сборник драбблов ГП с ОМП.

Когда Мори открывает дверь, в квартире уже царит полумрак. Только мягкий свет от торшера в углу и мерцание экрана телевизора освещают гостиную. Внутри пахнет вином и чем-то терпким — не его парфюмом. Том сидит в кресле, не на привычном диване, раскинув ногу на подлокотник. Он одет в домашние, но подозрительно аккуратные вещи — белая рубашка, чуть расстёгнутая на груди, и чёрные брюки. В руке бокал красного вина, а на журнальном столике уже пустая бутылка и начатая вторая. На экране что-то идёт без звука — драма или новости, неважно. Мори только ступает за порог, как Том поворачивает голову. Его взгляд тяжёлый, холодный. Уголки губ изогнуты в кривую усмешку, но в ней нет ни грамма веселья. — Где ты был? — спрашивает он, голос у него низкий, почти ленивый, но с опасной ноткой язвительности. Он не кричит. Он не встаёт. Он даже не отрывает бокал от губ, прежде чем снова делает глоток. И это — хуже любого крика. Мори посмотрел на него спокойно. В его голубых глазах отражалась усталость и... что-то ещё. От него немного пахло алкоголем, но не много. Он не любил пить. Мори скинул рюгзак ленивым жестом на пол, раздуваясь на ходу и подошёл к Тому. Мори всегда был незабываемой красоты парнем. Эти черты лица, которые так и манили потрогать, эта красота и миловидностью котаря притягивала, эта... Талия. Тело мечты любой девушки. Однако что-то в нем было не так. Глаза. Глаза, которые некогда, ещё утром ярко сверкали когда он уходил на работу, сейчас были.. потухшими. Слегка. Он медленно опустился на колени Тома, лицом к лицу и... Просто обнял его. Обнял за шею, уткнувшись куда-то в шею парня, крепко сжимая его. Он некогда не показывал свою слабость, всегда светил для Тома как солнце в самый пасмурный день, но сейчас... Он молчал. Просто молчал и обнимал. — Я скучал... Это тихое, редкое "я скучал" было сказано так искренне, что даже жаль стало его. Том не отвечает сразу. Он медленно опускает бокал на столик, чуть наклоняя голову, будто прислушивается не к словам, а к дрожи в теле, прильнувшем к нему. Его пальцы касаются Мориных волос, сначала неуверенно, потом крепче, почти жадно. Поглаживают. Не спеша. По затылку, по шее. Как будто так он проверяет — здесь ли он, живой ли, вернулся ли на самом деле. — Киса… — выдыхает он почти беззвучно. Почти с упрёком. Почти с облегчением. Обнимает в ответ, медленно, но крепко, как будто боится, что тот растворится, исчезнет, если прижмёт слишком сильно. Щекой касается виска, зарывается носом в мягкие волосы. Тепло разливается по груди, но не вино виновато в этом. — Я тебя тоже, — шепчет он. — Слишком сильно. Некоторое время они просто так и сидят. Том в кресле, Мори — на его коленях, крепко обнявший, как будто ищет в Томе спасение. Или тишину. Или, может, просто дом. Том выдыхает медленно, тяжело, одной рукой всё ещё поглаживая его, другой обнимая за талию. Ту самую талию, к которой он всегда тянулся в полусне и в полудрёме. Сейчас она кажется тоньше обычного. Хрупкой. И это злит. — Кто тебя так вымотал, а? — тихо, почти не требуя ответа. — Кто посмел… из тебя свет вытянуть? Но Мори молчит. И Том больше не спрашивает. Он просто сидит с ним, пока за окном не станет совсем темно, а экран телевизора не погаснет, уступая место этой тишине, где слышно только дыхание и слабое биение сердца рядом. Том не сопротивляется. Он будто тает под каждым прикосновением, под каждой тихой, почти невесомой лаской губ Мори. Он остаётся с откинутой головой, прикрыв глаза, позволяя себе почувствовать всё — каждое движение, каждый поцелуй, каждый лёгкий выдох, касающийся его кожи. — Ммм… Киса… — вырывается из него чуть хрипло, но беззлобно, с тёплой ноткой, как будто это единственное, что он способен сейчас сказать. Пальцы Мори легко скользят по его груди сквозь ткань рубашки, а губы осторожно прикасаются к его шее, скулам, щеке. Без спешки. Не ради страсти, не ради игры — просто так, будто он заштопывает невидимые трещины на Томе этими поцелуями. И Том это чувствует. Он прижимает его ближе, поглаживая уже двумя руками — по спине, по рёбрам, по тонкой талии, которую давно знает наизусть. Не чтобы удержать — чтобы быть рядом. Чтобы не потерять. — Ты такой тёплый… — тихо, как будто в бреду. — И всё ещё мой. Мори не отвечает, только чуть крепче обнимает его за шею и продолжает целовать — мягко, бережно, почти молитвенно. В этих поцелуях нет ни спешки, ни желания доказать что-то. Только тишина, только прощение. Только «я здесь» — снова и по-настоящему. Том почти улыбается — вымученно, устало, но искренне. Он снова дышит ровно. Он снова живой. Том не двигается, когда Мори поднимает голову. Он просто смотрит в ответ — в эти глаза, от которых внутри что-то сжимается, потом отпускает. Он всегда знал, что у Мори бывает такое лицо — абсолютно спокойное, будто стерильное, без эмоций, без масок, без света. Но именно в такие моменты тот был самым настоящим. Самым уязвимым. Самым настоящим его. Большой палец скользит по его щеке, и Том, не отводя взгляда, чуть наклоняет голову навстречу ладони, будто подставляется, будто принимает. Когда Мори целует его — наконец — Том отвечает. Медленно, лениво, будто их время потекло иначе, вязко и мягко, как вино в бокале. Его губы немного прохладные, как и кожа, и этот холод приятно обжигает горячее дыхание Мори, как лёд в вишнёвом сиропе. Пальцы Мори ловко расстёгивают пуговицы. Одна, вторая, третья — ткань расходится, обнажая знакомую, бледную грудь. Том чуть вздрагивает от соприкосновения с жаркой кожей Мори, и его губы едва заметно дрогнули в слабой усмешке. — Жарко тебе, Киса? — шепчет он, едва касаясь губами уголка его рта. — А ты всё трогаешься ко мне, как будто я — прохладное спасение. Мори не отвечает, просто чуть шире раздвигает рубашку, прикладываясь губами к ключице, а затем — чуть ниже. Его ладони скользят по холодной коже, по рёбрам, по животу, будто зная каждый изгиб, каждую неровность. И с каждым касанием Том становится всё мягче — словно растворяется в его объятиях, сдаваясь в ответ. Ткань рубашки шуршит, едва слышно скользя вниз по плечам. Том даже не пытается удерживать её — только откидывает голову на спинку кресла, прикрывая глаза и позволяя Мори делать с ним всё, что тот хочет. И в этом — абсолютное доверие. Молчаливое, тяжёлое, но не сломанное. Губы Мори оставляют дорожку по его груди — неторопливо, с особой тщательностью, будто он находит в каждом миллиметре что-то родное. Его дыхание горячее, липкое, и на фоне прохладной кожи Тома это чувствуется особенно остро. Он наклоняется ещё ниже, ладонью скользит по боку, обнимая его. Пальцы чуть вжимаются в плоть, будто пытаются убедиться: здесь, живой, тёплый, не исчез. Том проводит пальцами по затылку Мори, не торопя, только поддерживая, чуть поглаживая. — У тебя снова руки горячие, — говорит он негромко, хрипло, как будто это объясняет всё, что между ними. — И ты сам... как огонь. Мори на секунду замирает. Его глаза снова поднимаются к Тому. И в этот раз — в них есть что-то другое. Не пустота. Не усталость. Не жажда. Что-то тихое. Тихая боль. Тихое «прости». Тихое «не отпускай». Он приподнимается, кладёт ладони на бледную грудь Тома, чувствуя, как под ними бьётся сердце. А потом снова целует — не страстно, не настойчиво, а с такой нежностью, от которой у Тома перехватывает дыхание. — Я не хотел тебя тревожить, — выдыхает Мори, едва слышно. — Просто… некуда было идти, кроме как к тебе. Том открывает глаза. Медленно. Осторожно. Смотрит на него долго, как будто впервые. А потом притягивает к себе и обнимает, прижимая крепко, всем телом. — Ты всегда идёшь правильно, когда идёшь ко мне. Всегда, Киса. Он гладит его по спине, целует в висок, а потом снова — в губы, и на этот раз поцелуй становится глубже. Медленнее. Дольше. Как будто они говорят друг другу всё, что не сказали раньше. Что не смогли. Не успели. На полу валяется рюкзак. Вино в бокале остаётся нетронутым. А в комнате становится тише. Глубже. Свет торшера падает на две сливающиеся тени — как будто никуда больше им не надо. Том тянется к нему сам — как будто не может дышать без этого вкуса, без этого тепла. Он отрывается от губ, проводит по ним языком напоследок и сразу же опускается к шее. Его поцелуи другие — чуть грубее, чуть глубже, будто в них вся накопившаяся тоска, вся злость, вся жажда. Он не просто целует — он требует. Мори тихо выдыхает, как будто всё напряжение из него стекает, голова запрокидывается назад, глаза прикрываются, а губы раскрываются в еле слышном, вкрадчивом, почти животном звуке — как мурлыканье, как призыв, как подчинение. Он подставляется сам, открывая шею, дрожит слегка от каждого укуса, от каждого нажима Томиных зубов, будто просит: сильнее, ближе, глубже. Рука Тома медленно проникает под его кофту, скользит по голой, обжигающе тёплой коже. Пальцы легко, чуть лениво обводят линию талии, двигаются выше, по бокам, по рёбрам, запоминая, чувствуя, вдавливая прикосновение в тело, как метку. — Ты горишь, Киса, — выдыхает Том прямо в его шею, голос низкий, сиплый, полный тлеющего желания. — Как будто тебя нельзя касаться… но я всё равно не могу остановиться. Он снова кусает, уже под ключицей, оставляя там след, и его рука прижимает Мори к себе крепче. Его ладонь ложится на поясницу, тёплая и уверенная, почти властная. Мори дышит глубже, тяжелее. Его тело прижимается к Тому всем весом, как будто ищет, во что вцепиться, чтобы не утонуть. Его пальцы сами находят рубашку Тома, сминают её на плечах, на груди, вцепляются в неё, не выпуская. — Не останавливайся… — шепчет он еле слышно, и в этом шепоте нет ничего от привычной бравады, от смелости, от сил. Только жажда и бессловесное признание: ты мне нужен. И Том не останавливается. Он и сам будто пьёт его с каждым вдохом, с каждым движением. Два тела — жара и холод. Свет и тень. И между ними — трещина, которую они снова и снова зашивают прикосновениями. Их поцелуи становятся всё более тяжёлыми, влажными, требовательными — будто воздух в комнате сгущается, будто всё вокруг исчезает, кроме двоих, связанных дыханием, руками, телом. Торшер отбрасывает мягкий, тёплый свет, но даже он уже кажется слишком ярким в этом сгустке жара и напряжения. Том тянет Мори ближе, как будто не хочет отпускать, но тот — сам, с какой-то кошачьей грацией, не спеша — сползает с его колен. Их губы всё ещё слипшиеся, дыхание смешано, и только в самый последний миг, уже касаясь коленями пола, Мори разрывает поцелуй. Он опускается на ковёр у кресла, в тени от его подлокотника, медленно, спокойно, с тем странным достоинством, которое всегда было в нём — даже в покорности. Его руки ласково скользят по ногам Тома, от колен и выше, поднимаясь по бёдрам, будто он их гладит не впервые, а уже в сотый раз, на ощупь зная каждую линию. Он склоняется вперёд, прижимается щекой к бедру Тома — так близко, что дышит почти в пах, но не касается. Просто лежит, прижавшись, уткнувшись лицом в тёплую ткань брюк, закрыв глаза, как будто в этом месте, рядом, ему спокойнее всего. Том замирает, смотрит вниз. Несколько секунд — просто смотрит, вдыхает, привыкает к новому ракурсу близости. Его пальцы почти сразу скользят в волосы Мори, медленно, с ласковой уверенностью начинают перебирать пряди, проводить по коже головы, чуть царапать ногтями — так, как знает, что тот любит. — Вот ты где, Киса, — выдыхает он чуть насмешливо, но голос у него мягкий, почти хриплый. — Опять у ног. Мори не отвечает. Только чуть крепче прижимается, ладонью обнимает ногу, как будто не хочет, чтобы она ушла. Он мурлычет — тихо, чуть слышно, ни то от прикосновений, ни то от усталости, ни то от тишины внутри, в которой наконец можно быть просто собой. Том продолжает гладить. Всё медленнее, глубже, в какой-то странной, интимной тишине, где не нужны слова. Только дыхание. Только тепло. Только они. Горячее дыхание Мори бьётся прямо в пах Тома, сквозь тонкую ткань. Его щёки — раскрасневшиеся, как от жара или стыда, а, может, от смеси обоих. Он дышит тяжело, словно не хватает воздуха, словно всё, что он чувствует — переполняет его. Взгляд поднимается снизу, снизу вверх — затуманенный, чуть затравленный, весь в нём какая-то на грани стоящая нежность, готовая либо сгореть, либо разорвать его изнутри. Его губы мягко прижимаются сквозь брюки к чувствительному месту — не торопясь, не напористо, а будто признаваясь в чём-то, в чём не хватило смелости сказать. Поцелуй чуть затянувшийся, почти дрожащий, будто там, под кожей, всё пульсирует от напряжения. Том резко втягивает воздух сквозь зубы. Его пальцы сжимаются в волосах Мори чуть крепче — не больно, но ощутимо. Он не говорит ни слова, только смотрит вниз, в эти раскрасневшиеся щёки, в губы, в полуприкрытые глаза, и в груди у него отзывается глухо: мой. Мори, не отводя взгляда, тянется к ремню. Его пальцы не дрожат — всё-таки он привык быть уверенным, когда дело касается Тома. Металлическая пряжка щёлкает, мягко, с хрипом. Пояс ослабевает, и он неспешно вытягивает его, освобождая — движение плавное, почти лукавое, и в нём есть что-то глубоко интимное, даже торжественное. Ремень ложится на пол с