Шанс

«Вы хотите победить ценой жертвы остальных?» Бам. Бам бам бам. Ухмылка на устах почти не читалась — её словно нет, но лишь её обладатель знает, что та просто умело сдерживается за многолетней маской хладнокровности и почти вечным каменным выражением лица. Уши улавливают детали плана, который может сработать, если бы не одно маленькое "но". Бум, бум. Хван Ин Хо, по совместительству несуществующий Ён Иль и ведущий отвратительных игр, уже знает, где и как пройдет восстание против него самого. И он сам будет в нем участвовать. Треск. Эго. Самолюбие. Учавствовать в играх действительно веселее, чем просто наблюдать со стороны, старик-маразматик действительно оказался прав, когда говорил глупые вещи в свои почти-девяносто. Игры не принесут того же удовольствия, если ты будешь лишь наблюдать за ними со стороны. Но вмешаться в ход событий, испытать судьбу самостоятельно, пускай и зная, что бы не случилось, свой народ не даст тебе погибнуть, удивительно завораживающе и нематериально дорого. Лучше любого виски, разлитого по гламурным хрустальным стаканам, лучше любого, самого сладкого и дорогого мёда, заботливо снятого с пасеки на вершинах Чирисана. То самое чувство, которое тяжело сравнить с любым другим, с которым не жалко вернуться в прошлое и попасть в будущее, застрять в настоящем и никогда не выйти из этой временной петли. Остановить огромные часы и заставить весь мир застыть в ожидании, когда же его ведущий наиграется с шахматными фигурами и наконец сделает решающий ход. Поставит мат королю соперника. План казался изумительным. Нет, он таковым и являлся, пускай и был кровавым, почти нечестным. Всё вокруг нечестное, несмотря на правила, на главный закон этого места — равенство. Но даже Ин Хо понимал, что равны все игроки до тех пор, пока за ними не следят випы. Стоит богатеям прибыть на место, как список разрешений колеблется и мелко рвётся, становясь ненужной слепой формальностью — идиотам не объяснишь почему запрет существует. Идиотам не объяснишь, что мир, устроенный на фразе "правила созданы для того, чтобы их нарушать" — жил бы сейчас в полнейшей агонии и анархии, захлёбываясь в вечных слезах отчаяния. Идиотам всегда нужно учить тех, кто всё равно будет выше их самих, перечить диктатору, ставить ставки на любимых лошадок, трятя больше денег на бессмысленный просмотр расчлененки и чужих страданий. Ин Хо всегда тошнило от разъевшихся буржуев, всегда тянуло ближе к уборной пока он их обслуживал, словно проститутка, чтобы выплеснуть всю рвоту с ненавистью наружу и смыть в унитазе. Он часто хотел удушить особо борзого "клиента" и добить самостоятельно того самого... того, кто чуть не надругался над родным младшим братом. Но Ин Хо бы это допустил. Тогда он бы это смог простить, отдавая брата на растерзание мерзкому старику, лишь бы не осквернить собственную рожу, не огорчить лица остальных вип-персон, как и весь оставшийся мир, что будет трубить о ужасных играх в Корее: ведущий Сеульского сезона оказался ужасно ранимым старшим братом. И Ин Хо стыдился этого. Стыдился того, к чему его привела жизнь, когда в попытках исправить всё, он поплатился тем, ради чего старался. Проблемы на работе, клевета по поводу коррупции — кажется, Хван наслышан о том, что в некоторых странах коррупция, хоть и осуждаема, все равно охотно приветствуется даже среди властей — полиция закрывает глаза на сбитого на шоссе человека, если заплатить им считанные гроши, врачи оказывают профессиональное лечение, только если им по-крупному оставить на чай. А некоторые зарабатывают только за счет "бесплатных денег", как официантки в Америке. Деньги — грязная валюта дьявола, на деле данная самим богом ; без неё ты не выживешь, зарабатывай её ценным трудом, попутно проходя краш-тест на человечность. Обретёшь ли ты покой в собственной старости, лёжа в предсмертном благовении, окруженный счастливыми детьми, внуками, правнуками, зная, что за весь этот короткий промежуток прожил честно, никого не трогая, ни разу не покушаясь на чью-то жизнь, чтобы