мужчина чувствовал, как внутри что-то обрывается. Это был одновременно и намёк, и требование, и игра. Оливер, как всегда, держал в руках невидимую нить — и уже дёргал за неё, заставляя мужа либо сорваться, либо признать поражение. Римус, всё ещё держа ладони на его пояснице, сжал пальцы чуть сильнее, словно пытаясь удержаться от порыва — но взгляд сам скользнул туда, где Оливер так нагло и откровенно раздвигал себя для него. Горло пересохло, дыхание стало тяжёлым, будто застряло в груди. — Оливер… — голос его прозвучал низко, хрипло, почти угрожающе, хотя в нём слышалось куда больше желания, чем настоящего недовольства. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?.. Но тот даже не собирался останавливаться. Чуть выгнувшись сильнее, он провёл кончиком пальца вдоль своей чувствительной кожи, и Римус сжал зубы, чувствуя, как его собственное тело мгновенно откликнулось на это зрелище. Олли облизнул губы, щёки у него разгорелись, но он всё равно глядел прямо в глаза мужу, не прячась. — Хочу, чтобы ты сам сказал, — протянул он всё тем же сладким голосом, но с тенью вызова, едва заметным рыком хищника под обликом щенка. — Хочу, чтобы ты признался, что тебе так же хочется, как мне… Его бёдра дрогнули, движение стало чуть выразительнее, и бедро Рима против воли дёрнулось навстречу. Вся его выдержка рушилась, и Оливер видел это — видел, как каждая новая секунда его дразнилок разрушает хрупкий контроль мужа. — Ну? — прошептал он, чуть прикусив губу и снова оттянув мягкую плоть пальцами, открывая себя полностью, так что Рим уже не мог отвести взгляда. — Ты же не устал для меня, правда?.. В этой фразе не было ни просьбы, ни сомнения — лишь мягко завуалированное требование, от которого у лунатика сердце заколотилось так, будто он снова юный и впервые сталкивается с таким голодом. Оливер медленно уложил голову на руку, словно собираясь удобно устроиться для долгого разговора, но глаза его горели слишком голодно для простого отдыха. Он отпустил ягодицу, позволив телу расслабиться, и лениво, почти невинно, повёл ладонью вниз — от колена Римуса, по боку его бедра, ощущая под пальцами напряжённые мышцы, горячую кожу. Тот, сидевший близко, даже не шелохнулся, только его дыхание стало заметно глубже, когда пальцы Оливера добрались до середины бедра и медленно, будто нарочно мучительно, двинулись дальше. И вот ладонь коснулась того места, что Люпин тщетно пытался скрыть — его член, всё ещё влажный от предыдущего раза, от Оливера, от их страсти, пульсирующий, готовый снова. — Ммм… — протянул Олли, и уголки его губ дрогнули, будто он наслаждался не только прикосновением, но и самим видом мужа, пойманного в этом напряжении. Пальцы слегка сжали, обхватили, погладили по всей длине, не спеша, но с явной целью. Он продолжал скользить рукой, дразня, с лёгким нажимом, чувствуя, как Римус мгновенно напрягся сильнее, и каждый раз, когда рука возвращалась наверх, он чуть задерживался, будто смакуя влажность, оставшуюся от него самого. — Смотри на меня… — тихо прошептал Оливер, не отрывая взгляда от лица супруга. Его глаза блестели и от сладости, и от вызова, и от тихой жадности. — Ты ведь ещё хочешь… я же вижу… И ладонь, не ускоряясь, но становясь всё увереннее, продолжала двигаться, будто проверяя, сколько ещё выдержит муж, прежде чем окончательно сорвётся. Оливер ещё чуть приподнялся, опершись на правый локоть, и его движения стали ещё более размеренными, как будто он нарочно тянул каждую секунду, заставляя любимого терпеть и ждать. Левая рука продолжала уверенно скользить по члену мужа — не быстро, но с такой ласковой, почти властной уверенностью, будто он владел каждой его реакцией. Тело его слегка повернулось на бок, мышцы расслабленно потянулись, и он лениво, тягуче, будто играясь, протянул с лёгкой насмешкой в голосе: — Ну-у… или хочешь, я могу сначала отсосать тебе?.. Он сделал паузу, позволив словам провиснуть в воздухе, и хищно ухмыльнулся, в глазах сверкнула искра озорства и вызова. Поднявшись чуть выше, он сократил расстояние между ними до каких-то двадцати–тридцати сантиметров, завис рядом с лицом Римуса, склонившись снизу вверх так, что их взгляды встретились. Его дыхание обжигало, он нарочно задержался так близко, почти касаясь губами подбородка мужа, и тихо, чуть растянуто, с провокационной сладостью добавил: — Хочешь почувствовать мой ротик своим хуем?.. Он выдохнул тёплый воздух на его губы и, глядя прямо в глаза, медленно повторил, будто заклинал, подчёркивая каждое слово: — Хочешь?.. Хочешь~?.. И в этот момент рука его сделала чуть более сильный, выразительный сжатый рывок вдоль всей длины, как будто подкрепляя свои слова делом. Он улыбался той самой улыбкой, в которой смешались и ласка, и дразнящая дерзость, и обещание довести любимого до того, что он забудет даже собственное имя. Римус на секунду задержал дыхание, в груди всё сжалось от того, как смотрел на него Оливер: снизу вверх, с ленивой, дерзкой усмешкой и в то же время с таким соблазнительным вызовом, что отказаться было просто невозможно. Его взгляд скользнул вниз — к руке, всё ещё уверенно работающей над его членом, и от этого внутри будто вспыхнул огонь, пробежав по жилам. Он тихо хрипнул, чувствуя, как вожделение захватывает каждую клетку, и склонился чуть ближе, опираясь ладонью о простыню у самого бока Оливера. Его голос прозвучал низко, сипло, с едва сдерживаемой жадностью: — Ты даже не представляешь... насколько я этого хочу. И сам слегка подался вперёд, так что их лбы почти соприкоснулись, а дыхание перемешалось. В глазах Рима вспыхнуло что-то хищное, звериное — всё его привычное спокойствие и мягкость будто стёрлись за одну секунду, уступив место голоду, который умел пробуждать в нём только Оливер. Он взял руку мужа, ту самую, что скользила по его члену, и на мгновение сжал её сильнее своей ладонью, прижимая к себе, словно давая понять — не останавливайся. Но тут же отпустил, скользнув пальцами по запястью, и провёл по плечу, затем по шее, а потом вцепился в волосы, чуть подтягивая его лицо ближе к себе. — Но предупреждаю, — выдохнул он, глядя прямо в его глаза, — если ты начнёшь… я не дам тебе просто так остановиться. Слова его звучали как обещание, как угроза и как мольба одновременно. Он был готов сорваться в тот же миг, но всё же ждал — хотел, чтобы именно Оливер сделал следующий шаг, чтобы это желание стало обоюдным взрывом, от которого не спрячешься. Тот чуть прищурился, ловя каждую интонацию мужа, и его губы тронула еле заметная, но такая сладостно-хищная улыбка. Он чувствовал, как напряжение между ними растёт с каждой секундой, как в глазах Люпина всё больше вспыхивает жадность, и это его только сильнее заводило. Приподнявшись чуть выше, так что их лица оказались почти на одном уровне, он медленно провёл языком по губе, словно смакуя момент, и хрипло, тянуще выдохнул: — Ммм… звучит как вызов… — голос его был низким, бархатным, с ленивой игривостью, и в то же время в нём проскальзывала неприкрытая похоть. — А я ведь люблю, когда ты не сдерживаешься… Он чуть отклонился назад, давая Римусу возможность рассмотреть его полностью: напряжённое тело, подрагивающее от возбуждения, томное выражение лица, руку, всё ещё уверенно двигающуюся по его члену. Олли нарочно медлил, сводил мужа с ума каждой маленькой деталью — как проводит пальцами по его венам, как сжимает и отпускает, как дразняще замедляется и снова ускоряется, не давая разрядки, лишь разогревая ещё сильнее. Потом, словно уступив собственному желанию, он наклонился ближе — дыхание обожгло кожу Рима. Сначала коснулся его губ своей щекой, будто невзначай, потом прошёлся горячим выдохом по линии подбородка, и, чуть улыбнувшись, прошептал прямо у губ: — Я знаю, что ты не сможешь устоять… Хочешь, я покажу тебе, насколько жадным может быть мой рот? Хочешь почувствовать, как я глотаю тебя целиком… медленно, глубоко… пока ты сам не потеряешь над собой контроль? С этими словами он, не отрывая взгляда от глаз Римуса, чуть склонился вниз, его губы скользнули по шее, оставив влажный след, а рука всё сильнее надавила у основания члена, вынуждая мужа прерывисто выдохнуть. Олли наслаждался этим состоянием — он держал его на грани, заставлял жаждать, и сам сгорал от предвкушения. Его движения были одновременно томными и хищными, будто кошка, играющая с добычей, которая в любую секунду готова броситься — и в то же время получающая удовольствие от самого процесса дразнения. Оливер не стал торопиться — наоборот, каждое движение делал так, будто растягивал их время, смакуя каждую секунду. Он ещё немного наклонился, его горячее дыхание скользнуло по животу супруга, оставляя на коже едва уловимый жар. Кончиками пальцев он всё так же держал его член, но теперь двигался медленнее, словно изучая каждый изгиб, каждый отклик, добиваясь того, чтобы муж сам начал терять терпение. — Ты ведь этого хочешь, да? — прошептал он, прижимаясь губами к его коже чуть ниже пупка, оставляя влажный поцелуй. — Хочешь, чтобы я заставил тебя забыть обо всём? Чтобы только мой рот и мои губы были в твоих мыслях? Он провёл языком ещё ниже, задержался у основания, едва касаясь, словно случайно, и снова поднял глаза на Римуса. Его взгляд был томным, густым, с какой-то почти безжалостной жадностью — как у человека, который наслаждается властью над другим. В этот момент Олли выглядел невероятно сладострастно: волосы чуть растрепались, губы блестели от влажных касаний, а в улыбке играла хищная игривость. Его рука теперь действовала более настойчиво, сжимая и двигаясь по члену так, что каждый рывок вызывал у мужа новый, более тяжёлый выдох. Оливер чувствовал, как тело Римуса напрягается, как его бёдра слегка подрагивают от желания двинуться навстречу, но он не давал этой возможности — держал темп сам, подчиняя его