глухим стуком. Мори продолжает гладить Тома по ногам — теперь немного выше, ближе к внутренней стороне бедра. Его дыхание всё так же рвётся из груди — короткими, обжигающими вздохами. Он слегка наклоняет голову, прижимаясь к открытой линии пояса поцелуем, влажным, медленным. Один, второй. Ткань рубашки Тома приподнята, его кожа чуть дрожит. — Том… — шепчет Мори почти беззвучно, просто чтобы услышать, как это имя звучит между ними сейчас. И в этом шёпоте нет ничего, кроме желания быть ближе, ещё ближе. До самого конца. А Том только гладит его по голове, пальцами по шее, по затылку, и шепчет в ответ, не командуя, не приказывая — просто тише: — Я с тобой, Киса. Делай, как хочешь. Всегда. Мори не торопится. Он будто замедляет время сам — своим дыханием, своими касаниями, своим взглядом. Всё в нём сейчас — абсолютная сосредоточенность, будто весь мир сузился до одного человека, до одного тела, до одного единственного ощущения — прикоснуться и быть рядом. Его губы касаются кожи чуть ниже пупка — поцелуй мягкий, едва влажный, будто просьба о прощении и любви одновременно. Затем ещё один. И ещё. По центру, ниже, ближе… Но не спеша. Он не отводит взгляда — смотрит на Тома снизу вверх. Глаза мутные, разгорячённые, щеки всё ещё пылают, дыхание тяжёлое. Но в этом взгляде — не покорность и не страсть, нет. Там — внимание. Глубокое, тонкое, трепетное, почти изучающее. Мори следит за каждым изменением в лице Тома: как дёргаются уголки губ, как напрягается линия челюсти, как чуть подрагивают веки. Он будто ловит каждую эмоцию, каждый намёк на реакцию, будто в его власти сейчас не только тело, но и душа. Пальцы Мори медленно касаются пояса брюк и боксёров, скользят вдоль, поддевают. Он осторожно, с лаской, будто с одёжкой на любимой кукле, начинает стягивать их вниз. Ткань легко поддаётся, с каждым миллиметром открывая всё больше — бёдра, низ живота, линии костей, ту самую холодную кожу, от которой у Мори внутри вспыхивает ещё жарче. Он чувствует, как напрягается Том, как будто сам затаил дыхание. Он всё ещё смотрит. Прямо в глаза. И всё, что в этом взгляде сейчас — это: я вижу тебя. я чувствую тебя. ты красивый. ты мой. Когда брюки с боксёрами спадают до середины бёдер, Мори делает короткий вдох, но не отворачивается, не замирает. Он лишь склоняется ниже, прикладывая губы чуть сбоку от тазовой кости, почти в шов, туда, где особенно чувствительно. Поцелуй — не страстный, но долгий, как признание. А Том… Том едва держится. Он лежит в кресле, голова откинута назад, губы приоткрыты, дыхание резкое, почти рваное. Пальцы всё ещё в волосах Мори, но теперь они сжимаются, чуть дрожат. Он не говорит ни слова. Потому что всё, что надо сказать, уже есть в том, как он смотрит в ответ. В том, как тянется навстречу каждым нервом. В том, как дышит, словно сгорает. И Мори это чувствует. Он чувствует всё. Мори склоняется ниже, выдыхая горячо, тяжело — его дыхание касается самого чувствительного, как огонь, обжигает и дразнит. Том вздрагивает — не резко, не испуганно, а будто волна тепла прокатилась по нему от паха до самой груди. Его пальцы сжимаются в волосах Мори чуть крепче, но не останавливают — наоборот, будто говорят: ещё. Мори всё делает медленно. Почти мучительно. Его язык касается основания — легонько, лениво, будто он вовсе не собирается спешить. Потом скользит вверх, по всей длине, без нажима, только касание — тёплое, влажное, едва ощутимое, как ветер в знойный день. Это не поцелуй. Это — пытка. Сладкая, дразнящая, выверенная. Он не отводит глаз. Смотрит на Тома снизу, чуть приподняв брови, будто спрашивает без слов: Ты хотел? Ты ждал? — и снова язык, медленно, тягуче, по головке, кругами, не касаясь дальше, просто дразня. Он как будто пишет на нём, вырисовывает буквы, целые фразы — на языке, который знают только они двое. Том чуть сдавленно выдыхает, из груди вырывается низкий, едва слышный стон. Он подаётся вперёд, неосознанно, бедра дрогнули. Мори это чувствует, чувствует всем телом, и его губы расплываются в чуть насмешливой, но нежной улыбке. — Терпишь? — шепчет он, касаясь кончиком языка самой чувствительной точки. — А ты ведь всегда был такой… терпеливый. Его рука обнимает основание, не сжимая, просто фиксируя. Язык продолжает движение — от корня до самого верха, чуть сильнее, чуть увереннее, но всё так же дразняще. Не быстро. Не резко. Как будто он наслаждается этим сам, не меньше, чем Том. И в этой тишине, где слышно только тяжёлое дыхание, стоны, редкие вдохи и сдавленные рывки звука, Мори продолжает. Медленно, с точностью художника, дразня, нагнетая, наполняя комнату жаром, который ни вино, ни лампа уже не объяснят. Том больше не сдерживает себя. Его грудь тяжело поднимается и опускается, дыхание сбито, а бедра будто сами двигаются навстречу — совсем немного, но достаточно, чтобы Мори почувствовал, насколько сильно тот уже натянут до предела. Его пальцы в волосах теперь не просто ласкают — они держат. Не грубо, не жёстко, но властно, как будто в этой точке соприкосновения Том нашёл единственное, за что можно зацепиться, не распадаясь. А Мори… он наслаждается. Ему даже не нужно спешить — он чувствует, как тело Тома откликается на каждый его жест. Он чуть приоткрывает губы и, наконец, медленно, медленно опускается — не до конца, только головку, едва захватывая, почти обводя языком круг. И снова отступает, обжигает дыханием, не давая больше. Он смотрит вверх, и взгляд у него уже не томный — он голодный, глубокий, с тенью дьявольской усмешки. Он играет. Он знает, что делает. — Ты дрожишь, — шепчет он, касаясь губами кожи чуть ниже. — Это всё от меня? Он не ждёт ответа, не нужен он ему. Он знает. Он видит. Следующее движение — глубже. Губы обхватывают, язык скользит снизу, влажный и умелый, и Мори медленно тянется по всей длине вниз, а потом так же медленно возвращается. Всё плавно, всё с контролем, с тем особым ритмом, от которого голова у Тома может просто пойти кругом. Тот запрокидывает голову, выдыхает сдавленно: — Мори… И в этом имени — почти мольба. Почти благословение. Всё сразу. Мори отвечает не словами. Он снова двигается, глубже, чуть быстрее, но всё ещё не давая слишком много. Он будто растягивает удовольствие, будто хочет, чтобы Том запомнил каждый миг — всю его заботу, ласку, всю внимательную, концентрированную нежность, замешанную на страсти. Рука Мори держит его у основания, вторая — гладит бедро, поглаживает кожу, чтобы не было ни одного участка, не охваченного вниманием. Его дыхание греет, губы работают ритмично, и в каждом его движении читается: я здесь, я с тобой, я для тебя. И Том теряется. Он сжимает глаза, громко втягивает воздух, каждый мускул на его животе напряжён, как струна. Он больше не в силах думать — он только чувствует. Каждую секунду. Каждую ласку. Каждого его. Долго терпеть он не может. Том никогда не был из тех, кто надолго отдаёт себя без остатка — особенно когда всё тело горит, дрожит, разрывается между желанием и сладкой мукой. Мори играет, медлит, дразнит — слишком тонко, слишком точно, и Том понимает: ещё секунда, и он сломается. Но он не привык ломаться. — Довольно, — выдыхает он хрипло, и в этом голосе уже нет той мягкости, что была минуту назад. Там — сталь. Контроль. Воля. Пальцы в волосах Мори сжимаются крепче. Том тянет его вверх — не резко, но без возможности сопротивления. Мори отзывается послушно, чуть задорно, губы влажные, щёки пылают, дыхание рваное, но он не прячется. Он поднимается, позволяя себе быть ведомым. Том перехватывает его за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. Его взгляд теперь острый, затуманенный страстью, но сосредоточенный — он взял обратно всё. Его губы приникают к Мориным резко, сильно, забирающе, целуя так, будто хочет выжечь из него остатки этой дразнящей нежности, оставить только нужду, только связь. Поцелуй глубокий, язык проникает внутрь, овладевает. — Слишком хорошо умеешь играть, Киса, — выдыхает он между поцелуями. — Но я не игрушка. Он перехватывает Мори за талию, резко сажая его обратно на себя, раздвигая ноги, чтобы тот устроился прямо на бёдрах. Ладони скользят под кофту — теперь уверенно, с силой, с хваткой, от которой по коже мурашки. Он стягивает её через голову, оголяет грудь, живот, прижимается губами к ключице, к центру груди, кусает, оставляя след, ещё и ещё. Его руки держат Мори крепко, двигаются по спине, по пояснице, будто изучают заново, будто заявляют: это моё, и я возьму как хочу. Том откидывается назад в кресле, одной рукой удерживая Мори за бёдро, второй гладя по спине и чуть ниже. — Сейчас ты останешься здесь, на мне, — почти рычит он, шепча ему в ухо, прикусывая мочку. — И будешь чувствовать всё, что я с тобой делаю. Каждый дюйм. Каждую секунду. Мори только выдыхает — почти беззвучно, с тихим, низким стоном, и запрокидывает голову назад, как будто сам ждал, чтобы Том сорвал с него остатки контроля. Его руки цепляются за плечи, бедра обвивают талию, и он шепчет: — Да… да, Том… Он уже не играет. Теперь они оба — в огне. И у Тома — вся власть. Том прижимает Мори к себе крепче, словно хочет буквально вплавить его в своё тело. Его губы вновь находят шею — теперь с другой стороны, ближе к основанию, ближе к пульсу. Он целует с нажимом, не жалея, впиваясь зубами, оставляя метки, будто клеймит, будто говорит: ты мой. весь. Мори стонет — тихо, задушено, с трепетом, запрокидывая голову, открывая шею полностью, послушно, сладко. Его руки дрожат на плечах Тома, ногти слегка царапают через ткань — он не сопротивляется, не прячется. Наоборот. Он только сильнее прижимается, покачиваясь бёдрами, будто ища большего. Том рычит чуть слышно, чувствуя, как это движение касается его в самом чувствительном месте. Он не теряет темпа. Одна его рука скользит вниз — под ткань свободных штанов Мори, которые держатся лишь на резинке. Лёгкое движение запястья — и ткань съезжает по бёдрам, обнажая всё больше. Мори подаётся вперёд, помогая, не отрываясь от поцелуя, тяжело дыша в его ухо. Штаны легко падают на пол, и Том тут же проводит пальцами по тонким трусам Мори, прямо между ног. Промежность тёплая, влажная, пропитанная возбуждением — настолько, что сквозь ткань всё чувствуется ясно. Том замедляется, дыхание его обрывается, и он улыбается — не насмешливо, а с тем хищным удовлетворением, которое приходит к хищнику, догнавшему свою добычу. Пальцы его начинают медленно двигаться — кругами, нажимая через ткань, будто пробуя, сколько Мори выдержит прежде, чем сорвётся. — Ты весь горишь здесь, — хрипло шепчет он, прижимаясь лбом к его груди. — Ты весь мокрый, Киса. От одного прикосновения. Он продолжает водить пальцами по влажной ткани, нажимая чуть сильнее. А затем — резко, ладонью целиком, давит и удерживает. Мори дергается всем телом, низко стонет, прижимаясь к нему сильнее, бедра дрожат, будто он вот-вот потеряет равновесие, если Том перестанет его держать. — Ты хочешь, чтобы я тебя трогал, да? — Том смотрит ему в глаза, зрачки расширены, голос хриплый, опасный. — Скажи это. Он хочет слышать. Он хочет, чтобы Мори не только чувствовал — но и говорил. Признавал, просил. И Мори, весь в лихорадочном дыхании, с красными щеками и чуть приоткрытым ртом, смотрит ему в глаза, тихо, почти прерывисто шепчет: — Хочу… пожалуйста, Том… — Возьми меня. И Том уже не сомневается. Он будет. Медленно. Жестко. До самого конца. Том отрывается от груди Мори лишь на мгновение — чтобы посмотреть в его глаза. В них — дрожь, напряжение и горячее ожидание. Он возвращается рукой к его промежности, и, медленно оттянув трусы, обнажает клитор. Его прикосновения — как обещание и испытание: влажный, обожжённый лаской, он касается тихо, слегка и точно, словно художник, рисующий на самой чувственной точке. Том дразнит его лёгкими движениями — сначала ладонью, потом кончиками пальцев, чуть надавливая, чуть растягивая влажную плоть. Всё деликатно, но намеренно — чтобы максимально обострить ощущения. Мори не может сдержать звука — всхлип, резкий, почти детский, вырывается из него. Его глотка спазмируется, лёгкие сдавлены нежеланным удовольствием, и он всхлипывает ещё — звонкий, хриплый. Его пальцы вцепляются в подлокотники кресла, ногти дрожат, кожа бледнеет, а губы дрожат всё чаще. Том не спешит. Он наблюдает: как дрожат бёдра, как щёки пылают, как губы шепчут без слов. Его пальцы ложатся плотнее, нажимают — снова и снова, будто он пишет на нём язык наслаждения, оставляя безмолвную, но ясную подпись: я здесь, это ты. — Как тебе это… Киса? — хрипло шепчет он, прижимая лоб к его животу. — Скажи, хочу слышать, как ты это чувствуешь. Мори, не сдерживая слёз и всхлипов, вырывается из тихого шёпота: — Том… слишком… пжалуйста… да… больше… Его голос рвётся. И в этот момент Том меняет ритм — ускоряется, слегка нажимает сильнее, обрисовывая круги и лёгкие прокрутки. Мори уже не в силах обуздать волнение — он рыдает, стонет, всхлипывает, тремолит всем телом. Момент накаляется: Том, дразнящий его клитор кончиками пальцев, превращает молчаливую муку в зов, в просьбу. Он управляет главным — удовольствием, из вялости делая ярость, из притяжения — хаос. А Мори — дрожащий, подчинённый — становится воплощением желания. — В этом миге зеркало их отношений: Том дал отпор, взял контроль — но не разрушил. Он ведёт, но не давит. Разве что чуть подталкивает, чтобы Мори сами признались в потребности. И он получает это — дикими вздохами, трясущимся телом, смущённой, расплывчатой улыбкой сквозь слёзы радости и стыда. И как всегда, после этого страстного штурма — будет тишина, улыбка, покров… и нежность. Том иногда опускал пальцы ладони ниже, скользя по влажному входу, и, дразня, мягко, медленно проникая внутрь. Один палец — аккуратно, с нажимом, будто спрашивает разрешения, хотя его дыхание уже выдает: он знает, что Мори готов. Второй — чуть позже, с той самой растягивающей, медленно разрушающей лаской, от которой Мори выгибается, вцепляется в плечи и шепчет беззвучное «ещё». Том целует его в уголок губ, потом ниже, в шею, в грудь, и всё это время его пальцы продолжают ритмично двигаться — то нежно, то чуть глубже, пробуя, как тело отзывается. А оно отзывается — дрожью, всхлипами, судорогами. Мори как будто растворяется в нём, его бёдра двигаются в ритме, всё тело подстраивается под каждый толчок, как будто родилось для этого — быть на нём, быть с ним, быть его. — Тебе так нравится, когда я внутри… — шепчет Том, выдыхая прямо в кожу под ухом. — Когда я держу тебя вот так, Киса? Мори отвечает только звуком — хриплым, потерянным, как будто его язык больше не подчиняется, как будто осталась только плоть, только желание. Он кивает — еле заметно, едва в силах сдерживать себя, качается на пальцах, впуская их глубже, шире, и каждый раз, когда Том чуть сжимает его внутри, тело Мори выгибается, как натянутая струна. Том наблюдает, как раскрываются его губы, как дрожат ресницы, как напряжена шея. Он чувствует, как внутри Мори тепло, узко, как будто само тело обнимает его пальцы, держит, просит. Он продолжает ласкать клитор вторыми пальцами — осторожно, но ритмично, пока другие двигаются внутри, растягивая, подготавливая, и всё это вместе — как будто заклинание, разрывающее его Кису на части. — Посмотри на меня, — хрипит Том, когда Мори прячет лицо. — Я хочу видеть. И Мори поднимает голову, с усилием, с блаженной мукой в глазах. Его лицо покрасневшее, губы распухшие, взгляд влажный, почти молящий. И в нём — всё: доверие, любовь, потребность, огонь. Том смотрит на него, целует в губы, не вынимая пальцев, не прекращая движений. И шепчет между поцелуями: — Я люблю, когда ты вот так. — Когда ты просишь. — Когда ты готов разорваться ради этого. Ради меня. Он шепчет и медленно добавляет третий палец, следя, как тело принимает, как Мори выгибается, вскрикивает, и его бедра дрожат в безумном, сладостном напряжении. — Расслабься… — шепчет Том, целуя слёзы на его щеках. — Я здесь. С тобой. Всегда. И продолжает. Медленно, сильно. До тех пор, пока Мори сам не скажет — или не сорвётся. Мори сорвался почти без предупреждения. Том почувствовал это раньше, чем услышал — по тому, как внутренние мышцы сжались на его пальцах резко, судорожно, по тому, как дыхание Мори сбилось, стало неглубоким и хриплым. Его бедра дернулись вперёд, затем вниз, всем телом он прильнул ближе, крепче, будто пытаясь вжаться в Тома, слиться с ним. — Т-То... — срывается с его губ, не слово — обрывок, всхлип, как будто больно и сладко одновременно. Том не останавливается. Его пальцы двигаются глубже, точно, в ритм, доводя, добивая, доводя до самой грани. Мори дрожит — бедра едва держат, руки цепляются в плечи, спина выгибается дугой, и из горла вырывается низкий, рваный, почти животный звук. Стон. Всхлип. Что-то между. Он кончает, почти молча, с лицом, запрокинутым к потолку, с губами, шепчущими его имя, с телом, трясущимся в руках Тома. Тот держит его — крепко, надёжно. Не выпускает. Пальцы всё ещё внутри, медленно продолжают двигаться, чтобы продлить, растянуть, подарить больше. Вторая рука обнимает за спину, гладит, прижимает. — Всё… — шепчет он, целуя висок, щеку, мягкий уголок губ. — Всё, Киса. Я с тобой. Ты у меня. Мори сжимается вокруг него — не от боли, нет. От переполненности, от ощущения защищённости, что приходит только после… Только с ним. Он тяжело дышит, прижавшись лбом к плечу Тома, пока внутри ещё тёплая дрожь. Губы открываются, но слов нет. Только тёплый воздух, только слабое: — Больше… — Ещё можно?.. И Том улыбается. Не хищно. Мягко. С любовью. Он вытаскивает пальцы медленно, осторожно, и гладит ладонью бедро, пока Мори не перестаёт дрожать. Потом берёт его за подбородок, поднимает лицо — чтобы посмотреть в глаза. Чтобы убедиться: он в порядке. Он здесь. — Ты уверен? — шепчет он. — Я не хочу… если ты совсем на грани. Мори кивает. Уверенно. Даже с упрямством. Его голос хриплый, но твёрдый: — Я… твой. Делай, как хочешь. — Возьми меня. И Том берёт. Но — медленно. Нежно. Так, как никто больше не сможет. Том приподнимает его — одной рукой под бедро, другой поддерживая за спину, — медленно, уверенно, как будто Мори не весит ничего. Его движения точны, как у человека, который не просто хочет, а знает. Знает, как держать, как направить, как сделать так, чтобы было не больно, а только сладко. Мори поднимает глаза, и в этом взгляде — всё: предвкушение, жажда, полная отдача. Он сам тянется ближе, охватывает Тома руками за шею, бедрами обвивается крепче, и тело само двигается, направляя, прося. Том чувствует, как он тёплый, как внутри — влажно, мягко, как тело само будто втягивает его. Он водит головкой вдоль влажного входа — не сразу, не резко, а только чтобы дать почувствовать, заставить тело дрогнуть. — Ты уже готов, — выдыхает он, царапая пальцами по позвоночнику Мори, — весь горячий, пульсирующий… Как будто меня ждал. Он смотрит в глаза. Держит так, чтобы видеть каждую реакцию. И входит. Медленно. Неотвратимо. Мори запрокидывает голову назад, губы раскрываются в беззвучном выдохе. Его спина выгибается, бедра сжимаются вокруг Тома, пальцы дрожат на плечах. Он ощущает каждое движение, каждое продвижение внутрь, как будто его распахивают изнутри чем-то горячим, тягучим, своим. — Том… — шепчет он, как будто это имя — его единственная защита. Или наоборот — его разрушение. Том входит до конца, медленно, заполняя, проникая, не отпуская. И замирает. Дышит тяжело, глубоко, прижавшись лбом к груди Мори. — Так туго, — хрипит он, — так хорошо… Ты идеальный. Каждый раз. Только мой. Мори дрожит, но не уходит. Он двигается сам — едва заметно, впуская глубже, сильнее, его пальцы сжимают шею Тома, как будто иначе он распадётся. И Том двигается. Медленно. Первое движение — почти пробное. Второе — чуть глубже. Он держит Мори крепко, контролирует угол, силу, ритм. Каждое движение — с намерением, с точностью, как будто снова и снова говорит ему телом: я здесь. ты мой. я в тебе. И Мори с каждым толчком раскрывается больше — бедра двигаются навстречу, грудь тяжело вздымается, голос срывается в тихие стоны, сдавленные, но острые, будто каждый звук — вздох с самого дна. Том уходит в этот ритм. Целует. Шепчет. Прижимает. Держит. И в каждом их движении — огонь. Живой. Настоящий. Как будто кроме них никого нет. И не было. Том чувствует, как тело Мори становится всё податливее, жарче, как каждый толчок отзывается по нему дрожью и глухим стоном. Он держит его крепко, не отпуская ни на секунду, но в какой-то момент взгляд становится чуть острым — будто решение созревает прямо в груди, изнутри. — Хочу тебя видеть… весь, — шепчет он, и в этом голосе уже нет нежности — только низкое, жадное напряжение. Он приподнимается, не выходя из него, крепко обнимая Мори за талию, и с лёгким, точным усилием встаёт с кресла, прижимая его к себе. Мори вздрагивает, но не сопротивляется — наоборот, сжимается вокруг него крепче, руки обвивают за шею, голова ложится на плечо. Его дыхание сбито, он горячий, тяжёлый, но послушный. Том несёт его несколько шагов — до дивана, не торопясь, но твёрдо, с чувством власти, как будто не просто переносит, а утверждает: ты мой, и я решаю, как будет. Он укладывает Мори на спину — медленно, но не мягко, почти вдавливая его в подушки. Их тела не разъединяются ни на секунду. Том остаётся внутри, наклоняясь сверху, опираясь руками по бокам от его головы. Его грудь касается груди Мори, его дыхание — прямо в губы. — Теперь ты у меня тут, — рычит он тихо, с хрипотцой, — и я не собираюсь тебя жалеть. И он начинает двигаться. Сразу. Глубоко. Силой. Диван скрипит под ритмом, глухо, будто сам дышит вместе с ними. Мори запрокидывает голову назад, пальцы цепляются за обивку, за плечи Тома, за собственные бёдра — за всё, к чему можно прижаться, удержаться. Но тело предаёт его: с каждым толчком оно сдаётся всё сильнее. Том не останавливается. Его движения — твёрдые, напористые, с ритмом, который говорит за него: я чувствую тебя. я внутри. и ты не уйдёшь от меня никогда. Он дышит в ухо, тяжело, горячо. Иногда кусает мочку, иногда резко вдавливается глубже. Его руки блуждают — по груди, по бокам, по бедрам, удерживая, направляя. Мори стонет. Сдавленно, прерывисто, будто всё внутри выворачивается наружу. Он горит, пылает, разрушается под ним, но в этой слабости — его предельная сила. — Том… ты… — он не может закончить фразу. Только глаза, полные слёз и желания. Только губы, дрожащие от захлёстывающего блаженства. А Том — не жалеет. Он отдается до конца. Берёт — всего. Пока Мори не остаётся без дыхания. Пока в его теле не остается ничего, кроме его. Мори под ним — весь в жару, в дрожи, в тяжёлом, почти беззвучном стоне, — словно тонет, и только Том удерживает его на поверхности. Его пальцы то сжимают простыню, то вновь ищут Тома, цепляясь за его плечи, за спину, будто не может насытиться, будто боится отпустить. А Том — будто сам в огне. Его движения становятся резче, глубже, с каждым толчком он вжимается в Мори сильнее, будто хочет не просто быть внутри, а раствориться в нём, проникнуть в самую суть, чтобы ничто больше не могло их разделить. Он склоняется ниже, ловит губы Мори и целует жадно — так, как целуют в последний раз, как будто в этом поцелуе всё: их страх, их ссоры, их истома и прощение. Его язык проникает внутрь, властно, уверенно, и Мори отзывается так же, сплетается с ним, всхлипывает в рот. — Ты чувствуешь это, Киса? — шепчет Том прямо в губы, не сбавляя ритма. — Чувствуешь, как ты весь сжимаешься на мне? Как дрожишь? Мори отвечает только стоном. Тихим, задушенным, будто не может больше, будто каждое движение внутри — слишком, почти больно… но он не хочет, чтобы Том останавливался. Он прижимается сильнее, бедра подаются навстречу, сам прося: больше. — Скажи это, — голос Тома низкий, чуть осипший. Он хватает Мори за бедро, раздвигая сильнее, входя глубже. — Скажи, чей ты. Мори раскрывает глаза — затуманенные, влажные, наполненные почти сломленным теплом. Его губы дрожат, и он выдыхает хрипло, срываясь: — Твой… Том… только твой… всегда… Этого достаточно. Больше ничего не нужно. Том вжимается сильнее, движения становятся резкими, быстрыми, — он будто прорывается сквозь всё напряжение, через всё, что сдерживал, и выпускает это в теле Мори. И Мори — не выдерживает. Он выгибается, ноги сжимаются вокруг талии Тома, спина отрывается от дивана, и он вскрикивает — звонко, хрипло, как будто всё в нём лопается, захлёстывает. Оргазм накрывает его, яростно, резко. Тело бьёт дрожь, бедра дёргаются, из горла вырываются всхлипы. Он зовёт Тома сквозь стон, шепчет его имя, и в этом звуке — вся нежность, вся зависимость, всё, что он не мог выразить иначе. А Том следует за ним. Несколько последних толчков — глубоких, требовательных, и он теряется в этом напряжении. Он входит до упора, держит Мори крепко за бёдра, замирает и с глухим, низким рычанием выдыхает ему в шею, сгорая в нём, теряя контроль. Мир вокруг глохнет. Остаётся только биение их сердец. Их слипшиеся тела. И медленное, прерывистое дыхание. Том не двигается, только обнимает крепче, прижимает, как будто боится, что Мори исчезнет. А Мори, тяжело дыша, гладит его по затылку, по спине — дрожащими пальцами, с трепетом, с благодарностью. Он не говорит ничего, только прижимается щекой к его лбу и остаётся так. Им больше ничего не нужно. Только эта близость. И тихое, вымученное: я с тобой. Однако у Мори — совсем другие планы. Его дыхание всё ещё рваное, щёки пылают, а глаза… глаза не отдыхают. Они сверкают — мутные от жара, но в них пробуждается знакомое — упрямая искра желания, упрямая потребность ещё. Он выдыхает, медленно поднимается, и Том едва успевает приоткрыть глаза, как Мори, не говоря ни слова, меняется с ним местами. Ловко, быстро, будто в нём не было и следа усталости. Том даже не успевает удивиться — его спина уже касается дивана, а Мори — сверху. Сидит. Горячий, тяжёлый, обнажённый, чуть влажный от пота и до сих пор дрожащий. Его тело всё ещё чувствует Тома внутри — медленно, глубоко, растянуто, приятно. От этого ощущения по спине у него пробегает сладкий разряд. Он вскидывает голову, шумно выдыхая. Пальцы упираются в грудь Тома, он чуть наклоняется вперёд, волосы падают на лицо, и он тихо шепчет, с тем самым низким, хрипловатым голосом: — Ты же не думал, что я на этом остановлюсь… Киса всегда