отхватить бо‌льший кусочек пирога? Он и не пытался. Все вокруг встало против, с оскаленными клыками и вытащенными из-за пазухи ножами, навострив лезвие в борьме со своей жертвой — такой беззащитной, хрупкой, совсем похожей на маленького и крохотного ребёнка, со стрижкой под горшок и почти неподходящей смешной внешности и мягкостью характера профессии — полицейский, да не абы какой, а высокопоставленный офицер Сеульского городского полицейского управления. Но с работы выпнули словно случайным нажатием кнопки, стоило начальству узнать о больной жене, о проблемах с деньгами и "словно зажравшимся желанием получать больше, чем уже имеешь", ложно обзывая коррупцией простое желание помочь в беде. Потом забавная кличка "сто тридцать второго номера" на детских играх — так обещал молодой вербовщик, гарантируя, что быстрые и лёгкие деньги будут предоставлены лишь после выполнения шести забавных игр, почти как такджи. По секрету всему свету. Детектива не провести. Лёгкие и быстрые деньги звучат как сыр в готовой мышеловке, как открытая чаша с супом с залитой склянкой мышьяка, как новая финансовая пирамида, которую Хван теперь не в праве остановить, лишь сообщить бывшим коллегам по работе — сплошной развод гуляет по улицам Сеула. Он помнит первую игру как вчера — самое обыкновенное "тише едешь — дальше будешь", что кажется простым даже тогда, когда ты добежал почти до середины поля, а в запасе ещё остается целые четыре минуты. Ветер мягко развевает волосы, теребит словно между невидимыми пальцами пряди, заставляет слегка морщиться от приятной ласки, успокаивая, расслабляя — ты сможешь пережить эту игру и придти первым, наверняка это прибавка к призу, сможешь пережить и остальные игры и так и не "выбыть", ведь достаточно всего-лишь не нарушать правила. Не нарушить их, как ты это сделал за пределами столь чудесного места, оступился, встал не с той ноги, принял чужие деньги, поздно осознав свою ошибку. ... Пока тело в дюйме от тебя не упало на земь, выдавая гортанный стон, выпуская последний воздух из лёгких. Хван Ин Хо — детектив, полицейский с четырнадцатилетним стажем работы, прекрасно обладающий оружием, не раз видевший смерти людей, нередко становлясь и причиной чужих ранений исключительно из целей задержать. И он детально помнит, какого это, ронять молчаливую тушку на пол и слышать выстрелы, понимая, что упавший никогда больше не встанет. Мёртвые не разговаривают. Но в ту же минуту за головой раздалось куча криков — наверное, большинство уже давно перебили, большинство смиренно ожидает своей участи, зная, что ошарашенная толпа сбила их ненарочно, но так гадко и погано, неудачно не вовремя — толкучка в торговых центрах и в очередях оказывались такими цветочками, по сравнению с ягодками, происходящими сейчас. Страх сковывал на каждом шагу. Он все еще был первым, но четко конструировал в голове мысль, противный, неизбежный факт — приз дается не за скорость, не за мастерство, ничуть не за порядковый номер, написанный на зелёных кофточках и полу-белых футболочках. Приз вручат оставшемуся. Выигравшему. Одному единственному, чей череп не раздробила свинцовая пуля и чьё тельце не распласталось безжизненным мясом по поверхности пыльного пола. И было действительно страшно. Он, как и все окружающие — беззащитные котята, которых ведет к речке на утопление старая бабка, маленькие, только что вылупившиеся черепашата, которых одного за другим поедают прожорливые чайки, бездомные дворняги, которых травят мирной на вид колбасой, лишь бы ты не разносил болячек "нормальному населению планеты". И в голове зародилось другое чувство. Злоба. Ярость. Желание отомстить. Поставить точку в споре и оставить последнее слово за собой с теми, кто мешал и мешает помочь жене и еще не родившемуся ребенку. Даже если это означает применение физической силы. Даже если это означает, что с дальнейшим досье он вовек останется безработным, неспособным связать свою жизнь с помощью других — таких же, как и он сам. Он готов был жертвовать всем, что имеет — деньги, работа, собственное эго, достоинство, может даже тело — изуродовать его до последних живых крупиц, придти со сгнившим лицом, сгрызанными руками и сгоревшими ногами, с миллионом переломов, отчего будет казаться, что в конечностях отнюдь не кости, а лишь жалкая пыль от них, костная мука, которую совсем скоро добавят специей в блюда победителей на следующей игре. Сосуд — пластичное желе, переливающееся на солнечном свете кровавыми бликами, а кости лишь помогают массе окончательно не упасть. Ин Хо был готов умереть. Но умереть после того, как поможет единственному человеку, ради которого смысл продолжать игру всё еще есть. «Ки Хун, вы стали... Вы стали тем, кем не смог когда-то стать я» Он пожертвовал всем. Лишился собственного достоинства — убил своих временных друзей по несчастью. Лишился здорового тела — ни одна часть не осталась без шрамов, кровоподтёков и царапин. Потерял человечность — окончательно разочаровался в людях, которые так отчаянно пытались его убить. Но он их опередил. Опередил их всех, встретившись с тем, кого ненавидел всем сердцем. Встретился со спящими свиньями — они бы выкинули его на небесном кальмаре, задавили бы количеством. Они — ебаные тени, которые можно убить лишь ярким источником света. И Ин Хо будет этим светом. Будет путеводителем и созерцателем, вознесет лампу с частичкой солнца над тёмными иллюзиями и навсегда их расстворит. Хрясь. Нож оказался в чужой глотке. Захлёбывающийся звук. Глотание крови, в попытках ухватить заместо неё кислород. Он не может кричать — голосовые связки перерезаны, отчего все еще живое тело лишь издаёт последние вздохи. Ин Хо перешел последнюю черту — убил человека не потому, что этого требовали правила, а потому, что он посчитал это последним выходом. Последней попыткой спастись, исправить положение , выбраться из той лужи, пускай и с кровавыми руками. Поиметь эти игры и поиметь свою совесть во всех позах. Зато спасти.. спасти по правде важного человека... Пути назад нет. Оставь его. Он умрёт так, быстро, уже почти без боли.. Хрясь. Еще удар. Ин Хо мало. Ему этого мало. Ему нужно больше, чем просто убить. Хрясь, хрясь, хрясь. Руки дрогнули, и обычно эмоциональное и жизнерадостное лицо впервые приняло свой каменный облик — проклятье, что будет его приследовать ближайшее десятилетие. Клеймо на всю жизнь, каменность, безжизненность, бесчеловечность. Пути назад нет. Как и шанса на возвращение к жене. Он ее любит, любит больше своей чертовой жизни, готов убивать всех, вонзать нож десятки раз в одно и то же горло, чтобы убедиться, что мученик точно мёртв. От чужой шеи осталось лишь месиво из блевотной каши и пару часов назад допитого вина. Ему нужно больше. Раз пути назад нет. Ему нужна месть. Месть за все пять дней ада. Месть за то, что из-за таких, как они, его лишили всего, что было ему дорого. Отняли деньги. Работу. Жену. Он поможет ей и уйдет. Будет обеспечивать со стороны. Ребёнку не нужен отец-убийца. Ребёнку не нужен монстр. Человек умер. Матрас из белоснежно-белого перекрасился в тёмный алый, смердя вокруг металлом и чем-то пряным. Ин Хо это не нравится. Ин Хо не нравится убивать. Вспоминается работа полицейским: подготовка требовала владение оружием не только для того, чтобы в нужный момент лишь навести дуло на преступника. Некоторые миссии требовали от профессионально подготовленного человека выстрела — не в воздух, не у себя над головой, а в живого и все еще дышащего человека. Естественно, без летального исхода. Но с прорванным пулей куском мяса в колено или голень, разрывая плоть с противным треском и после слушая мгновенные агонные крики. Ин Хо всегда делал это с неприязнью. Но, из-за стажа и умелости, почти каждый день он оказывался в подобных ситуациях. Но совесть так мучает. Игрок 456. Ин Хо смотрел ему в спину, держа оружие на готове и мысленно ухмыляясь — он и сам зашел слишком далеко, что уж говорить о том, что вытворяет сам Сон Ки Хун. Будь он кем-то другим, то Хван бы точно не допустил того, чтобы революция вообще началась. Прервал, застрелил, обезопасил