себе. Наконец, не выдержав собственного возбуждения, он чуть сместился вниз и позволил своим губам едва-едва коснуться головки, оставив быстрый поцелуй, но не открывая рта. Он отстранился на долю секунды, снова провёл языком по губе, будто пробуя вкус, и шепнул с низким смешком: — Ммм… я уже чувствую, как ты пульсируешь. Представь только, что будет, когда я возьму тебя глубже… После этого он медленно опустил голову, сначала проведя языком по всей длине снизу вверх, а потом задержался на самом верху, делая круги языком, не торопясь заглатывать. Его движения были до предела дразнящими — достаточно, чтобы свести с ума, но ещё недостаточно, чтобы дать желанное облегчение. Каждое его касание, каждый намёк был рассчитан, чтобы растянуть наслаждение до предела. Олли наслаждался этим так же сильно, как и Римус, будто испытывая удовольствие от того, как много власти имеет его рот, его движения, его умение доводить мужа до безумия. Люпин уже едва держал себя в руках — его дыхание стало резким, срывающимся, грудь поднималась и опускалась слишком быстро, а пальцы непроизвольно вцепились в простыню рядом. Он хотел взять контроль, хотел потянуть Оливера за волосы, заставить перестать дразнить и просто отдаться этому до конца, но сам себя удерживал, потому что знал — любимый намеренно играет, вытягивая из него каждую искру терпения. Оливер тем временем не спешил — он скользнул языком по всей длине снова, медленно, с нажимом, будто хотел, чтобы муж почувствовал каждую секунду движения. Когда дошёл до головки, задержался, прижался губами, слегка втянул её в рот, но ровно настолько, чтобы вызвать дрожь по всему телу Римуса. Его глаза поднялись вверх, ловя взгляд мужа, и в этом взгляде было всё: вызов, желание, сладострастие, довольство своей властью. Потом он начал ритмично двигаться — сперва короткими, едва заметными втягиваниями, будто пробуя его вкус, потом глубже, позволяя губам скользить по всей длине. Влажный звук заполнил комнату, добавляя напряжения в атмосферу. Его рука при этом не оставляла основание, сжимая и направляя так, чтобы каждое движение рта становилось ещё острее. Лунатик уже не выдержал — ладонь всё-таки легла на волосы Оливера, но не жёстко, не чтобы подавить, а чтобы почувствовать, что он действительно рядом, что это происходит по-настоящему. Его голос сорвался низким хрипом: — Чёрт, милый… ты сведёшь меня с ума… На что Олли, не прекращая, только ухмыльнулся глазами, ещё сильнее ускорив темп. Он то уходил глубже, позволяя горячему горлу плотно обхватывать член, то снова поднимался почти к кончику, оставляя его влажным и блестящим, и снова втягивал внутрь, дразня, будто не собирался отпускать вовсе. И чем больше он это делал, тем сильнее чувствовалось, что напряжение внизу живота Римуса поднимается, накатывает волнами, и ещё чуть-чуть — и он потеряет контроль полностью. Оливер, будто играя в собственную маленькую месть, резко сбавил темп и замер, оставив член мужа влажным и набухшим, но не дав ему достичь разрядки. Его язык лениво, почти нарочно медленно скользнул по пульсирующей вене, тянулся от основания до самой головки, и он при этом не спускал с Римуса взгляда. Снизу вверх, полуприкрытые веки, чуть влажные ресницы, и эта довольная, дерзкая искра в глазах, которая буквально сводила с ума. Мужчина сжал зубы сильнее, челюсть напряглась так, что по скулам прошли тени. Грудь тяжело поднималась, дыхание вырывалось рваными, низкими вздохами. Он смотрел вниз на Оливера, понимая, что тот специально держит его в этом состоянии, нарочно не позволяя дойти до конца. И чем дольше Олли тянул, тем сильнее внутри нарастало бешеное желание просто схватить его, навалиться, вбиться до конца, лишив этой игры, но… он не мог оторвать взгляд от этих глаз, от того, как любимый сейчас выглядел — красивый, соблазнительный, слишком опасный в своей наглой нежности. Оливер, чуть склонив голову набок, прикусил нижнюю губу, медленно провёл языком по самому краю головки, потом снова по вене, будто обводя её. Лёгкий влажный след остался на коже. Его пальцы, всё ещё лежащие у основания, лишь чуть сжимали, но не двигались, не давая нужного трения. Он будто издевался, оставляя Люпина балансировать на грани. — Хм… — выдохнул он тихо, но достаточно, чтобы муж услышал. — Кажется, я должен отыграться за то, как ты тогда просто… оставил меня. Помнишь?.. — его голос был низким, мягким, но в нём звенела нотка сладостной мести. Рим выдохнул, прикрыв глаза, пальцы в его волосах невольно сжались сильнее. — Олли… — хрипло вырвалось у него. — Ты играешь с огнём… А Оливер только дерзко улыбнулся уголком губ, снова скользнув языком вниз, но не спеша вернуться наверх, задерживаясь на каждом миллиметре, словно нарочно испытывая предел его выдержки. Тот, увлечённый своей неспешной, сладкой игрой, уже почти не думал о взгляде Римуса. Его губы и язык двигались медленно, тягуче, будто он растягивал каждую секунду, наслаждаясь собственной маленькой победой, собственной властью над мужем. Глаза были прикрыты, ресницы отбрасывали тени на скулы, а лёгкий стон удовольствия рвался наружу каждый раз, когда он касался особенно чувствительных мест на члене. Его спина, плавно изогнутая, тянулась, как у довольной хищной кошки, — даже слишком грациозно для того, кто только что изматывал себя до предела. Лунатик, не сводя с него взгляда, ощущал, как в нём просыпается что-то ещё более хищное. То, как Олли сейчас изогнулся, как подрагивали мышцы его ягодиц, как плавно двигалась спина… — это было слишком. Он тихо потянулся в сторону тумбочки, осторожно, чтобы не нарушить темп любимого, открыл ящик и достал небольшой флакон. Крышка щёлкнула почти неслышно, и смазка быстро согрелась в его ладонях, когда он растёр её по пальцам. Он потянулся к Оливеру, легко, уверенно. Его рука, прохладная от геля, легла на горячую кожу между ягодиц, и уже в следующее мгновение один палец скользнул внутрь. Олли вздрогнул, захлебнувшись дыханием и резко дернув головой, но тут же снова прижался губами к члену мужа, лишь чуть громче застонал. Контраст холода и внезапного вторжения заставил его тело выгнуться ещё сильнее, как у кошки, которую неожиданно тронули за чувствительное место. Римус, почувствовав отклик, не стал останавливаться. Его палец двигался медленно, растягивая, проверяя, как охотно принимает Оливер. Секунду спустя присоединился второй — плавно, уверенно, без спешки, но с той жёсткой настойчивостью, которая не позволяла сомневаться: он не собирался позволить Олли оставаться в роли верховного игрока слишком долго. Оливер снова всхлипнул, уже не удержавшись, приподнял голову и оторвался от члена, тяжело дыша, губы блестели, язык всё ещё касался головки. Он, приоткрыв рот, закусил губу и глухо, хрипло выдохнул: — Ах… ч-что ты… делаешь… Но тот только ухмыльнулся в ответ, глядя сверху вниз, и чуть глубже ввёл пальцы, чувствуя, как внутри его супруг подрагивает от каждого движения. Оливер судорожно вдохнул, снова уткнувшись лицом к основанию члена мужа, будто хотел скрыть от него своё выражение лица. Его дыхание стало тяжелее, сбивчивее, а язык продолжал лениво скользить по пульсирующей вене, но теперь уже с огрехами — каждое движение пальцев Рима внутри отвлекало, сбивало ритм, заставляло тело предательски отдаваться этому ощущению. Он выгнулся сильнее, подставляя зад, будто сам невольно помогая проникновению, а пальцы судорожно сжались на бёдрах мужа. Его бёдра дрожали, а кончики пальцев, упёршись в бедро Римуса, оставляли красные следы. Тот наклонился чуть ниже, почти касаясь его уха, и глухо, низко произнёс: — Думаешь, ты один умеешь дразнить, мм?.. С этими словами он добавил третий палец, чувствуя, как туго и жадно принимает его тело. Олли вскинул голову, резко задыхаясь, влажные губы блеснули в свете, и на лице застыло выражение полусладкой пытки. Его голос сорвался, чуть хриплый, полный одновременно упрёка и удовольствия: — А-ах… н-нечестно… Но Рим не остановился — напротив, пальцы его двигались всё глубже, уверенно массируя самые чувствительные места, вытягивая из Оливера дрожащие стоны, которые он тщетно пытался глушить, снова прижимая губы к члену. Его язык дрожал, движения становились рваными, и каждое касание венки было будто отчаянная попытка не потерять контроль. Люпин стиснул его бедро свободной рукой, не позволяя отодвинуться ни на миллиметр, и чуть ускорил движения, наблюдая, как спина Олли выгибается дугой, как кожа покрывается испариной. Он знал — ещё чуть-чуть, и вся эта хищная игра в «месть» обернётся обратной стороной, где сам Оливер уже не сможет вырваться и только захлёбываться в удовольствии. Тот уже почти сдавался собственному телу — стоны рвались наружу, он прижимался лицом к паху мужа, чувствуя горячую тяжесть у губ, кончиком языка лениво скользя по коже у основания, и едва слышно всхлипывал, когда внутри его всё сильнее растягивали пальцы Римуса. Желание было слишком острым, и он, будто в отчаянной попытке спастись, протянул свободную руку к своей промежности, к ноющему и горящему там месту. Но едва его пальцы почти коснулись клитора, как железная хватка старшего остановила движение. Рим перехватил запястье, прижал его к своему бедру, чувствуя, как Оливер дрожит и извивается под ним, как тянется вперёд, но не может достичь желаемого. Голос Рима, низкий и хрипловатый от возбуждения, прозвучал прямо у его уха, обжигая дыханием: — Нет, милый… никаких уловок. Ты кончишь только от меня. Эти слова резанули внутри, ещё больше подстегнули огонь. Олли, задыхаясь, едва слышно простонал, напрягая бёдра, пытаясь хоть как-то потереться, но Римус держал его крепко, не давая даже шанса. Всё, что оставалось — снова вцепиться губами в член мужа, закрыв глаза и отчаянно двигая языком, будто этим мог унять своё напряжение. Но внутри его с каждой секундой становилось