берёт своё. Он двигается. Медленно. Секунда за секундой. Не отрываясь. Не отпуская. Просто — качается на нём, будто сливается с этим напряжением, вбирает в себя всё, что осталось после первой волны. Его глаза прищурены, губы приоткрыты, руки скользят по груди Тома, впиваясь ногтями. А Том... Том смотрит на него снизу — захваченный, обожжённый, почти потерянный. Его пальцы сжимаются на бёдрах Мори, и он только выдыхает: — Ты сумасшедший… — Ты же любишь меня таким, — ухмыляется Мори, прокручивая бедрами чуть глубже. Он подаётся вперёд и снова назад, весь горячий, липкий, будто созданный для этого: влиться, обхватить, обжечь. Его мышцы всё ещё пульсируют от прошлого напряжения, но теперь — с новой волной желания. Он будто пьёт удовольствие изнутри, медленно, не торопясь, смакуя каждый сантиметр, каждый толчок. А Том… только сильнее вжимается в него. Только крепче держит. И всё начинается снова. С жаром. С тяжестью. С нуждой, которая не знает, что такое «достаточно». Том тихо ругается сквозь зубы, почти беззвучно, чувствуя, как Мори садится на него полностью, до самого конца, до упора — и остаётся, замирает, обнимая изнутри, пульсируя, словно удерживает его в себе волей, не отпускает, не даёт даже подумать о передышке. — Блядь… Киса, — выдыхает Том, сжимая его бёдра, — ты с ума сойдёшь, если продолжишь вот так. — Уже схожу, — Мори наклоняется, не даёт ему договорить, ловит губы, поцелуй вязкий, влажный, с привкусом воздуха и их общих стонов. — И ты заодно. Он снова двигается — рвано, горячо, будто в нём вспыхнул внутренний пожар, который нельзя уже потушить. Бедра накатывают волнами, движение отрывается от прежней нежности — теперь это потребность, теперь это почти жадность. Он катается на нём, чувствуя, как Том наполняет, как трётся в самой чувствительной точке, и каждый раз выдыхает с тихим, коротким стоном. Том больше не может оставаться внизу. Он поднимается, садится, не вынимая из него ни на секунду, руки обвивают талию Мори и удерживают крепко. Их лбы соприкасаются, дыхание сплетается, движения становятся короткими, точными, острыми — как удары сердца. — Ещё, — шепчет Мори, чуть хрипло, срываясь, задыхаясь от накатывающего блаженства. — Ещё, Том, я… я не могу остановиться… — И не надо, — Том рычит ему прямо в ухо, прикусывает мочку, целует, держит, толкается снизу. — Не смей останавливаться. Мори выгибается, пальцы сжимаются у него на плечах, ноги сильнее обвивают талию. Он теряет себя снова — но уже иначе: с криками, с потными ладонями, с поцелуями наугад. С телом, которое дрожит, охвачено жаром, с внутренним ритмом, который гонит их к краю. — Я сгорю, — всхлипывает он, — ты, сука, сожжёшь меня… — Значит, сгорим вместе, Киса, — отвечает Том, и в его голосе уже нет ни жалости, ни сдержанности. Только власть, огонь, и его Мори в руках. Их стоны сливаются, как дыхание, как сердца. И всё — снова. И всё — сильнее. Они горят. Том держит его, сжимая так, будто боится потерять, будто его Мори — это не тело, а пламя, которое может рассыпаться в пальцах, стоит лишь отпустить. Его движения становятся резче, бедра толкаются снизу вверх, глубоко, целенаправленно, с тем самой одержимостью, которая давно кипит в нём, но только сейчас выходит наружу — через поцелуи, через дыхание, через глухие рыки, что срываются с его губ. А Мори — всякий раз отзывается. Он дрожит, он извивается на нём, прогибается, выгибает спину, подставляется. Его бедра сами двигаются в такт — то навстречу, то чуть замедляясь, будто играют в противостояние, но каждый толчок Тома пробивает эту игру, стирает остатки контроля. — Ты слышишь себя? — шепчет Том, с силой держа его за талию. Его голос сиплый, глухой, полный жажды. — Ты слышишь, как ты стонешь подо мной? Чувствуешь, как сжимаешь меня? Скажи, Киса, чьим ты сейчас стал? — Твоим… — прорывается из Мори, прерывисто, почти в всхлипе. — Всегда… всегда твоим… И Том будто срывается. Он резко поднимается с дивана, не вынимая себя, подхватывая Мори за бёдра, прижимая к себе на весу — так, что тот вскрикивает от резкого смещения угла, от плотности, от того, как глубоко он входит. Но не сопротивляется. Напротив — цепляется за него, обнимает, закидывает руки на плечи, срываясь уже на стоны. — Вот ты где. Вот так, — Том прижимает его к себе так крепко, будто вжимает внутрь. — Не отпущу. Ни сейчас, ни потом. Он опускает его снова на диван, на спину, тяжело дыша, подминая под себя, и уже сверху вбивается снова — быстро, жестко, с каждым толчком заставляя Мори закусывать губы, выгибаться, хвататься за всё подряд. Их тела сливаются в одно — мокрые, горячие, скользящие, тяжёлые от страсти. И он чувствует. Он знает — Мори уже близко. По тому, как тот дрожит, как задыхается, как его руки бестолково скользят по спине, как вцепляются в простынь, как в груди вибрирует почти беззвучный стон, который всё не выходит наружу. Том наклоняется, ловит его губы, целует, выдыхает в них: — Кончи для меня, Киса. Сейчас. На мне. Со мной. Мори задыхается. Его глаза закатываются, тело выгибается дугой, ноги обвиваются вокруг Тома, и он теряется — в крике, во вспышке, в безумной, волной накатившей разрядке, которая проходит через него, разрывая, сжигая, полностью, целиком. И Том — сразу следом. Один, глубокий толчок. Второй. Он вжимается, запрокидывает голову назад, тело напрягается, и всё — растворяется. Громко. Ярко. До дна. А потом… Тишина. И только тяжёлое, сдвоенное дыхание. Их сердца — в унисон. А тела — спутанные, дрожащие, измотанные. И в этом — всё. …всё затихает, будто после шторма. Том остаётся сверху, опираясь на локти по обе стороны от Мори, прижимаясь лбом к его щеке. Их дыхание переплетается — горячее, рваное, сбитое, но постепенно стихает. Мори лежит под ним — расплавленный, тяжёлый, будто выжатый до последней капли. Его пальцы всё ещё цепляются за спину Тома, но хватка слабая, как у человека, который держался до предела — и наконец позволил себе отпустить. Он не говорит. И Том — тоже. Молчание не тянет, не давит — оно тёплое, обволакивающее. Настоящее. После слов, криков, телесной исповеди — им не нужно объясняться. Всё уже произошло. Всё уже понято. Медленно, осторожно, почти не дыша, Том выскальзывает из него, целует его в висок, в щеку, в уголок губ — будто извиняется за каждое резкое движение, за каждую вспышку, за каждую границу, что был вынужден раздвинуть. Его ладонь ложится на сердце Мори, а другая продолжает гладить по боку, успокаивающе, убаюкивающе. Мори, не открывая глаз, хрипло выдыхает: — …ещё чуть-чуть, и я бы просто распался. — Я бы собрал тебя, Киса, — отвечает Том шепотом, касаясь губами его щеки. — По осколкам, если надо. Снова. Сколько угодно раз. Они лежат. Мягкий свет торшера всё ещё льётся по полу, отбрасывая длинные тени. Где-то в углу еле заметно капает вино в бокале, забытое. Комната пахнет теплом, телами, доверием. И чем-то глубже — почти нежностью, которой они боятся назвать то, что между ними. Но она есть. Через пару минут Том откидывается назад, подтягивает покрывало с края дивана и накидывает его поверх их тел. Затем снова ложится рядом, прижимая Мори к себе, как будто боясь, что тот может исчезнуть, выскользнуть, раствориться, как всегда раньше. Мори чуть шевелится, устраивается лицом к нему, уткнувшись в шею, и глухо, почти сонно, шепчет: — Мне всё ещё мало… но… пусть чуть позже, ладно? Том усмехается, гладит его по затылку: — Позже будет. У тебя всегда будет "позже" со мной. Теперь точно будет. И в этой фразе — обещание. Не только про тело. Про всё. Мори улыбается в его шею — тихо, едва заметно. Не потому что смешно, а потому что тепло. Потому что верит. Потому что в этот момент, в этих руках, с этим дыханием у самого уха — он чувствует себя живым. — Хорошо, — шепчет он, и пальцы медленно скользят по груди Тома, чуть подушечками, лениво. — Я напомню тебе, если забудешь. — Напоминай, Киса, — Том закрывает глаза, прижимая его крепче. — Я только этого и жду. Минуты текут, обволакивая всё вокруг уютной, вымотанной тишиной. Где-то вдали гулко тикают часы, капает что-то в раковине, но всё это не имеет значения. Они — в капсуле. В коконе. В собственном ритме. Мори чуть двигается, устраивается удобнее, кладёт ногу поверх бедра Тома. Его кожа горячая, вспотевшая, в какой-то сладкой, ленивой усталости. А губы всё ещё пульсируют от недавних поцелуев — так ярко, что, кажется, если приложить палец, можно почувствовать, как в них живёт пламя. Том медленно гладит его по спине, по плечам. Не чтобы возбудить. А чтобы сказать: я здесь. С тобой. Дышу тобой. — Удивительно, — вдруг тихо говорит Мори. — Раньше мне всегда было страшно после. Когда всё кончается. — А сейчас? — шепчет Том, не открывая глаз. Мори проводит губами по его ключице, почти не касаясь: — Сейчас я просто хочу остаться здесь. И чтобы ты держал. Так, как держишь. Том чуть улыбается. — Я и не думал отпускать. Они остаются в этой тишине ещё долго. Двое. Голоса в ней не нужны. Всё сказано — телом, дыханием, близостью. А то, что осталось, дорасскажет ночь. Том медленно открывает глаза. Его взгляд мягкий, чуть затуманенный, как у человека, которому очень не хочется двигаться… но который всё же знает, что нужно. Он проводит ладонью по горячей спине Мори, опускаясь ниже, до поясницы, и легко сжимает там пальцами, будто проверяя: живой, настоящий, его. — Киса, — шепчет он с тихой усмешкой, — если мы сейчас не встанем, диван просто впитает нас навсегда. Мори фыркает, не открывая глаз. Лбом всё ещё уткнувшись в его шею, он чуть сильнее обнимает Тома за талию, прижимаясь всем телом. — И что? По-моему, звучит как идеальный исход. Том усмехается, целует его в висок и шепчет в самое ухо: — А как же душ, а, Киса? Горячая вода, мыло… мои руки на тебе, пенящиеся. И, может быть… продолжение. Только если ты ещё способен выдержать. Мори всё-таки открывает глаза. Его взгляд из-под полуприкрытых век — ленивый, но в нём уже снова блестит тот самый огонёк. Тот, от которого у Тома внизу живота тут же вспыхивает знакомое напряжение. — Я способен, — мурлычет он, чуть выгибаясь, скользя губами по Томиным ключицам. — Особенно если ты пообещаешь намылить меня сам. Медленно. — О, я тебя весь вымою, — усмехается Том, вставая, — до последнего звука. Он осторожно поднимается, помогая и Мори. Тот не сопротивляется — только шатается слегка, как кот после сладкого сна, всё ещё чуть подрагивая в ногах. Том обхватывает его за талию, удерживает, прижимая к себе, и шепчет: — Держу. Всегда. — Иду, — выдыхает Мори, прижимаясь щекой к его плечу. — Только не делай воду слишком горячей. Я и так весь горю. Том смеётся тихо, уводя его с собой, через мягкий пол, сквозь рассеянный свет, прямо в ванную, где снова всё будет — медленно, тепло, и по их собственному ритму. Там, где можно дотронуться не только до тела, но и до сердца. Ванная наполняется мягким паром — свет теплый, рассеянный, отражается в зеркале и струится по влажной плитке, будто плывёт вместе с дыханием. Том включает душ, настраивает температуру — не обжигающе, но горячо, приятно. Проверяет рукой, кивнув самому себе, и только после этого тянет Мори за собой, медленно, как в танце. Вода сразу же струится по их телам — шумит по плечам, стекая по спинам, по груди, по ключицам. Мори чуть вздрагивает, морщится, потом замирает и выдыхает с наслаждением: — Лучше, чем я ожидал… — Я ж сказал, — Том берёт гель, вспенивает в ладонях, — доверяй мне, Киса. Особенно в таких делах. Он касается им плеч Мори — мягко, круговыми движениями, проводя по шее, затем ниже — по груди, по бокам. Его пальцы — умелые, нежные, но в этой нежности ощущается что-то более глубокое. Он не просто моет. Он чувствует. Запоминает. Лепит в памяти каждый изгиб тела, каждую впадинку. Мори закрывает глаза. Его губы приоткрыты, дыхание медленное. Он не говорит ни слова, только слегка подаётся вперёд, подставляясь под Томиные руки. Он снова расплавленный, чуть дрожащий, податливый. — Ты мнишь меня как тесто, — шепчет он, почти сонно, и всё равно с этой своей лукавой тенью в голосе. — А ты как раз — самый вкусный хлеб, — улыбается Том, целуя его в мокрое плечо. — Только вот вопрос… есть ли у меня сила воли не съесть тебя сразу? Мори приоткрывает глаза и оборачивается, их тела скользят друг по другу, сквозь воду и пену. Его рука ложится на грудь Тома, медленно, с нажимом, чувственно: — Попробуй. Удиви меня. И это уже не игра. Это — вызов. Том тут же прижимает его к стенке душа, его губы находят Морины снова — на этот раз поцелуй не просто глубокий. Он требует. Он забирает. Вода шумит по их спинам, руки скользят по коже, пенясь, оставляя влажные следы. Мори сжимает пальцами затылок Тома, тянет ближе, а бедра его сами двигаются — чуть, на грани. Он снова горячий, возбуждённый, с этой невыносимой жаждой быть ближе, чувствовать сильнее, глубже. — Том… — выдыхает он прямо в губы, — если ты собирался ограничиться только мылом… …то опоздал. Уже поздно. И Том улыбается — хищно. Влажно. С любовью. — Слишком поздно, Киса. Слишком поздно. Они больше не торопятся. Вода льется по их телам, обволакивая, соединяя. Сквозь пар и мягкий гул струй всё кажется