собственную охрану, но не разрешил бы вольность на чужую расточительность. Легче снова предать себя и лишить нечестных участников своей жизни, нежели претерпеть неудачу и подогреть интерес к восстанию в дальнейшем. Но Ки Хун не такой. За ним интересно наблюдать. Две тысячи двадцать первый год. Четыреста пятьдесят шесть игроков. Один подставной. Значит, всего четыреста пятьдесят пять. Сон Ки Хун не был виден влоть до полуфинала и не привлекал никого, даже самого ведущего. Несмотря на статус, он не знал имён и большинства, хоть часть об их личной жизни и прочую информацию, однако с чутким предвкушением следил за действиями каждого, узнавал о любом через движения и поведение. Ки Хун и был таким. Он заметил его на первой игре, но почти не обращал внимания, знал, что человек слаб характером и физической силой. Его ничего не удерживает умереть на первой же игре по откровенной тупости — почувствовать стадный инстинкт и рвануть навстречу выходу за остальными, даже не понимая, что казнят за движения и нарушение правил игры. Но он не побежал. Остался на месте, лишь столкнутый вниз на песчаную поверхность, задыхаясь от давки чужих тел. Испытывая настоящий животный страх. А потом он снова упал. Упал в конце, уже прощаясь с жизнью, пока горло не передавила тонкая ткань и он не начал по-настоящему задыхаться. Его кто-то держит. Держит на нити, отрезающей его от самой жуткой, но быстрой смерти. Быть застреленным... Кажется такое показывали только в блокбастерах. Он не умер на первой игре. Значит умрёт на второй. Джекпот — зонтик, самая сложная фигура. Одно неверное движение рукой, слишком сильная давка иголкой, банальное взрагивание от выстрела позади тебя — следующим точно будешь ты. Ненастоящее солнце слепило чужие глаза, словно люминесцентные лампы в больницах, которые, кажется, вызывают у страдающих лишь большее желание вырезать себе глазницы целиком и полностью. Игры честные, но условия для них специально предоставлены для их сложного прохождения. Хван смотрел внимательно, ожидал, пока печенье треснет под дрожащими ладонями или после очередного сильного дёргания. Может, он умрет из-за недостатка времени? Стекло бокала виски сжалось тут же, стоило увидеть, что тот разгадал другое решение. Движения языком, гораздо более безопасное извлечение снасти. Бокал почти треснул под собственным самолюбием, но каменным спокойствием на лице... Не умер на второй, значит постыдно погибнет со всей своей командой на третьей. Его команда не отличалась особой физической силой. У араба не было одного пальца, к тому же мизинца — казалось бы незначительная потеря, хотя такая маленькая фаланга отвечает за бо‌льшую часть ладони, две женщины и старик.. Иль Нам, старый маразматик, ты не являешься для них оберегом. Выходя на игру ты должен понимать, что ты умираешь в случае проигрыша. Однако тот начал свою тактику. Долго и нудно рассказывал всем свою схему, расставлял в необходимой последовательности и позиции, что-то лепетал про командный дух. Шансов мало, особенно с командой напротив. Канат натянулся. Скрип подошвы о шершавую поверхность.. Кряхтение человеческой глотки и визг зубов, бьющихся друг о дружку. И они победили. Не без страха быть погибшими, но победили. Четвёртая.. Четвёртая игра точно последняя. Он выберет своего дружка в очках и быстро ему проиграет. Двести восемнадцатый умен — не сможет выиграть удачей, сможет выиграть тактикой или обманом. Жаль, что рукоприкладство здесь запрещено. Было бы интересно наблюдать, как его друг изымает чужие шарики не мозгом. И поединок будет неравный. Сан Во точно сможет... О Иль Нам бессмысленно скитается по коридорам, проверяя своего напарника на доброкачественность и человечность. Выслушает ли, заставит ли, может, прийдет к рукобойне, нападет на пожилого человека? Но Ки Хун просто начал обманывать. Первые признаки черствости и эгоизма даже в, казалось, добродушном посланнике Христа. Он победил. Но только лишь потому, что Иль Наму давно нужно было встречать вип-гостей. Не умер на