всё теснее и жарче: пальцы лунатика уверенно работали глубже, массируя, скользя с такой точностью, что тело предательски выгибалось дугой. Слёзы удовольствия выступили на глазах Оливера, дыхание сорвалось, он сжал зубы, прижавшись щекой к паху, чтобы не сорваться в крик. Тот чуть сильнее надавил на его запястье, впиваясь пальцами в кожу, и улыбнулся хищно, наблюдая за этой картиной: как его гордый, упрямый Оливер, пытавшийся дразнить и мстить, теперь дрожит, буквально сгорая, но всё ещё лишённый возможности прикоснуться к себе. Он чуть хрипло усмехнулся, вытащив пальцы из горячего, всё ещё подрагивающего внутри, чувствуя, как они влажные и тёплые от смазки и соков. Он посмотрел сверху вниз на Оливера, который буквально повис на его боку, обессиленный, но при этом упрямо прижимавшийся всем телом, будто сам своим видом умолял не останавливаться. — Удивительно… — протянул Рем, голос низкий, с насмешливой теплотой и лёгкой хищностью. — Ты кончил только от того, что я растягивал твой зад?.. Милый, ты удивляешь меня с каждым разом. Его губы скривились в довольном оскале, и в глазах мелькнул тот самый опасный огонёк, от которого у Оливера всегда подкашивались колени. Он нарочно медленно провёл пальцами по бедру супруга, скользнул ими к его талии, словно ещё раз хотел подчеркнуть, насколько игрушечным и податливым тот был в его руках. Но в следующий миг Оливер, опустив бёдра вниз, распластавшись коленями по матрасу так, что внутренней стороной касался простыни, сдавленно выдохнул и уткнулся лбом в его бок. — Заткнись…— прохрипел он, дыхание всё ещё рваное, влажные пряди волос прилипли к вспотевшему лбу. — Заткнись и трахни меня наконец снова… В его голосе слышалось не только требование, но и отчаянная мольба, желание, доведённое до предела. Он сжал простыню пальцами так, что костяшки побелели, прижимаясь бёдрами назад, подставляясь сам, без остатка, явно не намеренный терпеть больше ни секунды. Римус на миг задержал дыхание, разглядывая его — такую смесь упрямства, усталости и безумного вожделения. И ухмылка на его лице только стала шире. Он задержал взгляд на Оливере дольше, чем следовало бы. Тот, опустив голову к его боку, выглядел одновременно сломленным и вызывающим, как будто сам факт того, что он умолял, придавал этим словам ещё большего веса. Влажные волосы прилипли к вискам, грудь тяжело поднималась и опускалась, а бедра, всё ещё дрожащие от оргазма, медленно перекатывались назад, будто он специально искал плотного контакта, даже в том, что его ещё не коснулись. — Ты совсем невыносимый, знаешь об этом? — хрипло проговорил Рем, его ладонь легла на затылок супруга, поглаживая влажные пряди, но в движении чувствовалась едва сдерживаемая властность. — Требуешь, приказываешь… и при этом смотришь так, будто готов сожрать меня заживо, если я не подчинюсь. Оливер приподнял лицо, всё ещё опираясь лбом на его бок, и посмотрел снизу вверх. В его глазах, затуманенных влагой и усталостью, не было ни капли покорности — только горящее желание, острое и непримиримое. Он приоткрыл губы, выдохнул так, будто каждое слово давалось сквозь сжатое горло: — Трахни. Сейчас… Эти два слова прозвучали почти как рычание. Рим усмехнулся, и усмешка была тяжёлой, низкой, в ней чувствовалась обещанная расплата. Он взял Оливера за подбородок, заставив того приподнять голову выше, и их взгляды встретились — один полный вызова, другой насыщенный властным спокойствием и уверенностью. — Раз ты так просишь… — медленно проговорил муж, и в его голосе было одновременно обещание и угроза. Его рука скользнула вниз, по напряжённой шее, дальше к ключице, задержалась на груди, где Оливер всё ещё неровно дышал, и опустилась ниже — к животу, к дрожащему от нетерпения телу. Римус намеренно дразнил, проводя пальцами рядом, по внутренней стороне бедра, избегая самого центра, отчего Оливер заскулил глухо и сжал простыню сильнее. — Ты весь дрожишь. И хочешь, чтобы я поверил, будто это из-за злости, а не потому, что тебе нужна каждая секунда моей внутри? — он наклонился, прошептав почти в ухо, губами скользнув по влажной шее супруга. Оливер застонал, выгнувшись к нему спиной, словно сам подталкивая к тому, чего добивался. Его слова были уже почти несвязными, но каждая просьба была наполнена настойчивостью и отчаянием. — Хочу… прошу… возьми меня… И в этот миг терпение Рима оборвалось — его ладони сжали бёдра Оливера крепче, прижимая к матрасу, а в глазах вспыхнул тот самый звериный голод, которому он больше не собирался сопротивляться. Люпин почти рывком, но всё же аккуратно, опрокинул Оливера на спину, навис над ним, несколько секунд разглядывая вспыхнувшее лицо и заплаканные глаза, в которых смешались мольба и вызов. Но едва Оливер хотел что-то сказать, Римус не дал и слова вымолвить — его сильные руки резко перевернули супруга на живот, легко придавив к матрасу, и тут же подняли бёдра вверх, заставив его прогнуться так, что спина выгнулась дугой, а лицо уткнулось в подушки. Оливер зашипел, едва успев ухватиться за простыню, и его дыхание стало ещё более прерывистым. Он чувствовал, как всё тело горит, как сердце стучит в ушах, и как под ладонями матрас кажется нереально мягким по сравнению с грубой властностью Рима. Тот прижался бедром к нему сзади, намеренно медленно двигаясь, словно наслаждаясь каждым мгновением. Он наклонился ниже, проведя губами по линии плеча Оливера, обжигая дыханием его влажную кожу, и только после этого опустил взгляд вниз. Картина перед его глазами сводила с ума: чуть раздвинутые ягодицы супруга, приподнятые так, что каждый изгиб тела был на виду, и две такие разные, но одинаково манящие картины — узкое напряжённое кольцо ануса, к которому он поднёс свой член, и влажная, всё ещё пульсирующая от недавних оргазмов щель, из которой медленно стекали остатки его спермы, смешанные с прозрачными следами сладкого удовольствия Оливера. — Посмотри только на себя… — хрипло выдохнул Римус, ладонью крепко сжав талию мужа и большим пальцем чуть проведя по краю его бёдер. — Ты весь… в моём. И всё равно хочешь ещё? Оливер дёрнулся, выгнувшись сильнее, будто его слова только подстегнули. Он зажмурил глаза и прохрипел, прикусывая губу: — Не томи… возьми меня… Тот довольно прищурился, провёл головкой члена по его входу, намеренно задержавшись, чтобы тот ощутил каждое скользящее движение, и только потом слегка надавил, входя медленно, но уверенно. Олли вскрикнул, его бёдра дрожали, а спина выгнулась ещё сильнее, словно тело само подталкивало супруга глубже. Лунатик впивался взглядом в это зрелище, чувствуя, как от одного вида Оливера у него перехватывает дыхание, и всё больше теряя остатки сдержанности. Он вжимался глубже, сантиметр за сантиметром, ощущая, как горячие мышцы жадно обхватывают его, словно сами втягивают, не позволяя остановиться. Оливер всхлипнул, уткнувшись лицом в подушку, но тут же прогнулся сильнее, будто требуя ещё. Его пальцы впивались в простыню, суставы побелели от напряжения, а губы дрожали, срываясь на жалобное дыхание. Римус стиснул его бёдра так, что на коже остались бы отпечатки, и резко толкнулся, заполняя его полностью. Тело Оливера выгнулось дугой, он закричал от переполняющих ощущений, и этот крик только сильнее распалил Рима. — Слышишь себя? — низко прорычал он, навалившись сверху так, что его грудь прижалась к спине Оливера. — Ты звуками просишь, чтобы я разорвал тебя изнутри… Он начал двигаться — сначала медленно, размеренно, будто дразнил, но вскоре не выдержал, ускоряясь. Каждый толчок заставлял Оливера дрожать и подниматься выше на локтях, чтобы хоть немного сбросить давление, но Рим не позволял — его рука скользнула по спине мужа, прижала его между лопатками вниз, возвращая в то покорное положение, где бёдра максимально высоко, а лицо снова вдавлено в подушки. Оливер почти не сдерживал себя — всхлипы, судорожные вдохи, тихие, но пронзительные стоны заполняли всю комнату. Его тело, несмотря на усталость, отзывалось на каждое движение, анус сжимался вокруг члена Рима, и от этого казалось, что с каждой секундой удовольствие только нарастает, грозя сорваться новой волной. Римус сдержанно рыкал, чувствуя, как близко уже сам, но намеренно останавливал себя, чтобы продлить эту пытку для них обоих. Его рука потянулась вперёд и ухватила Оливера за волосы, запрокидывая голову назад, заставив его снова подать голос громче, почти выкрикнуть: — Рим!.. Я… не выдержу…! И именно этот отчаянный крик, полный боли, сладости и мольбы, заставил Люпина лишь сильнее вбиться внутрь, будто доказывая, что он не остановится, пока не доведёт супруга до полного безумия. Оливер сдавленно вскрикнул, когда Римус чуть резче потянул его назад, прижимая спиной к своей груди. Его волосы всё так же были крепко сжаты в руке мужа, голова запрокинута, а горло открыто — именно туда он впился зубами, оставляя горячие покусы, переходящие в влажные жадные поцелуи. Тело Оливера дрожало в его руках, а бёдра невольно сами тянулись вперёд, будто ища спасения от переполняющего напряжения, но каждый новый толчок лишь прибавлял остроты. Свободная рука Римуса скользнула вниз, к уже распухшей и чувствительной промежности. Его пальцы легко нащупали клитор, набухший и пульсирующий, словно каждая капля крови в теле собралась именно там. Стоило только едва коснуться подушечкой пальца, как Оливер весь дёрнулся, почти выгибаясь в руках супруга, и пронзительно всхлипнул. — Такой чувствительный, — шепнул ему в ухо Рим, скользя пальцами по самому краю, не давая нужного давления, лишь дразня, будто смакуя каждую его реакцию. Оливер, дрожа, разжимал и сжимал пальцы на простыне, бёдра его подрагивали в ритме толчков, а слёзы, не выдержав, скатились по щекам. Он пытался что-то вымолвить, задыхаясь, губы судорожно шептали просьбы — то ли умоляя ускориться, то ли