размытым, как будто они не в реальности, а в каком-то запредельном пространстве, где нет ничего, кроме кожи, дыхания и желания. Том опускается на колени прямо в душе — не церемониясь, не раздумывая. Мори остаётся стоять, прислонившись спиной к плитке, одной рукой упираясь в стену, другой — держась за плечо Тома. Его колени чуть дрожат, дыхание участилось ещё до того, как Том коснулся его губами. А когда коснулся — всё изменилось. Язык скользит медленно, с напором, будто Том пробует его заново, изнутри наружу, растапливая то, что и так было расплавленным. Горячая вода льётся по его спине, но внутри жар — от Тома. От этой сосредоточенной, почти молитвенной нежности, с которой он касается, облизывает, целует. Мори не может сдержать себя. Его бёдра двигаются — едва, неумышленно, но отчётливо. Его рука скользит по собственному животу, чуть прижимается к губам Тома, будто направляя, будто умоляя: глубже. быстрее. ещё. — Т-том… — срывается с его губ, тонко, прерывисто, и даже в этом звуке есть мольба. Том не отвечает. Только углубляется — языком, губами, всем собой. Его руки держат Мори за бёдра, не давая упасть, его плечи — якорь, надёжный, твёрдый. И это ощущение — быть на грани, и в то же время в полной безопасности — доводит Мори до дрожи. Когда он кончает — это приходит волной, тяжёлой, стремительной, выжимающей воздух. Он стонет, открыто, глухо, прижимаясь затылком к кафелю, пальцы впиваются в мокрые волосы Тома, всё тело вытягивается, как струна. И ещё… ещё чуть-чуть… пока не отпускает. Он медленно оседает вниз, прямо в объятия Тома. Тот подхватывает его без слов, обнимает, гладит по влажной спине, шепчет: — Всё хорошо, Киса. Всё хорошо. Я с тобой. Мори выдыхает, тяжело, затравленно. Его щёки пылают, глаза блестят. Он не говорит — только прижимается лбом к груди Тома, зарываясь в неё, будто там — спасение от мира. И в этом молчании — всё. Больше, чем в тысячах слов. И Том это понимает. Дальше, пока Том держит его, целуя шею Мори и мурлыкая, он потирается головкой ствола о его клитор, что заставляет Мори вздрогнуть, и Том тихо хихикает, наслаждаясь этим. Он будто играет — не жестоко, не нарочно, а с той особой нежностью, в которой прячется огонь. — Ты такой отзывчивый… — шепчет он, поводя бедрами ещё раз, чуть сильнее, и чувствует, как Мори дрожит в его руках. — Ещё чуть-чуть — и ты снова станешь моей сладкой, звенящей струной. Мори выгибается, прикрывает глаза, прижимается к нему всем телом, будто хочет раствориться. Его губы шепчут что-то несвязное — не слова, а звуки, тихие, из самой глубины. — Пожалуйста… — наконец вырывается из него. — Я не выдержу так долго, Том… — А я и не прошу, — выдыхает тот, чуть прикусывая кожу у основания шеи. — Я просто хочу, чтобы ты горел… как только ты умеешь. Только для меня. Он двигается чуть ниже, рукой поддерживает Мори за бедро, и наконец входит — медленно, одним движением, погружаясь в него снова. И всё внутри взрывается. Он входит в него — медленно, тягуче, будто погружаясь в самый центр жара, в самую суть этой дрожащей, тонкой плоти, ставшей для него домом. Мори всхлипывает и сразу обвивает его ногами, вцепляется пальцами в его плечи — с той самой беспомощной, отчаянной нежностью, что приходит только тогда, когда ты доверяешь настолько, что теряешь контроль. — Боже… Том… — Мори прижимается лбом к его щеке, горячий, испуганный этой новой волной, что вновь накатывает. — Как ты это… как ты умеешь… — Это не я, — шепчет Том, скользя губами по его уху. — Это ты… Ты весь такой. Каждой частью. Я только… чувствую тебя. Забираю, как ты просишь. Он медленно начинает двигаться — неторопливо, с особым вниманием, будто бы хочет прочитать Мори телом, почувствовать каждую вибрацию внутри, каждый подрагивающий нерв. Его бедра двигаются с точным, глубоким ритмом, вызывая у Мори короткие, рваные выдохи. — Том… — голос Мори дрожит, он будто теряется в этом касании. — Я… я не могу… я снова… — Можешь, — шепчет Том, и его ладони гладят его спину, успокаивая. — Сможешь. Я с тобой. Всегда рядом. Просто дыши. И чувствуй. Мори хватается за него крепче, закидывает голову назад, обнажая шею. Том тут же прижимается к ней губами, втягивает кожу между зубами, оставляя тёплый, мокрый след — и толкается сильнее. Он чувствует, как всё в Мори снова натягивается, будто струна перед финальным аккордом. — Том… я… бля… — стон переходит в крик, прерывается, теряется в поцелуе. — Я знаю, — выдыхает Том ему в губы. — Я слышу. Я чувствую. Кончи. Отдайся мне. Я здесь. Только для тебя. И Мори — ломается. Сгорает. Его тело дрожит в руках Тома, выгибается, пальцы вонзаются в кожу, рот приоткрыт — он ничего уже не контролирует, только чувствует. И в этом чувстве — всё: отчаяние, счастье, страх, освобождение. А Том не отводит глаз. Он смотрит, держит, проникает, входит, чувствует вместе с ним, а потом — сам отпускает себя, в том же ритме, в том же дыхании, с тем же жаром. Один толчок. Второй. Он прижимается к Мори, будто срастается с ним — и отпускает всё. До дна. Снова — тишина. Только их дыхание. Только биение сердца. Только дрожащие тела в едином ритме. Том не отстраняется — не может. Он держит его, целует лоб, щеки, шепчет: — Всё хорошо. Всё. Я здесь. Я с тобой. Мори всхлипывает, не от страха, не от боли — от переполненности. Он будто переполнен Томом, этим моментом, доверием. Его губы ищут губы Тома, находят. И в этом поцелуе — не страсть уже, а благодарность. Глубокая. Без остатка. — Я не знал, что можно так… — хрипло выдыхает он. — Что можно… не бояться. После. — Можно, — шепчет Том. — Снова. И снова. Сколько захочешь. Они остаются так — не двигаясь, сплетённые, под шум воды, под пар, под свои сбитые, успокаивающиеся вдохи. Мир где-то там. Но здесь, в этом мгновении, в этом тепле — только они. И этого достаточно. Через несколько минут, когда дыхание утихает, а ноги Мори наконец перестают дрожать под ним, Том осторожно опускает его на тёплую плитку душевой. Тот устраивается, прислонившись к стенке, с усталой, почти довольной улыбкой. Вода всё так же льётся сверху — ровной, горячей струёй, окутывая их мягким паром. Том присаживается рядом, на корточки, всё ещё прикасаясь к Мори — ладонью к бедру, плечу, волосам, словно проверяет: здесь ли он, цел ли, по-настоящему ли. — Всё нормально? — тихо спрашивает он, заглядывая в глаза. Мори лишь кивает, закрывая глаза и откидываясь головой назад. На его лице — блаженная усталость, доверие, и полное отсутствие спешки. Он поднимает руку и находит Тома — тянет за шею ближе, целует в уголок губ. — Всё отлично… просто… дай мне быть, — шепчет он, — в этом моменте. С тобой. Том слегка улыбается, целует его в ответ — мягко, не спеша — и берёт в руки губку. Снова вспенивает гель, прогревает ладони, и только после этого касается тела Мори. Начинает с плеч, шеи, спины — методично, бережно, как если бы это был ритуал. Как если бы каждый жест был обещанием: ты в безопасности. Он не торопится. Скользит ниже, останавливаясь чуть дольше там, где кожа особенно чувствительная. А потом — между ног, осторожно, с особым вниманием. Не просто смывая — заботясь. Не просто прикасаясь — очищая, убирая следы бурной близости, но не чувства. Мори чуть напрягается, но тут же расслабляется, как только чувствует — нет в этих движениях ни тени пошлости, ни намёка на повтор. Только забота. Только нежность. — Всё хорошо, — тихо говорит Том, склонившись ближе. — Я просто хочу, чтобы тебе было… легко. — Уже легче, — хрипло отзывается Мори. — С тобой… всегда легче. Когда всё закончено, Том отжимает губку, смывает последние следы пены, а затем просто обнимает его. Не потому, что нужно. А потому, что хочется. Молчание снова заполняет пространство, но оно не пустое. Оно полное. Они остаются так ещё немного — в воде, в тепле, в тишине. И в этом — вся суть. Простое, тихое "мы". Когда они, наконец, выходят из душа — в ванной повисает густой пар, словно всё ещё хранящий в себе их дыхание, их звуки, их прикосновения. Пол тёплый, воздух влажный, и на каждом движении всё ещё отзывается остаточный жар. Том первым берёт полотенце, быстро, по-мужски растирается, кидает взгляд на Мори и не сдерживает лёгкой, искренней улыбки. Мори — весь мокрый, чуть растрёпанный, но в этой растрёпанности есть какая-то вызывающая царственность. Он тоже тянется за полотенцем, вытирается — не торопясь, будто продолжая наслаждаться каждым касанием ткани к коже. А потом просто откладывает его в сторону… и остаётся стоять обнажённым, без намёка на смущение. Он подходит к раковине и встаёт перед зеркалом, сосредоточенно осматривая своё отражение. Волосы растрёпаны, губы чуть припухшие, под глазами лёгкая тень усталости. Но его это не тревожит. Он просто кивает сам себе, открывает шкафчик и начинает рутинно, со спокойной привычностью, приводить себя в порядок. Крема, сыворотки, склянки. Он точно знает, где что лежит. Кончиками пальцев бережно наносит гель под глаза, потом разглаживает маску, распределяя её ровно, аккуратно, до миллиметра. Всё это — с абсолютной невозмутимостью, с грацией, будто он не стоял только что на грани, не дрожал в чьих-то руках, не растворялся в чужом теле. А Том… Том сидит на краю ванны, уже вытертый и одетый в мягкие домашние штаны. Он не говорит. Просто смотрит. Словно зачарован тем, как Мори собирает себя по кусочкам обратно — не спеша, внимательно, ритуально. Каждое его движение — как мазок кисти по холсту. Каждый взгляд в зеркало — как проверка: всё ли на месте, всё ли цело. И в этом есть какая-то уязвимая, удивительная правда — быть рядом с кем-то, кто не боится быть собой даже вот так, обнажённым, в умывальнике, в креме, с красными после душа щеками и чуть подрагивающими коленями. — Ты прекрасно выглядишь, — вдруг негромко говорит Том. Мори не оборачивается. Только чуть улыбается, продолжая намазывать щёку тонким слоем крема. — Я всегда прекрасно выгляжу. Даже если расплавился. Особенно — если расплавился. — Ммм… не спорю, — Том встаёт, подходит ближе, прижимается к нему сзади, обвивая руками за талию. — Но смотреть, как ты себя собираешь — отдельное удовольствие. — О, я это делаю каждый день, — мурлычет Мори, поворачивая к нему голову и ловя губами короткий поцелуй. — Но ты оставайся. Я люблю, когда на меня смотрят. Особенно ты. Том гладит его по животу, чуть сильнее прижимаясь. — Тогда буду смотреть. Всегда. И в этом обещании — уже не просто игра. А тихое, серьёзное "я с тобой". Мори продолжает свои ритуалы, спокойно и сосредоточенно. Его пальцы тонко распределяют крем по скулам, он вглядывается в своё отражение, выискивая каждую линию, как художник перед последним штрихом. Он спокоен. Собран. Почти неприступен в своей грации. Но долго так не длится. Том подходит ближе, тихо, почти как тень. Он не прерывает молчания — просто наклоняется и аккуратно вцепляется зубами в плечо Мори, легонько, с нажимом, чтобы не повредить, но достаточно, чтобы тот вздрогнул. — Том… — почти простонал Мори, не отрывая взгляда от зеркала. Вместо ответа — ещё один укус, чуть ниже. А следом — руки. Том обхватывает его за ягодицы, сжимает ладонями с наглой, уверенной откровенностью. Мнёт, разминает, будто тестирует упругость, будто вальяжно развлекается, как кот, лапящий подушку перед тем как улечься. — Ты… — начинает Мори, но не заканчивает, потому что в зеркале видит: Том — самодовольный, улыбающийся, и вот прямо сейчас его взгляд цепляется за отражение на лице Мори. А лицо — ох, лицо! Выражение абсолютного недовольства, надутые губы, нахмуренные брови — словно он не в ванной, а на съёмках модной рекламы, и ассистент испортил кадр. Том хихикает. Глухо, весело, почти по-детски. — Господи, Киса… ты выглядишь так, будто я оскорбил честь твоей семьи и размазал крем не в ту сторону. — Потому что ты врываешься в священный ритуал, — с нажимом выдыхает Мори, вытирая край губ салфеткой. — Я себя в порядок привожу, а ты — грызёшь меня, как булку. — Так ты и есть булка, — Том притворно возмущается, ещё сильнее сжимая его зад. — Сочная, горячая, с хрустящей корочкой. Как не попробовать? — Ты идиот, — Мори закатывает глаза, но в уголке губ зреет ухмылка. — Твой идиот, — Том целует его в шею. — С ложкой крема и зубами. Выбирай, чем продолжим. Мори задерживает взгляд в зеркале, изучая своё отражение, с Томом, прижавшимся сзади, — и вдруг медленно улыбается, по-настоящему. — Сначала я закончу с маской, — мурлычет он. — А потом ты получишь десерт. Если выдержишь. — Вызов принят, — отвечает Том, но руки с бёдер не убирает. Только продолжает тихонько мять, глядя в зеркало на то, как напрягаются и расслабляются мышцы под ладонями. И всё это время — он наслаждается. Его Киса красив до неприличия. Настоящий, надутый, ухоженный, в своей стихии. И полностью, без остатка, его. Мори спокойно стоит у раковины, маска уже лежит на лице ровным, тонким слоем. Он выглядит почти торжественно — как высокородный аристократ в утреннем ритуале красоты, только что вместо шелкового халата на нём — ровным счётом ничего. Он лениво перелистывает этикетку новой сыворотки, чуть щурится: ваниль, витамины E и C, экстракт риса… — состав хороший, обещания смелые. Мори кивает