четвёртой.. Пятая будет последняя. Игрок подходит к первому жилету — пропуск к смерти в первых рядах. Он мешается, хватается, но отстраняется. Потом вновь прилипает к ткани, дрожащими коленями заставляя себя уйти вместе с новым элементом одежды. Хван выдыхает под чужие английские рассуждения и смех, обнуляя свою мнимую ставку. "Пас", все поставленные 45 и 6 миллиардов вон ушли на другого победителя. Но резко все меняется, игрок 96 подходит к 456 и шепчет что-то потаённое. А после они меняются накидками. Ох, Сон Ки Хун.. Сам владыка дьявол защищает тебя в своих громадных руках, чтобы помучить после лишь сильнее на самой большой адской сковороде. Даже разбитое стекло почти его не задело, лишь короткая рана на щеке заставляет постоянно расчёсывать ногтями одно и то же место. И тут Хван понял. В последней игре он победит. Не знает как, удачей, силой, умом, может, они уйдут оба, но тот выживет. Божий сукин сын. Лимузин. Банковская карточка лежит в кармане огромным булыжником — самая нелюбимая часть ведущего. Он вспоминает себя, видит полуживого человека, почти ребёнка в почти пятьдесят лет. Но Хвану его не жалко. Он все еще животное, скот, лошадь на бегах. Он не доказал, что лучше других, все еще убийца, который не осознавал своих действий. Был готов убить "во благо", но не ради спасения большинства, а ради спасения собственной шкуры и неизвестного человека, что с большей вероятностью зарезал бы и его, если бы не глубокая рана в бочине. Наверное опрометчивым решением было взрывать мост, чтобы подтолкнуть участников на "добить", а не оставить все на самотек. Но, кажется, приманка умело выполнила свою функцию. Но не на 456 игрока. Не на того, кого он надеялся исключить даже в момент, когда он уже знал, что тот выиграет. Хван не сдался, но потерял интерес. Ки Хун такой же тюфяк. Не представляет угрозы и не возникает в интересе усталого мозга. Он мог предположить дальнейший исход — Сон потратит деньги на больную мать, почувствует свободу и начнет жить "Во все тяжкие", бросаясь на самотек как Джесси Пинкман, а не Уолтер Вайт . Алкоголь, бары, скачки... Снова сольёт все на скачки и впадет в долги? Господи, какой же это будет умопомрачительный сюр. Хотя, кто это его судит? Игра этого года кончилась, значит, оставшиеся двенадцать месяцев до следующей, он вновь будет предоставлен себе и одиночеству — его главной сиреной жизни. Кожаное кресло издает богатый, но неприятный скрип под тяжестью ткани не менее дорогого плаща. Рука без перчатки хватает бокал с виски, кратко взбалтывает, убирая лишние пузырьки пьяного воздуха, и он делает первый глоток. Первый... А как бы поступил сам Ин Хо? Осуждая игрока под номером 456, он совсем не задумывался, что сам бы потратил деньги на лечение жены, а оставшуюся сумму бы не выбросил. Продолжал бы оснащать семейство продовольствием, продолжал бы быть мужчиной и просто быть рядом финансово, даже если его прогнали бы с позором и искали полицейские за многочисленные убийства и возможное сотрудничество с крупной преступной организацией. А ведь они когда-то были его коллегами. Ему было бы плевать, какие это деньги, кровавые или чистые золотые, добытые чистым трудом. Он сделает все, чтобы спасти жену. Всё... Второй.. А каковы шансы, что он сам бы не сошел со своего идеала? Разозлился бы, расстроился или просто опустил руки. Страсть к алкоголю и все деньги отправились бы оснащать богатством бары и пабы. Ин Хо бы почти жил в пьяных заведениях, пока не умер от остановки сердца и чрезмерного количества спирта в желудке, совсем позабыв про то, что семья отвернулась от него, а не он от семьи. А может, жена бы и не узнала откуда деньги, что тогда? Хранить в себе тайну, пока она не доведёт тебя до белого каления и не пригласит унести с собой правду через петлю. Даже без мыла или иной смазки для облегчения собственной смерти. Третий. Каменный ком заставил жидкость залиться не в то горло, рефлексивно заставляя сгорбиться и откашливать жидкость на белоснежный ковер, окрашивая ворс медным оттенком, воняя дорогущим