не трогать, то ли дать кончить. Но Римус нарочно не делал ни того, ни другого. Он медленно водил пальцами по клитору, то надавливая чуть сильнее, то резко отрываясь, в то время как его член неустанно рвал напряжённый проход Оливера. Всё вместе это сливалось в безумный коктейль ощущений, от которых тело Оливера предательски изгибалось назад, всё сильнее прижимаясь к мужу. — Ты мой, — выдохнул Люпин, прикусывая мочку уха, одновременно ускоряя движения бёдрами и пальцами, так что Оливер уже почти кричал, захлёбываясь в этой смеси боли, наслаждения и отчаяния. Он уже не пытался сопротивляться — его тело дрожало в руках мужа, всё предательски откликалось на каждое движение. Он судорожно вцепился в простыню, пальцы побелели от напряжения, дыхание сбивалось, превращаясь в хриплые вскрики и стон, которые он не мог сдержать. Римус держал его крепко, не позволяя уйти ни вперёд, ни назад, словно полностью подчинив себе этот извивающийся под ним организм. Глубокие толчки сливались в один сплошной поток, каждый удар сопровождался точными, уверенными движениями пальцев по клитору. Казалось, Рим досконально чувствовал его тело — каждый его рывок, каждую дрожь, и нарочно балансировал на грани, не позволяя сорваться. Он то замедлялся, заставляя Оливера задыхаться от нехватки разрядки, то снова резко ускорялся, вбиваясь глубже и сильнее, пока из горла Оливера не вырывался хриплый, почти отчаянный стон. — Ещё немного, — прошептал Люпин ему в шею, покусывая кожу так, что оставались красные следы. — Ты разваливаешься у меня в руках, смотри, какой ты сладкий... Тот вскрикнул, выгнувшись всем телом, когда Римус надавил чуть сильнее пальцами на самый центр пульсации, и тут же отдёрнул руку, продолжая толкаться в него безжалостно. Это было пыткой, сладкой и мучительной, от которой у Оливера текли слёзы, он умолял прерывистыми шёпотами, держа мужа за руку, всё ещё сцепленную в его волосах. — Пожалуйста... — сорвалось с его губ, почти срывающимся криком. — Я... я не выдержу... Но тот лишь ухмыльнулся в его шею, чуть сильнее сжав пальцы в его волосах и ускоряясь, не собираясь отпускать его с этой грани так быстро. Но в один момент, лунатик наконец отпустил спутанные волосы мужа, позволяя им упасть на лицо и плечи, и его ладонь плавно скользнула вниз — по шее, по линии ключицы, задержалась на талии, сжала её крепко, почти властно, а потом мягко погладила, будто вычерчивая контуры тела. Он тянул его ближе, ближе к себе, прижимал так, чтобы между ними не оставалось ни миллиметра воздуха, чувствуя, как Оливер дрожит от каждого движения. Его пальцы вскоре поднялись выше, на грудь, обхватили ладонью, сжали и стали играть с соском, дразня и скручивая его, заставляя Оливера выгибаться ещё сильнее. Каждое такое прикосновение отзывалось волной по всему телу, и казалось, что Римус наслаждается этим — контролем над каждой реакцией, каждым стоном. Он держал его за грудь, прижимая к себе, чтобы тот не мог отодвинуться ни на сантиметр, продолжая вбиваться глубоко и уверенно, пока от толчков у Оливера подгибались руки, и он почти падал вперёд, спасаясь только на крепких руках любимого. А другая ладонь Люпина не останавливалась — пальцы настойчиво и уверенно работали над его клитором, скользили, надавливали, замедлялись, а потом вдруг ускорялись, будто нарочно подстраиваясь под ритм толчков. Сочетание было слишком сильным, слишком плотным — член глубоко внутри, давление на чувствительные стенки, и одновременно безжалостная стимуляция клитора. Оливер больше не мог сдерживать себя: его стоны становились выше, прерывистее, дыхание рвалось и сбивалось, он пытался уткнуться лицом в простыню, но Римус всё равно держал его близко, крепко, заставляя голову запрокидываться назад и открывать горло для жадных поцелуев и укусов. — Чувствуешь, как тебя разрывает? — хрипло выдохнул Ремус ему в ухо, прижимая сильнее ладонь к груди и не отпуская второй руки с клитора. — Ты мой, Олли. Весь мой. Тело того уже дрожало непрерывно, каждое движение вызывало новые волны жара, и он понимал, что долго так не выдержит, что Рим тянет его к краю с неумолимой точностью. Мгновение и Оливер, не выдержав всего этого напора, словно сломался в одно мгновение. Его тело выгнулось в дуге, пальцы судорожно вцепились в простыню, а из груди сорвался долгий, сдавленный стон, переходящий почти в крик. Он содрогался под Римусом, внутренние мышцы сжались судорожно, дрожа вместе со всем телом, и каждая волна оргазма накатывала сильнее предыдущей. Колени подогнулись, и он наконец бессильно рухнул вниз, прижавшись щекой к простыне, тяжело и часто дыша, будто только что пробежал огромную дистанцию. Римус ощущал всё это каждой клеточкой. Тугие, ритмичные сокращения плотно обхватили его член, и он не смог сдержать низкий, звериный рык, прорвавшийся из груди. Его губы впились в ключицу Оливера, оставляя на коже след укуса, чуть болезненного, но вместе с тем горячо интимного. Ещё несколько мощных толчков — и он выдернул себя, сильнее сжав его талию ладонями, чтобы не дать Оливеру отстраниться. Горячие, густые капли спермы пролились на дрожащие ягодицы и бёдра мужа, скользнули чуть ниже, оставляя влажные следы на коже. Рим опустился рядом, всё ещё тяжело дыша, наблюдая, как Оливер обессиленно лежит, дрожа мелкой дрожью, с полуоткрытым ртом и влажными от слёз ресницами. Он провёл ладонью по его спине, мягко, почти ласково, будто сглаживая всю грубость прошедших минут, и тихо, с хрипотцой, сказал: — Чёрт… ты сводишь меня с ума, милый... Тот лежал, раскинувшись на простынях, его грудь всё ещё высоко поднималась от тяжёлого дыхания. Лицо раскраснелось, волосы сбились, на коже блестели капельки пота. Он с трудом нашёл в себе силы чуть повернуть голову, но глаза так и не открыл, только сипло и устало пробормотал, в голосе слышалась ирония, переплетённая с полным истощением: — Всё… Это последний раз… — он чуть закашлялся, выдыхая смех и стон одновременно. — сил у меня больше нет… Ты кончил в мою киску… сколько там? Два… три раза, наверное… А потом ещё и в зад трахнул. Теперь всё… Считай я мёртв, — в выражениях он явно не стеснялся. Он слабо махнул рукой, будто отгоняя его, и тяжело рухнул лицом в подушку, прижимаясь щекой к мягкой ткани. Бёдра всё ещё подрагивали, внутренние мышцы то и дело сокращались, отзываясь на каждое малейшее движение. Римус, лёжа рядом, не сдержал довольной усмешки. Его рука скользнула по пояснице Оливера, поглаживая её так, будто успокаивал разгорячённого зверя. Он слегка наклонился вперёд, прижался губами к мокрому от пота виску мужа и тихо, с теплом и лёгкой насмешкой, прошептал: — Мёртв, говоришь?.. Ты ещё слишком живой, чтобы так заявлять, милый. Он погладил его живот и бёдра, будто проверяя, насколько сильно они дрожат, и добавил мягче: — Отдохни. Я пока никуда не собираюсь. Ты мой. Оливер только простонал в подушку что-то нечленораздельное, но по тому, как он прижался к нему сильнее, было ясно — несмотря на усталость и нытьё, он ни на секунду не сожалел. Римус не торопился отпускать его из своих рук. Наоборот, чуть удобнее устроился рядом, так что его грудь плотно прижалась к спине Оливера. Одна рука всё ещё лежала на его животе, пальцы лениво чертили круги, вторая скользнула выше — к ключице, к шее, где совсем недавно остался свежий след от укуса. — Считай, что умер, — прошептал он прямо в ухо, тёплым дыханием заставляя Оливера невольно вздрогнуть. — Но знаешь… я всё равно приду и вытащу тебя обратно. Он прикусил его мочку, а затем спустился губами ниже, к линии челюсти, оставляя мягкие, но уверенные поцелуи. Оливер, несмотря на истощение, тихо застонал, плечи его дёрнулись, а руки машинально вцепились в простыню, словно сил сопротивляться не было даже для вида. — Рим… — протянул он глухо, сипло, — прекрати… я же серьёзно… Но голос выдавал обратное: в нём не было злости или раздражения, только усталость, перемешанная с какой-то странной нежностью и подчинением. — Серьёзно? — тот усмехнулся, прижимая его ещё сильнее, ладонью сжал бок, скользнул по талии вниз и надавил на бедро, будто проверяя, не поддастся ли Оливер снова. — Ты всегда так говоришь, а потом сам просишь. — Н-не просил! — чуть громче возмутился Оливер, но в этот момент его тело предательски выгнулось навстречу ладони мужа. Лунатик почувствовал это и довольно зарычал, чуть качнув бёдрами, так что напряжённый член мягко коснулся ягодиц супруга, скользнув вдоль. — Не просил? — он заговорил ниже, его голос стал мягким, но тянущим, опасно ласковым. — А вот тело твоё совсем другое говорит, мой милый. Оливер шумно выдохнул, сжал зубы и уткнулся лбом в подушку, пряча лицо, будто хотел скрыться даже от самого себя. Его дыхание сбилось вновь, а ноги, несмотря на дрожь, чуть разъехались шире. Люпин младший, всё ещё тяжело дыша, спрятал лицо в подушку, голос звучал глухо, но в нём проскользнула лёгкая насмешка и смущение: — Пошли хотя бы в душ… Там можешь продолжить, старик. Старший тихо хмыкнул, погладив его по боку и слегка прикусив плечо, словно не собирался отпускать. — Я не старик, — произнёс он низко, у самого уха, — мне всего тридцать восемь. Оливер с трудом перевернулся на бок, прижимаясь к нему спиной, и, не открывая глаз, проворчал: — А мне тридцать пять. Так что кто из нас больший старик, а? Он подтянул простыню, словно пытаясь прикрыться, но мужчина не дал — обвил рукой его талию и прижал к себе крепче, положив подбородок ему на макушку. — Ты? — с ленивой усмешкой сказал он. — Потому что ты сейчас ноешь, как дед, который жалуется на боли в спине после долгой прогулки. Оливер тихо фыркнул, из-под ресниц мелькнул озорной блеск. — Дед у тебя будет тогда, когда тебе сорок стукнет. Вот тогда и посмотрим, кто будет ныть. Он усмехнулся глубже, губами коснулся его виска. — Сорок — это всего лишь цифра. И