сам себе, аккуратно поворачивая флакон в пальцах, поднося ближе к лицу, чтобы почувствовать аромат. Но в этот момент — чувствует совсем другое. Что-то твёрдое, горячее, упрямое прижимается к его ягодицам сзади, плавно, настойчиво. Слишком явно, чтобы игнорировать. За этим — плотная, тёплая кожа, дыхание, и... — Муррр… — мягкий, глухой звук прямо у уха. Низкий, довольный, нахальный. Мори вздыхает. Без удивления. Без испуга. Только с лёгким раздражением — театральным, преувеличенным, больше ради формы, чем по сути. — Том, — тоном усталой модели с подиума, — у меня засыхает маска. — А у меня, Киса, засыхает терпение, — Том прижимается ближе, руки обвивают его за талию. — Ты стоишь тут весь в ароматах и молекулярных формулах, а я вот тут — весь, как есть. И страдаю. — Страдание — путь к просветлению, — шепчет Мори, не оборачиваясь, продолжая изучать флакон. — Можешь пострадать ещё минут пять. — Минута уже прошла. Оставшиеся четыре я планирую страдать внутри тебя, — мурлычет Том, его голос почти вибрирует от плотного желания, — нежно, по стеночке. Мори едва заметно улыбается — уголком губ, но по глазам в зеркале видно: это его развлекает. — Ты невыносим, — шепчет он, чуть шевеля бёдрами назад, и чувствует, как Том почти стонет ему в шею. — А ты — преступление, — отвечает тот, проводя ладонями по его животу. — Стоишь весь такой холодный, фарфоровый… но я-то знаю, что под этой маской всё пылает. — Пылает, потому что ты пихаешься, как голодный пёс, — фыркает Мори, отставляя пустой флакон и наконец откидываясь назад, к Тому, прижимаясь к груди, позволяя себе немного расслабиться. — Не обожги, Киса. — Не бойся, — Том чуть прикусывает мочку уха. — Я обжигаю только тех, кто этого хочет. Он шепчет, обнимает, водит руками по груди и животу, пока маска засыхает. А Мори — позволяет. Стоит в его кольце, ощущая давление члена сзади, тёплую кожу, дыхание, нежные касания, и… чувствует себя почти так же, как от этой новой сыворотки с ванилью: дорого, спокойно и влюблённо до дрожи. Мори стоит всё так же спокойно — изящно, грациозно, как будто позирует для какой-то эстетской съёмки. Только маска на лице делает его вид почти комичным, если бы не было в этом некоего... очарования. Ледяная мятно-зелёная гладь на скулах и лбу, а под ней — хитро прищуренные глаза. И вдруг он двигается. Медленно, лениво, чуть покачивая бёдрами назад, будто нечаянно усиливая контакт. Но это не случайность — он знает, как именно надавить. И Том это чувствует. Его ладони, лежащие на талии Мори, чуть сжимаются. — Ты играешь с огнём, Киса, — шепчет он в висок. Но Мори не отвечает. Вместо этого его руки плавно, как бы между делом, опускаются вниз, к бёдрам Тома. И с самым невинным видом — пальцы цепляются за край полотенца. Потягивают. Чуть. Осторожно. И ещё. Пока полотенце не соскальзывает с бёдер, не падает вниз на плитку с мягким шлёп. Том замирает. Только бровь чуть поднимается. А Мори, не поворачиваясь, медленно поднимает взгляд в зеркало. И вот она — эта моська. С налётом наглости, с самодовольной ухмылкой, с поддразнивающим сиянием в глазах. Прямо под идеально подсохшей маской, отчего выглядит он ещё более дерзко. Как будто кот, который уронил вазу, посмотрел на тебя и сказал: "А чё ты мне сделаешь?" Том закусывает губу от смеха и желания сразу. — Ты серьёзно? — хрипло спрашивает он, глядя на его отражение. Мори медленно кивает. Даже не оборачивается. — Я просто… хочу проверить, насколько хорошо ты умеешь страдать. Пока у меня маска на лице. Я ж заботливый, да? И прижимается плотнее — чуть пошевелив попкой, уже не играя в невинность. Том выдыхает сквозь зубы, вскидывая брови. — Киса… ты же знаешь, что потом тебе мало не покажется. — Знаю, — мурлычет Мори, не скрывая, как горд собой. — Вот в этом-то и весь план. Мори будто нарочно тянет время. Он медленно наклоняется вперёд, будто просто хочет рассмотреть, не поползла ли маска по щеке. Опирается ладонями о край раковины, выравнивает изгиб плеч… и этим движением ещё сильнее прижимается к Тому. Прямая линия спины, плавно выгнутая поясница, задница, преднамеренно подчёркнутая этим наклоном — и Том видит всё. И в отражении, и в реальности. Видит, чувствует, и это слишком. Он хрипло втягивает воздух, и из горла вырывается тихое, глухое рычание — почти звериное, едва слышное, но насыщенное таким голодом, что у Мори по спине пробегает дрожь. — Ты совсем не хочешь, чтобы я был сдержанным, да? — цедит Том сквозь зубы, подаваясь ближе, прижимаясь всем телом. Его рука скользит по бедру Мори, потом резко сжимает — так, чтобы почувствовать всю упругость под пальцами, чтобы тот тоже ощутил, как быстро терпение сгорает. Пальцы оставляют вмятину, но не жестоко — с тем напряжением, что ещё держится на грани. Мори мурлычет, не выпрямляясь, а наоборот — слегка покачивает бёдрами назад, будто сам себя подталкивает, подначивает. — Я просто маску поправляю… — с притворной невинностью бормочет он, всё ещё склонившись. — Не виноват, что ты всё сразу в похоть превращаешь. Том усмехается — темно, низко, с хрипотцой. Его ладонь теперь ложится на поясницу Мори, второй рукой он медленно проводит вдоль линии спины, чуть царапая ногтями. — Тогда ты точно не будешь против, если я помогу тебе… поправить. И в этом голосе — уже не вопрос. А предупреждение. В одно мгновение, чуть напряжённо, Том протискивает свой член между его бёдер — медленно, почти лениво, но с тем намерением, в котором нет места сомнениям. Не входит, нет — просто укладывает его между напряжённых, гладких, тёплых бёдер Мори. Чтобы тот почувствовал. Чтобы знал, что всё — на грани. Мори дёргается еле заметно, но не отстраняется. Только чуть сильнее сжимает бёдра, запирая горячий, пульсирующий ствол в ловушке своей кожи. Глубокий, приглушённый выдох срывается у него с губ — но он всё ещё держит вид, всё ещё изображает безмятежность. — Том, — говорит он с нажимом, не оборачиваясь. — Я же сказал: маска сохнет. — Вот и отлично, — рычит Том, чуть двигаясь, так, чтобы член скользнул между бёдер вверх, едва-едва касаясь той чувствительной кожи, где начинается внутренний изгиб. — Пока она сохнет — я напоминаю тебе, кто тут страдалец. Он не двигается резко — наоборот, сдержанно, с той наглой хищной плавностью, от которой у Мори подкашиваются ноги. Член скользит медленно, с ласковым нажимом, снова и снова проходя путь от внутренней стороны бёдер вверх и вниз — то чуть прижимаясь, то отступая. Почти как мокрый язык, почти как обещание. — Ты ведёшь себя, как кот, который царапает дверь, пока его не впустят, — шепчет Мори, всё так же стоя, опираясь о раковину, маска подсыхает на лице, глаза полузакрыты. — Терпел бы уже, если уж вызов принял. — Я терплю, — Том сжимает его бёдра чуть крепче, двигая тазом с нарастающей ленцой, будто проглаживает между ними. — Просто… напоминая. Что как только эта зелёная мятная твоя броня спадёт — я возьму тебя, Мори. Не торопясь. Но без шанса сбежать. Мори усмехается — ухмылкой волчонка, но плечи его слегка дрожат, дыхание участилось, и бедро машинально двинулось назад — ближе к нему. Он не отвечает. Но бёдра говорят сами. И Том это слышит. Он не входит. Пока. Но зарывается лицом в его шею, шепчет: — Когда маска спадёт, ты станешь совсем мой. Без слоёв. Без фильтров. Я всё сотру. Аккуратно. Губами. Зубами. И с каждым движением между его ногами — это обещание становится всё реальнее. Мори правда понимает, что он не шутит — потому что ощущает: головка скользит ниже, ствол ложится плотнее, и вот уже проходит между складок, нагло, горячо, с лёгким нажимом. Мягкое трение будоражит, чуть раздвигает — и кончик на секунду прикасается к самому чувствительному, к клитору. Мори вскидывает голову, как от тока. Глаза в зеркале чуть расширяются — и в них вспыхивает не притворное раздражение, а чистое, живое возбуждение. Настоящее. — Том... — шепчет он, но голос дрожит, не от угрозы — от накатывающей волны, от той тонкой, точечной ласки, которая пробирает до костей. — Я серьёзно… маска… — Я тоже серьёзно, — хрипло, прямо в ухо. — И ты это понял. Теперь стой и чувствуй. Он двигается снова — чуть вперёд, чуть назад, обтекая складки, едва касаясь входа, снова проходя по клитору. Не входит. Дразнит. Давит. Чуть сильнее. Чуть грубее. Но всё ещё на той грани, где можно сказать: "Я просто рядом". Только тело не врёт — Мори уже с трудом дышит ровно, спина выгибается на автомате, а пальцы на краю раковины белеют от напряжения. — Том, чёрт, — выдыхает он, но не отодвигается. Наоборот — чуть подаётся назад. И сразу чувствует, как головка снова проходит по складкам, чуть цепляет клитор, чуть замирает у входа, горячо пульсируя. — Ты хотел страдания, — шепчет Мори, уже срываясь, — вот оно. — Нет, — шепчет Том. — Это только начало. И двигается снова, чуть сильнее, чуть дольше задерживаясь на каждом касании. Чтобы Мори знал: маска высыхает, а вот он сам — наоборот. Время идёт — медленно, натянуто, будто растянуто между их телами, дыханиями, прикосновениями. Мори держится. Он стоит, выгнув спину, бёдра прижаты к Тому, между ног скользит горячий, упрямый ствол — и каждое движение сводит с ума. Но он терпит. Потому что знает: нужно смыть маску. Иначе кожа будет в шоке, а он — этого не прощает даже себе. С дрожью в коленях он, наконец, выпрямляется. Медленно. Словно выплывает из транса. Протягивает руку, включает воду, берёт тёплое полотенце. Осторожно прикладывает его к лицу, прижимает, дышит через ткань. Глубоко. Как будто ничего не происходит. Том не двигается. Не отходит. Стоит за ним, плотно прижавшись, его член всё ещё между бёдер Мори, но теперь не двигается — просто пульсирует, напоминает о себе. Они оба молчат, пока Мори медленно смывает маску. Аккуратно. Как и всегда. Словно мир не рушится, словно всё под контролем. Он убирает полотенце, глядит на себя в зеркало. Кожа гладкая, чистая, румяная. Глаза блестят, дыхание сбито, а губы… губы так и просятся быть укушенными. И в следующую секунду — Том двигается. Резко, как хищник, уставший ждать. Он прижимается плотнее, руки ложатся на живот Мори, скользят вниз, и бедра подаются вперёд. Член снова скользит между складок, на этот раз с нажимом, с явным намерением. Мори вскидывает голову, выдыхает — уже не сдерживаясь. — Ты обещал… дождаться. — Я ждал, — голос Тома низкий, обволакивающий. — Пока ты не станешь идеальным. Теперь ты — совершенство. И я не могу больше… Он снова проводит головкой по клитору, медленно, с тягучим давлением, от которого Мори почти теряет равновесие. Пальцы на краю раковины сжимаются. — Ещё немного — и я… — Ещё немного, и ты сорвёшься, — Том целует его в шею, облизывает, прикусывает. — И я сорвусь вместе с тобой. Мори зажмуривает глаза, бёдра подаются назад — требовательно, точно. И в этом нет ни игры, ни притворства. Он хочет. Сейчас. Так, как есть. И Том это чувствует. Он двигается снова — твёрже, наглее. Он не просит разрешения. Потому что оно уже дано. Том больше не ждёт. Всё напряжение, копившееся в нём — в каждом тяжёлом вдохе, в сдержанных движениях, в пульсации между их телами — наконец вырывается наружу. Он сжимает Мори за бёдра, резко, крепко, удерживая на месте, и в один чёткий, уверенный толчок — входит. Резко. Глубоко. Полностью. Мори почти кричит — не от боли, от того, как внезапно всё оказывается слишком. Слишком горячо. Слишком плотно. Слишком внутри. Его тело вздрагивает, выгибается, бедра дрожат. Он вжимается в край раковины, пальцы будто впиваются в керамику, голова откидывается назад — прямо на плечо Тому. — Блядь… — срывается с его губ, сорванным, охрипшим шепотом. А Том уже не отпускает. Он в нём — целиком, до последнего сантиметра. Его дыхание сбивается, лоб прижимается к шее Мори, а руки продолжают держать, фиксировать, будто боится потерять даже на миг. — Вот так… — выдыхает он, чуть двигаясь в нём, проверяя, как плотно его принимает тело. — Вот он ты, Киса… целиком мой. И с этими словами — толчок. Ещё. Медленно выходит и входит снова, глубоко, с нарастающим нажимом, и с каждым движением Мори с трудом удерживается на ногах, дыхание сбивается, губы полуоткрыты, глаза закрыты. Он чувствует всё — каждую деталь, каждую черту, каждый изгиб внутри. А Том… Том будто теряет себя в этом — в его тепле, в его отдаче, в этом моменте, где уже нет игры, нет слов. Только движения. Только звук их дыхания. Только плоть к плоти. Мори сдавленно стонет и медленно подаётся вперёд, опираясь руками о раковину и плитку. Холодная, гладкая поверхность под ладонями контрастирует с тем, что происходит у него внутри — горячо, резко, почти невыносимо сладко. Он выгибается — красиво, намеренно, как будто подставляет себя под каждый толчок. Спина изгибом уходит вниз, ягодицы плотно прижимаются к Томy, и это только сильнее сводит того с ума. Том двигается — уже ритмично, с силой, с той сдержанной яростью, которая с каждым толчком рвёт самообладание на клочья. Он будто вбивается глубже с каждым разом, каждый его вход — как удар сердца, глухой, уверенный, без остатка. Одной рукой он продолжает держать Мори за талию, а второй — медленно скользит вверх по спине. Поглаживает. Мягко. Почти ласково. Пальцы