спиртным. Глаза сощурились, глотка горела. Подавился. Но не выпрямлялся он еще очень долго, смотря в пол, словно сквозь все препятствия, засматриваясь в землю, где когда-то возможно гуляли одинокие чайки, ища себе еду, где вода с моря брызгала каплями на землю, заставляя прорастать цветы. Сейчас здесь ничего не растет. Почва провоняла кровью. Четвертого глотка так и не было. Стакан в руке расслабленно разжался, а ладонь провернулась на девяносто градусов, выливая остатки жидкости на пол. Плевать. Кто-нибудь да уберёт. Прячась под кроватью Ён Иль думал, кем же ему стать, чью маску примерить, или остаться в этой. Может, стать Ин Хо? Или преобразиться обратно в ведущего, разрушая план Сона с самого начала, отрекая его даже от возможности нанести ответный удар. В конце концов ему не составляет труда переубедить Ки Хуна в его решении, напомнить, что гораздо легче освободить людей не жертвуя собой и большинством, а попробовать дать отпор. Сломаться и передавить свиньям шеи, чтобы те наконец перестали жрать хрючево не по команде. Замарать руки в крови, как сделал когда-то он сам. Но Ки Хун — удивительно самостоятельный и упертый индивидум. Лучшее решение — отставить в его лице Ён Иля как неплохой луч надежды, что его слушают. Дать ему повод стараться, а потом резко все отнять. Отнять Ён Иля. Отнять Чон Бэ. Отнять надежду. Сломать его противную человечность. Ин Хо завидует. Завидует всем сердцем, выхватывая из хватки собственного подопечного оружие, делая подсечку ногой и роняя охранника в розовом на пол. Он смотрит вверх в недоумении, не верит, что направленное в него дуло действительно в него выстрелит, но даже не успевает ничего сказать, как жизнь стремительно заканчивается. Животное по мнению Сон Ки Хуна. Материал для Хвана Ин Хо. Ему не жалко собственный персонал, он бы лично переубивал каждого и без вмешательства прошлого победителя, будь представилась такая возможность и будь он не был ведущим со стажем в почти семь лет. Он не знает их имен, не знает, кто под маской, женщина или мужчина, не знает нумерации, пока не отсканирует маску или не посмотрит, на каком посту должен быть каждый солдат. Даже больше — набор работников уже давно не на его обязанностях, а передан в руки умелого "чёрного" заместителя, пока сам Хван лишь наблюдает и дает вердикт. Они такой же мусор, как и игроки, которым было бы неплохо как-либо прочувствовать себя в шкуре тех, кого они безжалостно убивают каждый год. Наконец ощутить и на себе пулю в лоб из-за поломанной печеньки или заваленного задания в пентатлоне, даже если вина вовсе не твоя. Випы.. Ох, Випы. Хван всегда с ними так вежлив. За последние семь лет знания в иностранных языках порой затмевали орфографию и пунктуацию с родного корейского, а отсутствие каких-либо продолжительных собеседников... Действительно заставляло ждать встречи даже с теми, кого он ненавидел всем своим нутром. Вип-гости испортили и самого ведущего, а большинство ведь даже не знают, что под маской тот, на кого они когда-то делали крупные ставки. И ведь он наслышан, что игрок 132 изначально был кандидатом на победителя, но кто знал, что выиграет он не совсем уж и честным путём. Пара выстрелов и помещение опустело, он знает, что обоймы есть в чужих карманах, но не смеет даже заикнуться об этом — внимание и доверие Ки Хуна ему всё также дорого, чтобы подобрать нужный момент, сломать его полностью и вновь вернуться к обыденной рутине. Игра. Одиночество. Набор. Снова игра. Фильтрация населения. Избавление от мусора. И повтор повтор повтор повтор. Как же он устал. Маска Ён Иля помогает выплеснуть эмоции, отстреливаясь от пуль, которые в любом случае никогда в него не попадут. Хван заглядывает Ки Хуну за спину, оглядывается и на Чон Бэ — эти двое таки не разлей вода, ходят вместе, сразу сошлись, несморя на огромный временной перерыв в дружбе, и поглощают друг друга целиком, ища в друг друге безопасность, как в самом ближнем на этом острове человеке. Хван на миг усмехается своим мыслям: он тоже вписался в это