знаешь, что самое интересное? — его ладонь скользнула по животу Оливера ниже, намекая на продолжение, несмотря на усталость супруга. — В душе я могу доказать тебе, что и в сорок, и в пятьдесят я буду таким же, как сейчас. Оливер коротко застонал и, чтобы скрыть это, уткнулся лицом в его грудь, бормоча сквозь полусмех, полувозмущение: — Чёртов маньяк… Дай хоть передохнуть пару минут… И душ… серьёзно… прежде чем ты снова решишь убить меня своим пылом. Лунатик тихо рассмеялся, легко приподнялся и, не отпуская его руки, заставил встать. — Хорошо. Душ, — сказал он. — Но предупреждаю: это будет твой самый долгий и запоминающийся душ. Оливер закатил глаза, но в уголках губ уже появилась довольная улыбка, несмотря на показное ворчание. Он, с трудом поднявшись с кровати, сначала просто сел на край, прикрыв глаза и глубоко выдыхая, будто собирался с силами. Его тело дрожало от усталости, и каждый мускул ныл после всего, что устроил ему супруг. Когда же муж подтянул его к себе, помогая подняться, Олли тихо застонал, стиснув зубы. — Чёрт… — пробормотал он, чуть сгорбившись и упёршись ладонью в грудь любимого, чтобы не упасть. — Ты меня точно убить решил… Он тяжело дышал, облокачиваясь на него, и шагал медленно, будто каждая клеточка тела протестовала. По внутренней стороне бёдер ощущалась влажная, липкая смесь — сперма Римуса, его собственные следы сквирта и остатки многочисленных оргазмов. Она неприятно тянулась и стекала по коже, вызывая дрожь и слабое раздражение. Оливер недовольно сморщился, тихо буркнув: — Господи, ощущение будто меня специально вываляли во всём, что только можно… липко, мерзко… Виновник всего этого усмехнулся, поддерживая его за талию, словно тот был хрупким, но в этой заботе сквозила хитрая насмешка. — Сам ведь просил не останавливаться, — шепнул он у уха, слегка сжимая пальцами его бок. — Теперь терпишь последствия. Оливер зарычал себе под нос, покраснев, но сильнее прижался к нему, не отпуская. — Последствия, — проворчал он, — это то, что я завтра на работу не смогу встать. Они медленно двинулись к ванной. Каждый шаг напоминал Оливеру, как сильно его растянули и использовали — мышцы отдавались болью, а внутри оставалось тяжёлое ощущение наполненности, даже несмотря на то, что Люпин давно вышел из него. По коже всё ещё скользили вязкие следы, и от этого хотелось поскорее оказаться под горячей водой. — Если в душе ты снова начнёшь… — тихо пробурчал Олли, бросив на него уставший, но всё равно мягкий взгляд, — я реально упаду и сломаюсь там. Тот, улыбаясь, прижал его крепче, легко поцеловав в висок. — Расслабься. Сначала я отмою каждую каплю, — сказал он с лёгкой хрипотцой, проведя ладонью по его животу, туда, где липкая влага уже подсыхала. — А там… посмотрим, выдержишь ли ты ещё. Оливер выдохнул, тихо фыркнув, но не удержался — прижался ближе и буркнул почти ласково: — Маньяк. И всё равно позволил вести себя дальше, цепляясь пальцами за руку мужа, чувствуя, как с каждым шагом липкость и усталость только сильнее подталкивают его мечтать о горячей воде и мягкой пене. В ванной воздух был прохладнее, и от этого липкость на коже ощущалась ещё сильнее. Оливер, морщась, первым делом потянулся к крану, но Римус отстранил его руку, включив воду сам. Горячая струя зашумела, пар начал постепенно заполнять пространство, и Олли тяжело выдохнул, почти с облегчением. — Быстрее, — пробурчал он, будто не в силах больше терпеть. — Я уже с ума схожу от этого ощущения… Мужчина усмехнулся, но помог ему встать под поток. Вода сразу ударила по плечам и спине, смывая липкий налёт с кожи, стекая вниз, по бёдрам и икрам. Оливер застонал почти с наслаждением, запрокинув голову, позволив воде стекать по лицу и закрытым глазам. — О да… вот так… — выдохнул он, оперевшись ладонями о кафель. — Чувствую себя снова живым. Римус стоял рядом, внимательно глядя, как струи смывают следы их бурной ночи. Его взгляд задерживался на том, как по ягодицам Оливера стекают мутные капли, как вода уносит с собой сперму и прозрачные следы наслаждения. Он не удержался — ладонью провёл по его пояснице, задерживаясь чуть ниже, чтобы помочь смыть остатки, но пальцы скользнули слишком интимно. — Эй… — Оливер дёрнулся, бросив через плечо уставший, но почти ласковый взгляд. — Я сказал «помыться», а не «продолжить марафон». — Я мою, — невинно ответил Люпин, но уголки его губ выдали ухмылку. Он мягко массировал его кожу, то ли вымывая, то ли нарочно дразня, и двигался всё ниже. Оливер закатил глаза и снова опустил голову, позволяя воде омывать себя. Он был слишком уставшим, чтобы спорить по-настоящему, но из груди всё равно вырвался тихий стон — то ли от облегчения, то ли от того, что пальцы мужа касались слишком чувствительных мест. — Рим… — выдохнул он, упираясь лбом в плитку. — Я серьёзно… если ты не дашь мне отдохнуть, я отключусь прямо тут. Тот лишь усмехнулся, наклонился ближе и, скользнув носом по его мокрому плечу, прошептал: — Отдыхай, любимый. Я просто хочу, чтобы ты был чистым… и снова таким красивым, каким был до того, как я тебя… испортил. Оливер хрипло засмеялся, но в смехе слышалась усталость. Он позволил ему дальше тереть кожу, уже не сопротивляясь, чувствуя, как горячая вода смывает остатки грязи, липкости, боли. И пусть в прикосновениях Рима всё равно оставалось что-то слишком игривое и жадное, сейчас в этом было больше заботы, чем страсти. — Хорошо, — пробормотал он сонно, почти шепотом. — Только потом — в постель. И не трогай меня хотя бы до утра… Тот усмехнулся снова, целуя его мокрые волосы, и тихо пообещал: — До утра. Горячая вода постепенно размывала вязкие следы на коже, превращая всё в мутные потоки, что уносились в слив. Оливер тяжело дышал, стоя под душем и прижимаясь лбом к прохладной плитке, будто хотел вытянуть из неё хоть немного сил. Каждое движение давалось ему с трудом, мышцы ноющие, бёдра ещё подрагивали, и даже пальцы едва слушались. Он не то чтобы жаловался, просто его тело предельно ясно давало понять — оно исчерпано. Лунатик, стоя чуть сбоку, держал его за бедро, чтобы тот не пошатнулся, и при этом ладонью другой руки медленно скользил по его спине. Не торопясь, он проводил пальцами вниз, по позвоночнику, задерживался у поясницы, будто хотел разгладить все следы напряжения. Дальше его рука опустилась ниже, к ягодицам, с которых вода смывала остатки спермы, и Рим осторожно стёр всё ладонью, массируя мягко, как будто просто помогал отмыться, но делал это слишком тщательно, слишком долго. Оливер тихо простонал, голос был хриплым, уставшим: — Чёрт… хватит гладить меня, ты издеваешься… я еле стою… Но вместо того чтобы отстраниться, Люпин только сильнее прижал его к себе, ладонью обхватив талию и подтянув назад так, что спина Оливера упёрлась в его грудь. Горячая кожа к коже, а сверху поток воды — это было и утешением, и испытанием одновременно. — Я просто мою тебя, — тихо, почти невинно сказал он ему на ухо, а дыхание обожгло влажную шею. — Не могу же я оставить тебя в таком состоянии. Оливер фыркнул, но спрятал лицо в предплечье, позволяя. Он чувствовал, как пальцы мужа скользят ниже живота, в тёплых струях воды, и постепенно смывают все следы их близости, добираясь до самых чувствительных мест. Он даже не сопротивлялся — слишком устал, слишком вымотан, чтобы отталкивать, а внутри всё равно горело лёгкое волнение от того, как осторожно и в то же время дразняще это происходило. — Старый извращенец… — пробормотал он сонно, уже не в силах сдержать улыбку. Римус тихо усмехнулся и наклонился, чтобы укусить его за мокрое ухо, одновременно массируя бедро и поглаживая живот. Вода шумела, пар густым облаком поднимался вокруг, и в этом замкнутом, горячем пространстве не было ничего, кроме их тел, дыхания и тихих стонов, в которых смешивались усталость, блаженство и едва заметное раздражение. Оливер медленно расслаблялся, даже дрожь в ногах постепенно стихала, пока Рим методично «отмывал» его, не упуская ни одной детали, словно хотел стереть каждую частичку их безумной ночи, чтобы начать заново. И только тогда, когда кожа под пальцами стала чистой и скользкой от мыла, он наконец позволил ему снова повернуться под струю воды, чтобы смыть остатки пены. Оливер едва держался на ногах, плечи его опустились, дыхание всё ещё было сбивчивым, но взгляд стал мягче. Он уже не бурчал, не спорил, а просто позволял воде и рукам Римуса уносить усталость. Тот потянулся к полочке и налил в ладонь немного шампуня, размыл его между пальцами и осторожно погрузил руки в мокрые, прилипшие к вискам каштановые пряди. Он медленно массировал кожу головы, двигаясь от висков к макушке, мягкими круговыми движениями, то прижимая пальцы сильнее, то ослабляя давление. Пена быстро расползалась по волосам, а Оливер, прикрыв глаза, чуть наклонил голову вперёд, тяжело выдыхая. Его губы разомкнулись, и он почти беззвучно простонал от этого простого, но такого бережного прикосновения. Римус тщательно вымывал каждый участок, спускаясь пальцами ниже к затылку, массируя его большими пальцами, скользя ногтями по коже так, что по спине Оливера пробегали мелкие дрожи. Вода шумела сверху, пену постепенно смывая, но он снова налил немного шампуня, не торопясь, словно наслаждался самим процессом. Закончив с волосами, он позволил струям смыть пену и ладонями провёл от макушки вниз по шее, скользя по коже. Кончиками пальцев обрисовал линию ключиц, задержался на ямке у горла, нежно надавливая, будто проверял дыхание. Затем опустился ниже, медленно намыливая грудь — каждое движение будто ласка, скользя по соскам, задерживаясь на них чуть дольше, чем было бы нужно для простого мытья. Оливер приподнял веки, встретился с его взглядом, и на его лице мелькнула слабая улыбка — усталая, но тёплая. Он позволял, не отталкивал. Даже наоборот — едва заметным движением чуть