проходят вдоль позвоночника, касаются лопаток, потом выше, к шее… и ещё выше. Плавно, настойчиво, как будто считывает каждый изгиб, каждое напряжение под кожей. И когда достигает затылка — сжимает волосы. Не резко. Но властно. Уверенно. Словно ставит точку. Мори замирает, дыхание рвётся. Он ощущает, как пальцы вплетаются в пряди, как лёгкое натяжение тянет голову назад — не больно, но достаточно, чтобы по позвоночнику пронеслась дрожь. — Вот так… — шепчет Том, наклоняясь ближе, почти касаясь губами его уха. — Выгнись, Киса. Я хочу видеть, как ты разваливаешься красиво. И снова входит — резко, до конца, будто подчёркивая каждое слово телом. Том держит Мори крепко, властно, но в этой власти нет жестокости — только желание раствориться в нём полностью, затопить, заполнить, оставить след в каждом миллиметре тела. Он двигается в нём с тяжёлым ритмом, уверенным и глубоким, и с каждым толчком Мори всё сильнее прогибается, отзывается телом, будто вылеплен под эти движения, будто создан, чтобы их выдерживать. Рука Тома, сжимающая волосы, чуть тянет голову назад — не жёстко, а так, чтобы Мори чувствовал его дыхание у уха, слышал каждое выдохнутое слово, каждый низкий, срывающийся звук, который почти мурлычет, почти рычит. — Посмотри на себя, — шепчет Том, глядя в зеркало. — Ты только что был весь из себя гордый, неприступный, холодный. А теперь… посмотри, как ты дрожишь, как выгибаешься. Всё ради того, чтобы я не останавливался, да? Мори открывает глаза, взгляд цепляется за собственное отражение — раскрасневшееся лицо, распухшие губы, сбившееся дыхание, волосы, потянутое назад… и выражение на лице, в котором всё сказано без слов. Сдача. Желание. Полное растворение в том, что с ним делают. И в этот момент Том отпускает его волосы и медленно, со знанием дела, скользит рукой вниз. Проходит мимо шеи, груди, по животу — и пальцы замирают между ног. Между толчками, между влажной кожей и судорожным дыханием — он находит клитор. И касается. Мягко. Круговым движением. Подушечкой пальца. Мори почти вскрикивает, спотыкаясь на вдохе, руки сжимаются на краю раковины так, что побелели костяшки. Он не в силах даже выругаться — только короткий, прерывистый стон срывается с его губ. — Вот он ты, — выдыхает Том, ускоряя толчки, одновременно не отрываясь пальцами от клитора. — Такой чувствительный, такой податливый. И весь мой. Снаружи, внутри… везде. Пальцы продолжают ласкать — уверенно, точно, зная каждую его реакцию, каждый угол чувствительности. Он трёт, давит, скользит, то нежно, то чуть грубее, синхронизируя движения руки с ритмом бёдер. Мори уже не сдерживает стонов — он стонет в голос, приглушённо, хрипло, его тело трясёт от напряжения, от близости. Он то откидывает голову назад, то прижимается лбом к зеркалу, тяжело дышит, и каждым движением будто умоляет — ещё, не останавливайся, добей. — Том… я не… — голос срывается, он едва стоит на ногах. — Ты можешь, — Том нежно целует его в плечо, но движения не замедляет. — Ты справишься. И сорвёшься красиво, как всегда. Он вжимается глубже, прижимает его к себе, будто хочет растворить между собой и кафелем. А пальцы — уже не про дразнить. Уже про добить. — Сейчас, Киса… я хочу, чтобы ты кончил у зеркала. Чтобы видел себя — весь вот такой. Расплавленный, потрясённый… настоящий. И он продолжает — без пощады, но с любовью. Как с искусством. Как с чем-то драгоценным. Потому что именно таким он и видит Мори — шедевром, доведённым до экстаза. Том не торопится. Он мучает, дразнит, сводит с ума. Каждое движение внутри — медленное, глубокое, выверенное, но с той преднамеренной тягучестью, от которой Мори уже трясёт. А пальцы между его ног продолжают своё — дразнят клитор, кругами, нажимами, едва заметными вибрациями, будто с точной издевкой на грани. Мори больше не контролирует себя. Из его горла вырываются всхлипы — рваные, жалобные, как у зверька, загнанного в угол удовольствием. Он будто мечется между желанием сбежать от перегруза и необходимостью раствориться в нём до конца. А Том только наклоняется ближе и шепчет: — Ты слышишь себя? Слышишь, как сладко ты скулишь? Ты уже там. Почти. И в этот момент он давит чуть сильнее — пальцами на клитор, бёдрами внутрь — и всё, что держало Мори в равновесии, рвётся. Его ноги подгибаются, пальцы соскальзывают с плитки, голова откидывается, и… Громкий, надрывный стон вырывается из его груди. Пронзительный, сорванный, мокрый. Он кончает — мощно, ярко, с полным захлёстом, дрожит, судорожно сжимается, и из него вырывается сквирт, всплеском, пульсацией, как будто тело больше не в состоянии держать в себе всё это напряжение. Том чувствует, как Мори сжимается вокруг него, пульсирует, обволакивает — и на долю секунды выходит. Мори чуть оседает, не в силах дышать, подрагивает всем телом, будто на грани отключки. Но у него даже нет времени прийти в себя — потому что Том сразу, жадно, с яростью желания, входит снова. Целиком. До конца. Одним мощным толчком. И это срывает крышу Мори полностью. Он кричит — не стоном, не выдохом, а громким, пронзительным звуком удовольствия, похожим на плач, на смех, на всё сразу. Его тело снова содрогается, грудь судорожно поднимается, пальцы не могут зацепиться ни за что. — Т-о-м… — вырывается у него между стонами, но это не просьба, не мольба. Это признание. В том, что он сломлен, разорван на части, захвачен до последней капли. А Том обнимает его — плотно, крепко, продолжает двигаться, хоть и медленнее, потому что ощущает, в каком он состоянии. Его голос — хриплый, надломленный, почти благоговеющий: — Боже, Киса… ты просто волна. Стихия. Я сгораю в тебе. И он не останавливается. Потому что знает: в такие моменты Мори не хочет быть пощажённым. Он хочет быть — любимым до предела. Мори дрожит. Не просто телом — всем существом. Колени подгибаются, живот сотрясается от рывков дыхания, пальцы соскальзывают с кромки раковины, и ему остаётся только вцепиться в плитку, словно в последнюю точку опоры. Лицо раскрасневшее, губы влажные, раскрытые, а глаза… глаза полны тумана. Слёзы на ресницах — не от боли, от перегруза. От удовольствия, которое перешло за грань терпимого. А Том… Том внутри. Снова. Плотно, глубоко, по самой кромке возможного. Его бёдра двигаются с натиском, но уже не тем рваным, голодным ритмом, а с тем особым, чувственным давлением, будто он вбивается в сердце, в душу, в каждый изгиб. Он чувствует, как влажно внутри, как горячо, как скользко, как легко его принимает Мори, несмотря на весь надлом. А Мори только тихо постанывает, уже без слов, только звуками, от которых у Тома стон застревает в груди. — Ты чувствуешь? — шепчет он, скользя ладонью вверх по животу Мори. — Как ты открытый сейчас… как ты звенишь подо мной. Мори отвечает только глухим всхлипом, его тело дёргается в ритме толчков, но он не уходит, не пытается остановить. Он сдаётся снова — по-новому. Уже пустой, уже вытянутый до предела, но всё ещё готовый. И Том это чувствует. Чувствует, как он до конца его. Как он не просто внутри, а частью. Как всё, что Мори сейчас — это абсолютное "возьми меня, я твой". Он наклоняется, обхватывает Мори за талию и грудь, прижимает к себе, выпрямляя их обоих. Его губы находят шею — целуют, кусают, дышат. А бёдра продолжают работать — медленно, жадно, выверенно, словно он хочет, чтобы каждый сантиметр их слияния остался в памяти кожи. — Ты… идеальный, — шепчет Том, почти в ухо, пока его рука снова скользит вниз, туда, где клитор всё ещё пульсирует. — Но я хочу, чтобы ты сломался ещё раз. Ради меня. Мори едва слышно выдыхает — коротко, прерывисто, почти с рыданием. — Ты… чудовище, — выдавливает он, голос хриплый, захлебнувшийся, и откидывается к нему спиной. — Твоё чудовище, — Том касается пальцами пульсирующей точки. — И я не отпущу, пока ты не разольёшься подо мной ещё раз. Он начинает двигаться чуть быстрее, чуть резче. Пальцы на клиторе снова действуют — не нежно теперь, а с нарастающим нажимом, зная, что тело Мори уже на грани. Он чувствует, как снова начинает сжиматься вокруг него, как будто внутри поднимается вторая волна. — Киса, — выдыхает Том, — давай. Дай мне это. Покажи, как ты умеешь. Для меня. И он не отпускает. Пока в теле Мори снова не срывается судорога. Пока тот не срывается в голос — на крик, на слёзы, на дрожь, когда вторая кульминация разносит его по кусочкам, заставляя сдавленно выть, выгибаться и снова залить себя, его, пол, всё вокруг — сквиртом, как из центра бури. Бессильно, хаотично, без стыда. А Том ловит его — весь. И вжимается так, будто это их последний раз. Мори больше не держится. Он растворён в своём теле, в ощущениях, в Томе — совершенно, бесповоротно. Судороги отступают, но дрожь не уходит. Он всё ещё в той самой позе, прижат к груди Тома, колени подгибаются, грудь судорожно вздымается, а из горла вырываются рваные, почти бессмысленные звуки — всхлипы, стоны, вздохи, которые он уже не может сдерживать. Том держит его крепко. Руками обнимает за грудь и живот, прижимает к себе всем телом, будто собирает из дрожащих обломков. Но не выходит. Он всё ещё внутри. Он замирает — чтобы дать Мори пару секунд передышки, но чувствует, как тот всё равно подрагивает, как будто от любого движения его снова сорвёт. — Мой, — шепчет он, облизав мочку уха. — Ты чувствуешь, да? Как хорошо ты меня впустил. Как ты меня держишь. Ты создан для этого. Мори не отвечает. Не может. Только выдыхает — долгий, сорванный стон, как подтверждение. Его рука соскальзывает с раковины и беспомощно виснет, а другая сжимается в кулак на плитке. Он словно перегорел изнутри. Слишком много. Слишком ярко. Слишком… правильно. Но именно в этом — всё, что им нужно. Том чуть шевелится внутри — осторожно, проверяя, насколько Мори вообще способен ещё выдерживать. И в тот же миг чувствует, как тот судорожно сжимается. Не убегает. Не отталкивает. Принимает. Снова. — Киса, — выдыхает он, прикладывая ладонь к его груди, чувствуя бешеное сердце под кожей. — Ты даже когда сломан — самый красивый. Медленно, почти ласково он снова начинает двигаться. Не в темпе ярости — теперь в темпе желания остаться. Прожить. Стереть память о всём мире, кроме них двоих. Каждое движение теперь — как вздох. Как извинение за всё, как благодарность. Он входит и выходит, чувствуя, как тело Мори откликается на автомате — в муках, в послевкусии, в полном подчинении. Он целует его в шею, в плечо, в щеку — где только может дотянуться. Гладит его живот, скользит пальцами по рёбрам, обнимает сильнее. Мори едва жив — но не от боли, от переполненности. Он тает, растворяясь в этих ласках, в этом новом, тихом темпе, и чуть слышно выдыхает: — Не останавливайся… И Том не останавливается. Потому что теперь это не про секс. Это про всё. Про то, как двое сходят с ума в друг друге, сгорают, падают и всё равно держатся — вот так, в этом круге тел, пота, дыхания, любви и безумия. Том чувствует, как Мори тяжело дышит, весь тёплый, влажный, откровенно уставший — но не отказывается, не уходит. Он сдается, но в этом нет слабости. Есть доверие. Полное, без остатка. И Том не может, не хочет остановиться. Напротив — в нём вспыхивает что-то ещё более дикое, инстинктивное, нежное и жадное одновременно. Он наклоняется ближе, шепчет в ухо: — Дай мне ещё. Я хочу тебя… глубже. И Мори, будто на автомате, тихо кивает. Он не спрашивает, что, не боится, не торгуется. Он просто готов. И этого достаточно. Том аккуратно выходит из него — медленно, с таким трепетом, будто из драгоценного сосуда. И тут же меняет угол. Он опускается ниже, прижимаясь телом к его спине, и крепкими руками захватывает одну из его ног, сгибает её в колене и аккуратно поднимает вверх, опирая на край ванной или подставки, что оказывается рядом. Колено Мори прижато раковине, бедро раскрыто — а в этом положении его тело раскрывается по-другому: глубже, уязвимее. Другую ладонь Том кладёт на талию, потом выше — между лопаток, мягко, но твёрдо, и, надавив, укладывает Мори грудью на плитку. Холодная поверхность резко контрастирует с горячей кожей, заставляя того всхлипнуть. Он вытягивает руки вперёд, прижимается щекой к кафелю, а колено, удерживаемое Томом, остаётся приподнятым, выставляя его полностью. Том замирает на секунду, разглядывая его — выгнутую линию спины, влажные волосы, кожу, покрытую мурашками, и приоткрытые губы, на которых дрожит новый стон. Он дышит в него — горячо, тяжело, почти срываясь, и медленно… входит. На этот раз угол совсем другой. Он входит глубже. Настолько, что у Мори вырывается стон, почти с хрипом, из самой груди. Его тело отзывается сразу — судорожно, резко, но не отторгая, наоборот — впуская, принимая, заливаясь новой волной. Том замирает в нём на миг, стиснув зубы, чтобы не сорваться, а потом начинает двигаться. Сначала медленно, чтобы Мори привык. Но уже в этом движении есть нечто опасное — нарастающее, как буря. Он толкается глубоко, угол точно выверен, и каждый вход отзывается в теле Мори вибрацией до груди, до живота, до шеи. До самого нутра. Он сжимает его бедро под коленом крепче, удерживая ногу, не давая соскользнуть, и ускоряется. С каждым толчком бедра бьются в раскрытое, натянутое тело — звук смачный, влажный, глухой, а стоны Мори с каждым разом становятся всё выше, всё срывающееся. — Вот так, Киса… — рычит Том, срываясь, — ты даже не представляешь, как глубоко я в тебе. Как ты меня держишь. Как вкусно ты стонешь. И он не щадит. Не грубо — но целиком. Каждое движение как удары сердца — глубокие, наполненные, ритмичные, с пульсацией желания в каждом. Он гладит Мори по спине, по боку, целует между лопаток, шепчет неразборчиво, и всё это — с одной рукой, всё ещё держащей его за ногу, как будто фиксирует, не давая сбежать. Мори стонет — громко, звонко, почти срываясь на всхлипы. Он весь раскрыт, весь — отдан. Его трясёт, он теряет ориентацию в пространстве, слышит только удары, дыхание, и то, как Том шепчет: — Я здесь. Я с тобой. И не отпущу. Пока ты не растворишься в этом полностью. Том двигается — глубоко, уверенно, но с той безумной, звериной одержимостью, что бывает только тогда, когда желания больше, чем тела, больше, чем слов. Он входит так, будто хочет вжиться в Мори, стереть грань между ними, слиться, остаться внутри навсегда. Мори уже не стонет — он кричит. И не от боли. От насыщенности. От того, что каждое движение проходит сквозь него, как ток, заставляя выгибаться, дрожать, снова судорожно хвататься за плитку. Его пальцы едва цепляются, грудь прижата к холодному кафелю, но тело пылает. Он не знает, где заканчивается он, и начинается Том. Он просто в нём. До конца. — Т-т... Том… я… — всхлипывает он, язык заплетается, голос захлёбывается. — Ещё… я не могу… но надо… надо… Он не знает, что говорит. Не понимает. Только просит. Сам не зная чего: пощады или добить. И Том, сдавленно выдохнув, наклоняется над ним, прижимается к его спине, продолжая двигаться с той силой и точностью, от которой уже нет спасения. — Тише, — шепчет он, почти ласково, его голос хриплый, сорванный, но нежный. — Не думай. Просто чувствуй. Я всё делаю за нас обоих. Ммм? И рукой, всё ещё удерживающей ногу, он чуть сильнее тянет её выше, раскрывая бедро, чтобы войти ещё… глубже. И входит. До предела. Толчок — такой, что Мори почти теряет сознание. Воздуха не хватает, голос рвётся на визг, и он чувствует — вот оно. Его тело снова поднимается к грани, хотя казалось, она уже давно была пройдена. Но нет. Том достаёт до самых потаённых, болезненно-сладких точек, до тех глубин, которые откликаются новым оргазмом — диким, неконтролируемым, с трясущимися ногами, с рыданиями, с очередной волной сквирта, будто тело снова отказывается всё это держать в себе. Том глухо выдыхает в его плечо: — Вот так… да, Киса… снова. Боже, ты делаешь это как никто. Он вырывается из Мори лишь на секунду — только чтобы развернуть его бедро, опустить ногу, а сам — навалиться сверху, всем телом, плотным, горячим, словно домкрат. И входит снова. С толчком. С рёвом. Так, что у Мори только остаётся — закричать. Том начинает добивать. Прямо, жёстко, с короткими, точными ударами, пока Мори снова не сжимается в истерике оргазма, потерянный, мокрый, без слов, только с хрипами и слезами. И в этот момент Том, наконец, позволяет себе отпустить. Он сжимается, вжимается, срывается в собственном финале — с рёвом, с укусом в плечо, с сильным, горячим толчком, который будто прожигает их обоих. Его руки замирают на бёдрах Мори, ногти впиваются в кожу, тело дрожит, а внутри всё выливается, глубоко, горячо, — туда, где Мори ещё пульсирует от последнего спазма. Они остаются так — сплетённые, мокрые, тяжело дышащие, будто вынырнули из шторма. И в этой тишине, прерывистой, наполненной дыханием и звоном крови в ушах, Том шепчет, касаясь губами его уха: — Я тебя, Киса… я весь твой. До конца. Мори лежит, прижатый грудью к плитке, будто всё его тело растеклось и стало частью этой влажной, холодной поверхности. Он не может пошевелиться. Ни пальцем, ни ресницей. Всё — ноет, пульсирует, отзывается. Всё натянуто до предела и одновременно обмякло, как будто больше не принадлежит ему. Только дыхание — тяжёлое, хриплое, неровное — доказывает, что он ещё здесь, ещё жив, пусть и кажется, будто он сгорел дотла. А Том… Том всё ещё в нём. Сильно, глубоко, по-настоящему. Он не двигается — просто держит. Обнял за талию, положил лоб на его спину и дышит — глухо, тяжело, низко, грудью и животом, как зверь, только что вырвавший сердце из добычи, но вместо дикого восторга ощущающий необъятную нежность. Он поглаживает Мори по боку, по животу, по влажной коже, и в этих прикосновениях уже нет ни одержимости, ни голода. Только благодарность. Восхищение. И невыносимо нежное "ты мой". — Скажи что-нибудь, — шепчет Том, касаясь губами его лопатки. — Или я начну думать, что расплавил тебя совсем. Мори шевелится. Чуть. Лицо всё ещё у плитки, но он тяжело выдыхает, хрипло, чуть дрожащим голосом: — ...ты извращённый... великолепный ублюдок. И даже не видно его лица, но по тону ясно: он улыбается. Едва, уголком губ, но искренне. В этом голосе — разбитость, удовлетворение, и даже некая гордость. Он выжил. Он сгорел, но выжил. И победил по-своему, потому что именно его так добивались, так жаждали, так держали. Том смеётся — низко, глухо, совсем по-доброму. Его пальцы продолжают скользить по пояснице Мори, отыскивая каждую дрожащую мышцу, каждое пятно возбуждения, каждую едва ощутимую судорогу. Он целует его между лопаток, снова и снова, шепча: — Ты даже не представляешь, как ты выглядел. Как ты звучал. Я… Я не знал, что можно быть настолько… Он замолкает, потому что слов не хватает. Потому что "красивый" — не то. "Сладкий" — слишком примитивно. "Совершенный" — не покроет даже половины. А Мори поворачивает голову на бок, прижимаясь щекой к прохладной плитке, и еле слышно говорит: — Я знаю. Я видел себя. В зеркале. Он хрипит, почти смеётся, а потом добавляет, чуть тише, по-настоящему: — И я видел, как ты на меня смотришь. Этого достаточно. Том замирает. Внутри что-то мягко рушится, оседает. Его грудь сжимается, как будто от слишком яркого света, и он медленно выходит из Мори, осторожно, как будто боится повредить то, что только что так нежно обнимал. Он аккуратно опускает приподнятую ногу Мори, проводит ладонью по бедру, массируя напряжённые мышцы, и тут же, не отрываясь, прижимается к нему сзади — грудью, животом, всем телом. Он обнимает его, обволакивает собой, как тёплым покрывалом, укрывает от всех звуков, от всех слов, от последствий. — Хватит лежать на плитке, — шепчет он. — Я отнесу тебя. Тебе нужен плед. И чай. И шоколад. И, наверное, переливание души. Мори фыркает, но не сопротивляется, когда Том осторожно берёт его на руки. Он вяло обвивает его шею руками, прижимаясь лбом к плечу, и бормочет: — Только плед. И лежать. Всё остальное — завтра. — Как прикажешь, Ваше разваленное Величество, — с мягкой усмешкой отвечает Том и выходит из ванной, держа его крепко, как самое ценное. Как хрупкое, раскалённое золото, которое доверили только ему. И в этом молчании между ними, в этом послелунном тепле, что медленно оседает на кожу — уже не просто страсть. А нечто куда большее. Покой. Слияние. Дом. Том несёт его бережно — с той осторожной сосредоточенностью, с какой переносят самое драгоценное, уже зная: любой лишний шаг может стать последним гвоздём в и без того трепещущем теле. Мори молчит. Он полуспит на плече Тома, всё ещё тяжело дыша, обнимая его одной рукой, а другой просто слабо сжимая край его домашной футболки, будто якорясь на нём, единственном тёплом и устойчивом в этом поплавившемся мире. На каждый шаг Том ощущает, как Мори чуть подрагивает — не от холода, не от страха, а от послевкусия, которое ещё гулко отзывается в мышцах и коже. Он заходит в спальню — мягкий свет ночника, приглушённая тень занавесок, кровать со скомканным пледом. Лёгкий запах лаванды от их ароматизатора в углу. Всё спокойно. Уютно. Почти как сказка после шторма. — Вот так, Киса, — шепчет Том, опуская его на простыни, — дыши. Я рядом. Мори чуть шевелит пальцами, словно даёт понять, что слышит. Но не говорит — дыхание всё ещё ломкое, упрямо неровное. Он ложится на бок, поджав одну ногу, закинув руку под щёку, и закрывает глаза, позволяя себе, наконец, просто быть. Не красивым. Не собранным. Не сильным. Просто собой. А Том, уже чувствуя, как нарастает послесексуальное тепло и вялость, всё равно выпрямляется, разворачивается — и уходит. Не потому что хочет, а потому что должен. Потому что знает: Мори сейчас не нужен душ. Он просто не выдержит его. А вот тёплое, влажное полотенце — то самое, которое успеет согреться в руках — спасение. Он идёт обратно в ванную, подхватывает чистое махровое полотенце, смачивает его под тёплой струёй, отжимает и на секунду прислоняет к своему лицу, чувствуя пар и остаточный запах ванили, скользнувший с кожи Мори. Улыбается. Усталый. Счастливый. Вернувшись в спальню, он садится рядом на кровать. Тихо, чтобы не вспугнуть. Прикладывает полотенце к внутренней стороне бедра Мори — нежно, аккуратно. Не столько вытирает, сколько промакивает, как будто это не тело, а реликвия. И действительно — после всего, что между ними только что случилось, оно именно таким и стало. Он очищает кожу — от следов сквирта, от слизи, от остатков их дикого слияния. Проходит по животу, между ног, по внутренней поверхности бёдер, под ягодицами. Каждый раз — с тихим, извиняющимся прикосновением, будто боится сделать больно или разрушить то хрупкое спокойствие, которое теперь поселилось на лице Мори. Мори только вздыхает. Иногда чуть шевелится — не чтобы отодвинуться, а чтобы уступить, доверить. А потом, когда Том наконец заканчивает, аккуратно разворачивает его на спину и накидывает поверх мягкий плед, словно накрывает любимого до самого подбородка. — Всё, — шепчет он, склонившись и целуя его в лоб. — Ты чистый. Ты мой. Отдыхай. И замирает рядом, не касаясь, просто смотря — как он лежит, с лёгкими тенями под глазами, с влажными от тепла волосами на лбу, с губами, всё ещё чуть припухшими от поцелуев и стонов. Настоящий. Спокойный. Его. Мори лежит, как будто растворённый в простынях — под пледом, в тепле, в остаточном звуке собственного сердца. Он уже не дрожит, но тело всё ещё покорно тяжести, и даже дыхание выходит медленно, будто боится нарушить покой. Он чувствует, как плед укрывает его, как Том касается лба губами, — и это почему-то больше, чем просто забота. Это как клятва. Как прикосновение к алтарю. Как "я здесь. И не уйду". Мори открывает глаза — не сразу, не резко, а как будто отмеряя силу. Смотрит на него снизу вверх. Том сидит на краю кровати, чуть наклонившись, локти на коленях, голый по пояс, с влажными волосами, с тем мягким, уставшим, но ясным взглядом, от которого внутри сжимается что-то тёплое. — Ты как? — почти шепчет он, касаясь пальцем края пледа у ключицы Мори. Мори не отвечает сразу. Он чуть поворачивает голову, выгибает бровь, и с хриплой, но предельно серьёзной интонацией говорит: — Я больше никогда не позволю тебе делать это перед нанесением маски. Том моргает. Потом тихо смеётся, уткнувшись лбом в своё плечо. Смех лёгкий, хриплый, совсем не насмешливый — будто от облегчения, что Мори снова говорит с собой привычным, острым, упрямым голосом. — Значит, виноват я, да? — усмехается он, протягивая руку, чтобы поправить выбившуюся прядь на виске Мори. — Не ты, который нарочно провоцировал меня бедрами, пока у тебя на лице засыхала ледяная маска? Не ты, который уронил мне полотенце с намерением? Мори делает вид, что задумывается. Медленно моргает. И с самой невинной моськой: — Я просто стоял. Красивая картина. Ты сам захотел её испортить. — Киса, — Том чуть тянет слог, подбираясь ближе, — если ты ещё хоть раз скажешь "я просто стоял", я разложу тебя на части прямо сейчас. Неважно, сколько у тебя масок. Хочешь — буду смывать их языком. Мори фыркает, прикрывая глаза, и чуть натягивает плед до носа. Но губы дрожат от усмешки. — Вот поэтому ты и живёшь со мной, — бормочет он. — Потому что даже в разложенном состоянии я всё ещё — произведение искусства. А ты — мой преданный реставратор. — С волнующей склонностью к вандализму, — улыбается Том, ложась рядом. Он осторожно тянет плед, забираясь под него, обнимая Мори за талию. — Я тебя не испортил? — Почти расплавил. Но, как видишь, я всё ещё саркастичен. Значит, жив, — шепчет Мори и, наконец, прижимается ближе, утыкаясь лбом в его ключицу. Некоторое время они просто лежат — в тишине. Только дыхание, только лёгкий шелест ткани, только биение сердца, которое теперь уже не бешеное, а спокойное, ровное. Насыщенное. Том гладит Мори по спине, вверх-вниз, не спеша, медитативно. А потом вдруг тихо, почти неразборчиво, говорит: — Знаешь… всё, что было сейчас… Это было не просто жарко. Не просто хорошо. Это было будто… мы говорим друг с другом телами. Всё, что я не могу сказать словами, я вложил туда. Мори не отвечает сразу. Он будто вдыхает его слова через кожу, через прикосновения. А потом так же тихо: — Я это понял. Я чувствовал. Я тебе ответил. Всем собой. Они лежат в полумраке, укутанные в тепло и молчание, где нет нужды в объяснениях. Только они. Слишком честные друг перед другом, чтобы прятаться. Слишком близкие, чтобы притворяться. И в этом — их настоящее "мы".