число, только не за десять лет сотрудничества и крепких напитков после работы по субботам, а всего за жалкие пару суток, смог очаровать его идеальным образом понимающего, но слегка инородного мнения человека. Он знает, что Ки Хун хочет исправить Ён Иля — показать ему мир таким, каким он не является, чтобы искупить того, кто так сильно похож на его мёртвого дружка. Рассказать, что не все люди бесполезный мусор, и стоит лишь помочь расскрыться даже самому моральному ублюдку, как он расцветает по-новому. Иронично, что Ки Хун всё же того мнения, что ведущий не способен на такое искупление. Иронично, что ведущий стоит прямо перед ним, сожалея за всё, что проделывает прямо сейчас — вы правда хотите доверить магазины мне?, - прощебетал Ин Хо, смотря на протянутые патроны, не с замешательством, скорее, с искренним неверием и тягучей печалью. Взяв стальной предмет в руки, словно впервые его осматривая, он сильнее сжал рукоять, еле удерживаясь, чтобы не начать истерично смеяться, мешая собственный недо-смех со всхлипами и рыданием. Он верит. Верит ему, как когда-то сам Ин Хо верил окружающим. Добивался справедливости в полицейском участки, был сторонником презумпции невиновности и также на играх доверял своим "товарищам", которые отказались от него при первой же возможности хорошенько разбогатеть. Он был тихим, непримечательным, но легкохарактерным и откровенно глупым. Глупым и жалким. Даже в роли ведущего. Но в чужих, умелых и словно выточенных из мрамора руках, он чувствовал себя наконец живым. Тем, кому наконец отплатили добром и оценили все старания, даже ничего не зная о самом человеке. Простая, людская признательность. Чувство долга и желание защитить просто за твоё существование. Что ты такой, какой есть. Тебя больше не видят монстром в этом теле, а ты и сам хочешь вернуться в то ужасное время, когда всё могло стать хорошо, стоило ощутить стороннюю поддержку и придаться силой к собственному существованию. Ему не жалко Ки Хуна — это что-то гораздо большее, чем жалость. Ин Хо видит чистое зеркало со своим грязным отражением: кровавое пятнище на плече, маска — теневое полотно собственного страха, искажённая мразь напротив, словно разбитое зеркальце, которым раньше пользовалась неземная красавица. Ему не хочется рушить второе зеркало. Потому что хотя бы в его отражении он выглядит чуть светлее на фоне окружающей черни. Робкий кивок напротив. Ин Хо согласился взять магазин, ощущая на языке вкус солёных осколков, мешающихся с металлическим привкусом крови. Скоро всё закончится. всё слишком затянулось. Ноги ватные, на лодыжки словно подцепили оковы с чугунным шаром, отчего передвигаться становится просто невозможно. Но он делает шаг, еще один, еще.. Чем дальше от Сона — чем легче передвигаться. «вернись к своей прежней жизни. Сдайся во второй раз, так и не попробовав» И он не знает, как ему поступать. Борьба чувств и разума, желание усидеть на двух стульях, не потеряв доверие сона, одновременно с этим вернуться на пригретый пост ведущего, на котором так мягко, легко, но чертовски неудобно. За спиной — два совершенно незнакомых человека. На них ему плевать. Они здесь всё ещё только ради денег, они не борются за свободу, в отличие от Сон Ки Хуна. Мусор мусор мусор И он — ебучий повелитель и царь горы. Царь ёбаной кучки мусора. Палец завис на полувыстреле, курок застыл в одном положении, пока ведущего тяготит чувство безграничного гнева. На всех: на Ки Хуна, на двух придурков, стоящих позади него, на солдат, что не могут услышать позади себя целую компанию вооружённых. Но сильнее всех он злился на себя. Злился, что раньше не сумел такого провернуть самостоятельно. Пускай он бы сдох, пускай он бы не вернулся домой — и так и так это оказалось бесполезной тратой времени. Но он мог отомстить. Мог отомстить каждому, и мусору на острове, и мусору во главе. Стать героем и пасынком дьявола одновременно. Как же он всех ненавидит. Оружие вздёрнуто ввысь. Взгляд даже не дрогнул, пока рука, быстрым нажатием не выстрелила из автомата....