подался вперёд, ближе к нему. Гриффендорей провёл ладонями вниз по животу, растирая мыло круговыми движениями, чувствуя, как мышцы под пальцами дёргаются от усталости и чувствительности. Опустился ниже — к паху, но и здесь не торопился, будто нарочно заставляя его терпеть это медленное, тщательное внимание. Смывая всё до конца, он то сжимал бедро, то проводил пальцами по внутренней стороне, где кожа особенно нежная и уязвимая. — Всё чисто, — тихо пробормотал он, но в голосе звучала игра. Он осторожно повернул его лицом к себе, притянув за талию ближе, так что горячая вода теперь стекала по их плечам и грудям. Оливер, пошатнувшись, обвил его шею руками, цепляясь, будто искал опору. Их лица оказались совсем рядом, дыхание перемешивалось, и Римус, задержавшись лишь миг, накрыл его губы поцелуем. Сначала мягким, осторожным — как прикосновение к чему-то хрупкому. Затем глубже, теплее, и страсть всё же просочилась в этот поцелуй, но она была не жгучей, а тягучей, как будто всё происходило в замедленном ритме. Оливер ответил — устало, но с теплотой, его губы раскрылись навстречу, и он чуть сильнее прижал его к себе, тихо выдыхая сквозь поцелуй. Вода лилась сверху, обволакивала их горячим облаком, скользила по волосам и щекам, смешиваясь с дыханием и прикосновениями. Супруг целовал его мягко, то задерживаясь на нижней губе, то спускаясь к уголку рта, к щеке, вновь возвращаясь к губам. Его руки не торопились — одна держала талию, вторая скользнула вверх по спине, к плечам, будто закрепляла это объятие, делая его крепче, надёжнее. Оливер, хоть и устал, всё же отвечал, вжимаясь в него, словно в этой тесной близости находил силы. Его пальцы скользнули по мокрым волосам мужа, зарылись в них, а поцелуи становились всё мягче, всё теплее — в них было больше любви, чем желания. Минуты три спустя, поцелуй всё ещё тянулся — медленный, ленивый, но с каждой секундой набирающий чуть больше жара. Оливер прижимался к Р Риму, чувствуя его губы, вкус воды и мыла, тепло дыхания, и в какой-то момент осознал, что что-то меняется. Между их телами, в том самом тесном пространстве, где живот гладко скользил по животу, он ощутил — снова твёрдый, горячий, пульсирующий. Сначала он подумал, что показалось — не может же быть. Его собственное тело всё ещё отзывалось ноющей болью, дрожью в бёдрах, тяжестью в мышцах. Но затем почувствовал это отчётливо: плоть мужа, вставшая вновь, скользнула между его ног, прижимаясь к влажным складкам промежности. Горячая головка на секунду задела его слегка воспалённый и пульсирующий клитор — и Оливер едва не дёрнулся, тихо, приглушённо хмыкнув прямо в поцелуй. Он отстранился лишь на долю секунды, всё ещё держа Рима за шею, и взглянул ему в глаза, тяжело дыша, мокрые ресницы слиплись, вода стекала по лицу. — Ты серьёзно?.. — тихо пробормотал он с ноткой возмущения и удивления. — Ты… ты же ненормальный, Рим. Откуда у тебя, чёрт возьми, столько сил?.. Но даже возмущаясь, он не отстранился. Член мужа был прижат как раз туда, где кожа всё ещё была болезненно чувствительной, и от малейшего давления по телу прокатилась волна мурашек, заставив Оливера стиснуть зубы и закрыть глаза. Тепло, твёрдость и настойчивость этого движения говорили слишком прямо: либидо Римуса не знало усталости. — Я только что чуть не сдох от тебя… — продолжал ворчать он, но голос дрогнул, когда головка члена едва-едва скользнула вдоль входа, задевая там, где всё ещё было слишком чувствительно. Тот в ответ только усмехнулся тихо, прижимая его крепче за талию, не давая даже пошатнуться под водой. Его дыхание скользнуло по губам, он снова накрыл их поцелуем, глубоким, настойчивым, и в этот момент Оливер понял — спорить будет бесполезно. Потому что тело уже предательски откликалось, едва ощутив это жаркое, твёрдое давление между ног, а в груди смешивалось раздражение, бессилие и тихая, безнадёжная нежность к этому ненасытному мужчине. Римус не торопился — напротив, его движения были нарочно размеренными, почти ленивыми. Он целовал Оливера в висок, скулы, сползал губами к щеке, задерживался у уголка рта и лишь после этого мягко, с нажимом, накрывал его губы новым поцелуем. Всё это сопровождалось его руками: ладони обхватывали бёдра мужа сзади, пальцы крепко, но осторожно сжимали, будто удерживали его на месте. И в какой-то момент ием чуть сильнее свёл бёдра Оливера вместе — так, чтобы его напряжённый член оказался зажатым между ними, прямо там, где кожа всё ещё была слишком чувствительной. Горячий ствол скользнул вдоль влажных складок, задев клитор, и от этого по телу Оливера разлилась резкая дрожь. Он едва слышно простонал, уткнувшись лбом в шею Рима, а тот лишь сильнее прижал его, медленно двигаясь. Не быстрыми толчками, не с прежней силой — а скорее имитируя движения, будто нарочно дразнил. Каждое его скольжение вдоль промежности было мучительно неторопливым, каждое касание головкой — словно выверенным, чтобы зацепить именно там, где боль и наслаждение переплетались в один острый отклик. — Ч-ёрт… — Оливер выдохнул сипло, пальцами вцепившись мужу в плечи. Его бёдра сами дёрнулись, будто пытались либо сбежать от этого напряжения, либо напротив, прижаться сильнее. Римус чуть усмехнулся в его шею, снова прижался губами к щеке, оставляя влажные поцелуи, и прошептал хрипло, почти ласково: — Расслабься. Я не тороплюсь. И снова двинулся — медленно, скользя вдоль, раз за разом задевая клитор и нежную кожу, превращая всё это в томительную пытку, в которой забота и дразнящая настойчивость сплетались так, что Оливер не знал, ругаться ему или стонать громче. Оливер чуть всхлипнул от пересмешки в его голосе и оттого, что Рим снова провёл горячим, твёрдым стволом вдоль складок, задевая чувствительную точку так медленно, что это казалось бесконечностью. Его ноги дрожали от усталости, но Люпин держал его крепко за бёдра, не позволяя пошатнуться, не давая уйти даже на сантиметр. Он целовал его неотрывно: то мягко касался уголка губ, то задерживался на щеках, то снова захватывал губы теплом, чуть глубже, чуть настойчивее. В каждом поцелуе было столько заботы, что Оливеру становилось сложнее злиться или возмущаться — оставалось только чувствовать, как тело откликается на каждое движение мужа. — Рим… хватит… — голос сорвался на хрип, больше похожий на стон. — Я же… я уже не могу… Но вместо ответа лунатик чуть сильнее прижал его к себе, плотно сжав бёдра Оливера так, что головка члена будто скользнула ещё ближе к входу, лишь едва задевая его. Дразня, обжигая. Его движения оставались медленными, тягучими, будто он намеренно продлевает эту пытку, растягивая её в бесконечность. Оливер задыхался, дыхание сбивалось, сердце колотилось, и каждое новое скольжение вызывало отклик — то тихий стон, то нервный смешок, то сдавленное ругательство. Он чувствовал, как тело, вопреки усталости, снова отзывается, снова пульсирует внутри, снова ищет этого жара, этой искры. Римус чуть прикусил его нижнюю губу, отстранившись ровно настолько, чтобы прошептать: — А я и не прошу тебя «мочь». Я хочу, чтобы ты просто чувствовал. И снова двинулся — неторопливо, глубже прижимаясь к нему, так что горячая головка прошлась прямо по клитору, вызывая у Оливера дрожь по всему телу. Он не сбавлял ритма — всё так же тягуче, мучительно медленно двигался бёдрами, стволом скользя по влажным, чувствительным складкам. Его дыхание обжигало кожу Оливера, когда он снова целовал его в уголок губ, в щёку, у самого уха, словно шептал не слова, а саму заботу, замешанную на страсти. — У меня есть для тебя предложение, милый… — пробормотал он, голос вибрировал низким мурлыканьем, почти убаюкивающим. — Как насчёт… ммм… Он на секунду задумался, двинувшись чуть резче, чем прежде. Горячая головка скользнула прямо к входу и едва-едва прижалась, даже чуть вошла, случайно, — отчего Оливер дёрнулся, хрипло всхлипнув, и прижался сильнее к мужу. Но Римус тут же выскользнул обратно, словно специально лишая его этого момента, и вернулся к прежнему медленному темпу. — …прикупить игрушек? — протянул он, дразнящим тоном, снова целовав его в уголок губ. — Для взрослых. Разнообразить наш секс… — последние слова вытянул мурлыкающе, почти ласково-игриво. Он снова провёл стволом по клитору, мягко придавив, словно в такт сказанному, и Оливер тихо зашипел сквозь зубы от смеси удовольствия и раздражения. Его обессиленные руки всё же потянулись, обвили шею мужа крепче, прижимая ближе, а в горле застрял сдавленный смешок — нервный, смущённый. — Ты… — голос был прерывистым, едва выговариваясь сквозь стоны, — ты серьёзно сейчас об этом думаешь?.. Тот только довольно улыбнулся уголком губ, скользнув по щеке Оливера влажным поцелуем и не прекращая медленных движений бёдрами, которые то задевали его клитор, то слегка скользили вдоль входа, но не входили. — А почему бы и нет? — почти лениво, но с явной насмешкой прошептал он у уха, прикусывая мочку. — Ты сам слышишь себя, Олли. Даже уставший, обессиленный… а твой милый голос всё равно стонет от каждого моего движения. — Он выдохнул чуть горячее, двинулся снова, будто подчёркивая слова. Оливер тихо простонал, стиснул зубы, но не оттолкнул — наоборот, прижался бедром к его стволу, будто сам себе противореча. — Это… — дыхание сбивалось, губы дрожали в полуулыбке, — это не значит, что ты должен меня добивать… Ртмус тихо рассмеялся, но смех этот больше походил на ласковое мурчание. Он притянул его ближе, лицом к себе, ладонями крепко обхватив бёдра, сжал их чуть сильнее, заставив Оливера чувствовать каждое скольжение, каждое касание плотнее. — Добивать? — шепнул он, мягко целуя его в губы, коротко, прерывисто. — Нет, милый… я берегу тебя. — И снова провёл по клитору, медленно, слишком медленно, почти мучая. — А вот разнообразить — другое дело. Игрушки не устанут, не сломаются… — он нарочно сделал паузу, уткнувшись носом в его висок, обжёг дыханием. — И я смогу смотреть, как ты извиваешься от удовольствия, даже не прикасаясь. Его слова, сказанные низким мурлыкающим голосом, ложились в голову так же тяжело и сладко, как каждое движение между ног. Оливер, тяжело дыша, сжал глаза и, всхлипнув, спрятал лицо в его шею, пробормотав срывающимся голосом: — Ты… сумасшедший… А Люпин только ещё крепче прижал его, продолжая медленно скользить, будто наслаждаясь тем, как его муж ломается от простых слов и от этой неторопливой, дразнящей пытки. Он не спешил — его движения оставались нарочито медленными, словно он тянул время, наслаждаясь каждой реакцией Оливера. Горячее дыхание щекотало висок, губы мягко касались кожи, а бёдра снова и снова чуть толкались вперёд, проводя стволом по складкам и чувствительному бугорку клитора. Каждый раз Оливер вздрагивал, всхлипывал тихо, но не отодвигался — наоборот, тело само выдавалось навстречу. — Игрушки, — протянул Римус мурлыкающе, куснув его скулу и тут же зализав след. — Представь себе, Олли… ремни, наручники, что-нибудь гладкое, вибрирующее. Я держу тебя, сковываю, а тебя дразнит не моя рука, не мой язык и даже не мой член. — Его голос стал ещё ниже, слова ложились на ухо горячо, тяжело. — Я лишь смотрю, как твое тело извивается, как ты умоляешь о большем, а я не прикасаюсь, только управляю… Он снова провёл головкой по входу, на мгновение будто собираясь войти, но тут же скользнул выше, оставив Оливера без того, чего он ждал. От этого Олли тихо застонал, кусая губу и пряча лицо в подушку. — Перестань… — его голос дрогнул, звучал устало и хрипло, — я и так едва стою на ногах после всего… Рим усмехнулся, поцеловал его в уголок губ и обхватил ладонями его бёдра, заставив их крепче сжаться вокруг его члена. Движения стали чуть плотнее, сильнее, но всё равно мучительно медленные, каждое касание будто прожигало. — Вот поэтому и нужны игрушки, — прошептал он. — Чтобы я не загонял тебя до изнеможения, а всё равно видел, как ты кончаешь снова и снова. Чтобы твое тело само сдавалось, без моих рук. Чтобы ты, мой милый, знал: даже если я рядом, ты никогда не сможешь спрятаться от собственного желания. Оливер всхлипнул, задрожал, его бёдра непроизвольно дёрнулись, будто требуя большего, а он сам прошептал едва слышно: — Ты… чёртов изверг… но… — он замер, кусая губу, смутившись до дрожи. — Но это… звучит слишком… чтобы я сказал «нет»… Лунатик прижался ближе, его горячее тело будто растворялось в потоке тёплой воды, смешиваясь с каплями, скользящими по их коже. Его губы тянулись к уху Оливера, к шее, к мокрым прядям волос, и каждое слово звучало низким мурлычущим шёпотом, заставляя мурашки бежать по телу: — Расслабься, любимый… Я рядом, я держу тебя… Он продолжал медленно двигаться, тёрся, дразнил, пока Оливер, дрожа, не понял, что напряжение внизу достигло предела. И тогда Римус, не отпуская его, вдруг мягко, но настойчиво вошёл — глубоко, одним плавным движением. Тело Оливера выгнулось назад, как по воле инстинкта, он резко втянул воздух, и грудь его отстранилась от груди мужа, прижимаясь лишь лопатками. Руки сами сцепились за шеей мужа, крепко, почти судорожно, словно боясь отпустить. Голова откинулась назад, открывая шею, ключицу, и Ремус тут же накрыл её поцелуями и укусами, оставляя следы, пока продолжал двигаться внутри — медленно, глубоко, размеренно, будто нарочно мучая. Вода текла сверху непрерывным тёплым дождём, стекая по их телам, смывая липкие следы прошлого, но никак не гася жара нового. Каждый толчок отзывался дрожью в ногах Оливера, стон срывался сам собой, губы то и дело пытались прикусить звук, но ничего не выходило. Римус держал его крепко, ладонями обхватывая талию и бёдра, то поглаживая, то сжимая сильнее, будто подчёркивая: ты мой. Его дыхание смешивалось с влажным паром душа, и каждый новый шёпот в ухо заставлял сердце Оливера биться быстрее: — Вот так… чувствуй меня… глубже… каждый сантиметр, дорогой… И Олли только выгибался сильнее, подчиняясь ритму, словно тело больше не принадлежало ему самому. Но в один момент, Люпин друг низко и хрипло прорычал прямо у его уха, почувствовав, как тесно и жадно обхватило его изнутри тело Оливера. Инстинкт взял верх — он подхватил мужа под бёдра и с лёгкостью, будто тот ничего не весил, поднял его на руки. Горячая кожа скользнула под ладонями, и в следующее мгновение спина Оливера ударилась о гладкую кафельную стену душевой, от которой струился пар и тепло. Оливер невольно вскрикнул — больше от резкости движения и оттого, насколько глубоко вошёл Римус в этот момент. Он тут же судорожно обвил его ногами, фиксируя себя на нём, и руки сами вновь обвились вокруг шеи мужа, прижимая ближе, цепляясь за мокрые волосы, чтобы не потерять равновесие. И тут он ощутил: Люпин вошёл до предела, так глубоко, что дыхание сбилось, а по позвоночнику пробежала дрожь. Его глаза закатились на миг, губы приоткрылись, и тихий стон вырвался наружу. — Р-Рим… глубоко… — простонал он, запрокидывая голову и чувствуя, как каждое движение мужа буквально выдавливает воздух из лёгких. Тот держал его крепко, будто и не собирался отпускать. Его движения стали мощнее, толчки — сильнее, и каждый раз член входил так глубоко, что Оливеру казалось, будто он чувствует его в самом сердце. Тёплая вода душа текла по их телам, стекая вниз по прижатым животам, по скользким бёдрам, смешиваясь с потом, с каплями на губах. Звуки их дыхания, стоны и приглушённый рык Римуса гулко отдавались от кафельных стен, будто душ превращался в отдельный мир, где существовали только они двое — и больше никого. Оливер, прижимаясь грудью к его груди, с каждым новым толчком всё сильнее сжимал его внутри, и это только сводило Рима с ума. Его низкий голос, сорванный, звучал прямо у уха: — Ты сводишь меня с ума, милый… Чувствуешь?.. Ты только мой… глубже некуда… И от этих слов тело Оливера словно само отзывалось, дрожа, выгибаясь, будто впитывая каждое движение, каждую каплю жара. Он задыхался, спина его то скользила по кафелю, то вновь прижималась к стене под тяжестью каждого толчка. Он чувствовал, как мышцы сводит, будто тело уже не выдерживает напора, но ноги держались крепко, сцепленные за спиной Римуса, не позволяя себе упасть или отпустить его. Каждый удар приходился в самую глубину, и от этого он то всхлипывал, то запрокидывал голову, теряя голос. Лунатик держал его так, будто боялся отпустить хоть на секунду: пальцы впивались в бёдра, ладони скользили по мокрой коже, а грудь прижималась к груди, обжигая теплом. Его дыхание срывалось на звериное рычание, и каждое движение становилось всё более резким, всё более жадным, как у хищника, наконец получившего добычу. — Чёрт… Олли… — хрипел он прямо в губы, целовал их жадно, почти кусая, потом опускался ниже — к шее, к ключице, оставляя следы укусов, будто хотел пометить, доказать, что это его. — Ты сжимаешь меня так, что я скоро сорвусь… Оливер, сжимая его за мокрые волосы, только стонал и вжимался крепче, чувствуя, как внизу нарастает волна, накрывающая его всё сильнее. Вода продолжала стекать по их телам, смешиваясь со всеми следами, что оставила их страсть, и казалось, что время остановилось в этой душевой. И в какой-то момент, когда Римус особенно резко вошёл, задевая самую глубину, у Оливера сорвался крик — громкий, прерывистый, полный одновременно боли, блаженства и освобождения. Тело его выгнулось дугой, мышцы судорожно сжались, дрожа в оргазме. Тот рыкнул в ответ, едва выдержав это сжатие, продолжая двигаться ещё мощнее, удерживая его крепко, словно боялся утонуть вместе с ним в этой волне. Его дыхание стало неровным, движения — отчаянными, и он уже был на грани, чувствуя, как не сможет продержаться дольше. Оливер уткнулся лицом в плечо Римуса, словно прятался от всего мира, жмуря глаза так крепко, что ресницы склеивались от влаги. Каждый новый толчок отзывался в его теле тупой, жгучей болью, вперемешку с тем сладким, до дрожи, ощущением, от которого невозможно было сбежать. Внутри уже ныло, болезненно пульсировало, живот будто тянуло изнутри, и от каждого движения мужа это чувство только усиливалось. Казалось, что его нутро сжалось до предела, принимая в себя всю силу Рима, и из-за этого внутри горело и ломило, как будто его переполняли изнутри до краёв. Он всхлипывал тихо, сдавленно, стараясь не кричать, но от этого каждый всхлип звучал ещё более пронзительно, словно вырывался из самого сердца. Его руки дрожали, но обнимали Римуса крепко, вцепившись в него, будто он был единственной опорой, единственным, что удерживало его на плаву в этом вихре боли и наслаждения. Щёку жгло от горячей кожи плеча, на которую он уткнулся, чувствуя, как сердце мужа бьётся так же яростно, как и его собственное. Внутри всё сжималось и пульсировало, каждая складка отзывалась на движение, будто само тело уже кричало: "Хватит!", но вместе с этим оно жадно тянулось к каждому новому толчку. Боль и удовольствие переплелись до такой степени, что Оливер уже не мог различить, что именно вызывает его дрожь и слёзы. Он только крепче жался к Риму, зарывался носом в его шею, вдыхая его запах сквозь горячий пар душа, и тихо, почти беззвучно, шептал что-то несвязное — то ли мольбу остановиться, то ли просьбу не отпускать никогда. Живот сжимался, будто внутри свивался узел, и от этого он вздрагивал всем телом, а в груди распирало ощущение, что он просто не выдержит ещё немного — но не отпускал, не разжимал рук, наоборот, держал мужа ещё сильнее, словно хотел раствориться в нём полностью. Римус чувствовал, как его "киска" сжимается всё сильнее, тянет, будто сама не отпускает, и от этого он только глубже рычал, глухо, низко, прижимая Оливера к стене так плотно, что между ними уже не оставалось ни капли воздуха. Горячая вода текла по их телам, стекая по спинам и ногам, смешиваясь с потом, и всё казалось одним непрерывным жаром. Тот, дрожа в его руках, обнимал его за шею так крепко, словно боялся, что упадёт или что Рим уйдёт, и Люпин чувствовал это отчаянное цепляние, слышал каждый всхлип у уха, и сам терялся в этом — между желанием остановиться, пожалеть его, и невозможностью прервать это безумие. Его бедра двигались всё же сами, рвано, жадно, и каждый новый толчок заставлял Олли вскрикивать тихо, судорожно хвататься ногами сильнее за мужа. Оливер запрокинул голову назад, открывая горло, глаза зажмурены, губы дрожат, и тело изгибается от боли, перемешанной с наслаждением. Внутри уже пекло, ныло, и всё же с каждым резким движением его живот снова сжимался, будто волнами, отдавая в самые глубины. Он уткнулся снова в плечо, сдерживая стон, но не смог — сорвался, дрогнув всем телом и выдохнув протяжно, почти плача. Рим, чувствуя это, только сильнее прижимал его к себе, удерживая под бёдрами, словно боялся отпустить даже на секунду. Его руки были крепкими, надёжными, и в этом хвате чувствовалось что-то звериное, собственническое — он держал Оливера так, как будто тот принадлежал ему полностью, до последней капли дыхания. И в этот момент их дыхания смешались — одно сбивчивое, дрожащее, другое тяжёлое, хриплое, и оба они будто растворялись в звуках душа, в этом жаре, в своей общей боли и наслаждении, которое уже невозможно было остановить. Римус чувствовал, как внутри всё сжимается всё туже, как Оливер дрожит в его руках, и сам уже был на пределе — дыхание тяжёлое, грудь ходит часто, движения становятся неровными, рваными, будто он уже теряет контроль. Он прижал его к стене сильнее, обняв за бёдра так, что пальцы буквально впивались в кожу, и в последний толчок заглубился до конца, низко, глухо зарычав прямо в его ухо. Тело Рима дёрнулось, напряглось, и он, не удержавшись, резко кончил — горячие, плотные волны спермы заполняли его внутри, в самое нутро, так глубоко, что Олли не смог сдержаться и тихо вскрикнул, зажмурив глаза и ещё сильнее обняв мужа за шею. Всё внутри будто разливалось жаром, пульсировало, а Римус прижимал его к себе, зарывшись лицом в его шею, тяжело, хрипло выдыхая. Он продолжал дрожать даже после, мелко подрагивая, ещё несколько раз толкнувшись, словно не желая выпускать, пока последние капли не вышли. Его руки оставались крепко сцепленными под бёдрами Оливера, словно только эта сила удерживала обоих на ногах. Оливер, ощущая, как его заливает внутри, только всхлипывал тихо, жмурясь и уткнувшись в плечо мужа, сжимая его ногами ещё крепче. Его живот ноющим огнём отзывался на каждую волну семени, и от этого он чувствовал себя полностью наполненным, переполненным, и сдавленно прошептал что-то невнятное, почти бессвязное, но суть была проста — «хватит… больше не могу…». А лунатик, тяжело дыша, всё ещё не отпускал, будто боялся даже чуть выскользнуть, прижимая его к себе, давая телу успокоиться после этого сильнейшего напряжения. Некоторое время в душевой царила только тишина, прерываемая тяжёлым дыханием обоих и шумом тёплой воды, падающей сверху. Римус всё ещё держал Оливера, прижав его к стене, чувствуя, как мышцы мужа дрожат и периодически сокращаются внутри, удерживая его член, который всё ещё оставался глубоко в нём. Оливер тихо простонал, прижимаясь лбом к его плечу, пальцы судорожно сжимали волосы на затылке Рима, будто он держался за них из последних сил. Его грудь поднималась прерывисто, каждая капля воды, стекавшая по телу, будто только подчеркивала, как измождённо он дрожит в руках мужа. — Рим… — выдохнул он едва слышно, будто жалобно, даже не в силах сформулировать, что именно хочет сказать. То ли просил отпустить, то ли, наоборот, боялся, что тот его отпустит. Римус, сжав его крепче, почти ревниво прижал к себе, чувствуя, как его тело постепенно отходит от оргазма. Он поцеловал его в висок, потом чуть ниже, вдоль линии скулы, оставляя тёплые влажные поцелуи, и только после этого мягко опустил руки, позволяя Оливеру соскользнуть с него. Олли тихо охнул, почувствовав, как наполненность внутри начинает вытекать вместе с его движением вниз, и машинально сжал ноги, но всё равно ощутил, как по бёдрам стекает горячая смесь их семени, тут же смываемая водой. Он едва удержался на ногах, опираясь грудью о Рима, и прохрипел с сиплым смешком: — Ты… ты меня просто убиваешь… Я точно завтра не встану… Тот лишь усмехнулся, обнял его за плечи и крепко прижал к себе, позволяя воде омывать их обоих. Его ладонь скользнула по спине вниз, чуть массируя, будто стараясь хоть как-то облегчить напряжение мышц, и он тихо, низко прошептал: — И всё равно ты мой. Полностью. Оливер, тяжело дыша, всё же заставил себя чуть отстраниться, хоть и не убирая рук с шеи мужа. Он сделал вид, что просто тянется ближе к струе воды, чтобы лучше смыть с себя липкие следы их близости. В груди у него всё ещё колотилось сердце, дыхание оставалось неровным, но взгляд, скользнувший вниз, задержался на внутренней стороне бёдер. Тонкая, еле заметная красноватая полоса смешивалась с белыми следами, стекавшими по коже. Олли замер всего на секунду, в груди неприятно сжалось — не от боли, к ней он уже привык, а скорее от осознания. Но он тут же отвёл взгляд, уткнувшись лбом в плечо Рима, стараясь, чтобы выражение лица не выдало его мыслей. Он чуть сильнее прижался к мужу, одновременно поворачиваясь так, чтобы вода стекала именно по бёдрам, быстрее смывая всё лишнее. Ладонь его легла на спину Римуса, будто подтверждая: «Я здесь, я рядом», а сам тихо пробормотал с нарочитой усталостью в голосе, как бы отвлекая его: — Всё… хватит с меня подвигов, Рим. Если ты ещё хоть пальцем тронешь меня сегодня — я реально спать уйду на диван. Профессор ЗОТИ только усмехнулся и ещё крепче прижал его к себе, продолжая медленно поглаживать спину, совершенно не подозревая о том, что Олли так старательно прячет. Его губы снова нашли висок Оливера, а дыхание, уже ровнее, тёплым потоком касалось его кожи. Тот же молчал, ощущая, как последние следы крови и семени смываются тёплой водой, и внутри появлялось странное чувство — и облегчения, и тревоги. Но он точно знал: скажи он сейчас хоть слово, Римус тут же начнёт винить себя, а этого он допустить не мог. Они вышли из ванной уже заметно спокойнее: тело устало, дыхание выровнялось, а на лице у Оливера всё ещё оставался тот самый чуть смущённый румянец. Оба, молча помогая друг другу, вытерлись полотенцами — Римус бережно тёр его волосы, пока сам Олли только фыркал, будто возмущённый кот. Переоделись во что-то лёгкое, домашнее: у Оливера мягкие штаны и свободная футболка, у Римуса — привычные шорты и майка. Вернувшись в спальню, они оба остановились у кровати. Простыни выглядели так, будто через них прошёл ураган, и явно не предназначались больше для сна. Оливер криво усмехнулся и, вздохнув, опустился на край, но Люпин тут же щёлкнул пальцами и вынул палочку. — Ну уж нет, — пробормотал он, улыбнувшись уголками губ. — Не хватало нам ещё вывалиться завтра в этих… доказательствах бурной ночи. Лёгкий взмах — и бельё будто ожило: простыни, смятые и влажные, сами собой соскользнули с матраса и взвились в воздух, устремившись в корзину для грязного белья. Из шкафа плавно вылетел аккуратно сложенный комплект нового постельного, мягкого и пахнущего свежестью. Подушки сами расправились, одеяло ровно лёгло. Оливер, наблюдая за этим, ухмыльнулся, облокачиваясь на спинку кровати: — Всё-таки удобно быть женатым на волшебнике… даже лень руками что-то перестилать. Второй хмыкнул и наклонился, чмокнув его в висок: — Если бы не я, ты бы спал на этих простынях до утра и ворчал, что они липкие. — Ага, — протянул Олли, закатив глаза. — Но ты всё равно сделал бы. Рим только усмехнулся, не споря, и подтолкнул его ближе к центру постели, сам устраиваясь рядом. Атмосфера становилась домашней, спокойной — как будто после всей этой бури они снова возвращались в привычный уют двоих. Оливер с облегчением вытянул ноги на чистом, свежем белье, чувствуя приятный запах ткани, только что вынутой из шкафа. В комнате стало тихо и уютно: лишь мерное потрескивание огня в камине да мягкий шорох одеяла. Он улёгся на бок, повернувшись лицом к супругу, и, уже прикрыв глаза, всё же заметил, что муж не спешит укладываться. Римус, сидя на краю кровати, задумчиво стянул с себя майку, бросив её рядом, и провёл ладонью по лицу, будто уставший, но в то же время напряжённый. Его взгляд на секунду задержался на Оливере — в этом взгляде сквозила и нежность, и какое-то беспокойство. — Что? — сонно пробурчал Олли, распахнув один глаз. — Ничего, — Ремус качнул головой, но всё-таки наклонился, лёг рядом и осторожно притянул его ближе. — Просто думаю, что мы слишком… переборщили сегодня. Ты устал, а я не сдержался. Оливер, уткнувшись носом в его грудь, тихо усмехнулся и прижал ладонь к его боку. — Ты всегда всё принимаешь слишком близко к сердцу, Рим, — прошептал он, лениво скользя пальцами по его коже. — Да, я устал. Да, у меня всё внутри ноет. Но, чёрт возьми, я доволен. И это главное. Римус выдохнул и крепче обнял его, зарываясь носом в его волосы. Несколько секунд они просто молчали, слушая дыхание друг друга. — Всё равно… — глухо произнёс он, целуя его макушку. — Ты для меня слишком дорог, чтобы я позволял себе терять голову. — Вот и не теряй, — усмехнулся Олли, поднимая голову и мягко целуя мужа в подбородок. — Просто будь рядом. А всё остальное мы переживём. Римус чуть улыбнулся, расслабляясь. Он поправил одеяло, накрыл обоих, и постепенно напряжение в его плечах исчезло. Оливер, устроившись удобнее в его объятиях, тихо вздохнул, уже скатываясь в сон. В этой тишине и тепле, среди свежего белья и запаха камина, казалось, что мир сузился лишь до двоих — и им этого было более чем достаточно.