Настоящий немец

В карете было два сиденья. Ему, наверное, стоило бы дать Германии немного личного пространства? Он не знал, чёрт возьми. Гилберт вдруг осознал, что всё это время готовился к появлению империи, к сильному союзнику, к кому-то, кем он будет управлять, вероятно, но не к ребёнку. Все тевтонские святые, у него РЕБЁНОК. Пруссия снова взглянул на золотистую макушку, просто чтобы убедиться, что всё, что происходит с ним, реально. Германия, кажется, и не был против сидеть у него на коленях, с любопытством глядя на слегка запотевшие стёкла боковых окон с открытыми шторками-навесами. Шинель Гилберта смотрелась на нём нелепо огромной, похожей на странный, но, по крайней мере, тёплый кокон, из которого торчала только голова. Мальчик хранил молчание, но казался гораздо более спокойным, чем он сам, не спрашивал, куда и зачем его везут, словно бы Пруссия получил от него карт-бланш. Карета подпрыгнула на ухабе. Неготовый к такому, Германия айкнул, потеряв равновесие, и не упал только потому, что вздрогнувший как от выстрела Гилберт обвил его рукой, удерживая. — Осторожно. Да что не так с его голосом? Почему звучит так ломко? Ребёнок запрокинул голову, уставившись на него большими голубыми глазами, словно изучая. Чёрт-чёрт-чёрт, надо как-то начать диалог, надо же объяснить, пока они не приехали. Как долго они вообще уже едут? Неужели всё это время он находился в таком ступоре и только сейчас начал осознавать окружающую действительность? — Значит… Ты у нас? — неловко спросил он. Взгляд Германии стал непонимающим. Дьявол, точно же. Как он мог забыть?! — Нам нужно придумать тебе человеческое имя. — Человеческое… имя? — медленно повторил мальчик. — Ты сказал, что я Германия. — Так и есть, но мы живём среди людей, и если я буду называть тебя при всех Германией, у окружающих появятся к нам вопросы. Так что нужно дать тебе имя. — Хорошо. Дай, — бесхитростно согласился ребёнок. Пруссия оттянул воротник. Легко сказать, «дай!» Он же не каждый день таким занимается. Дело ведь не шуточное — имя для целого государства. Его собственное… Впрочем, нет, совсем дурной пример. Он Гилбертом стал практически случайно, влача первые месяцы своего существования исключительно как Тевтонский орден. В глазах тех людей он не был человеком — инструментом, функцией, может быть. Никто не проявил к нему даже толики сочувствия, необходимой малости, чтобы как-то обозначить его существование не как политического объединения, а как личности. Просто в какой-то момент одному из рыцарей надоело называть его официально каждый раз при непосредственном обращении, и он выдал безразличное: «Значит, будешь… Гилберт». Бросил, как кость собаке, а Байльшмидт не стал возражать, всё было лучше, чем «эй, ты» или «красноглазый урод». Да, воплотиться альбиносом в качестве христианского религиозного ордена — то ещё развлечение, никому не посоветуешь. Но Германия не был брошен в бытие, как в непреодолимый хаос без единого союзника. Для этого у него и был Пруссия, чтобы жизнь этого мальчика не превратилась в страшную сказку. И раз уж он создал, значит, и имя должен дать он. Это его ответственность. Германия не будет «оно» или «эта земля». У него будет имя, достойное и благозвучное, и пусть дрожат те, кто попытается назвать его иначе — он лично вырвет им языки. Но это дитя… Германия. Звон меча в его руке в кровавой битве. Это клич тевтонских меченосцев, звучащий в его ушах. Рев медведя в его лесах и нежное шипение волны, окатившей берег Мемеля. Скрежет железа под молотом в Золингене. Так звучит победа, так звучит единство, к которому они невероятно близки, и доказательство этого сейчас сидит у него на коленях. Этот мальчик будет лучшей версией его, сильнее, хитрее, непобедимее. Воином, правителем. Тем, чьё присутствие нельзя будет проигнорировать. — Ты… Ты будешь Людвиг, — тихо произнёс он, ощущая нечто очень похожее на трепет, словно только что совершил акт священнослужения. — Славный воин. Германия немного помолчал, видимо, примеряя на себя имя, и вдруг скупо, но всё же улыбнулся ему. Сердце Пруссии пропустило удар. Внезапное тепло поселилось в его грудной клетке, несмотря на то что он промёрз до костей в продуваемой холодной движущейся на высокой скорости карете, отдав свою шинель Людвигу. — Мне нравится. Пруссия кивнул скорее для самого себя. — Сейчас мы с тобой едем в поместье. Оно называется «Соколиное поле». Это место, где мы с тобой будем жить. Мы и… — он тяжело вздохнул, — слуги. — Слуги? — Это такие люди, которые будут помогать тебе жить. Обслуживать дом, готовить, убираться и всё такое. Суть в том, что они будут встречаться с тобой каждый день, и нам нужна легенда, чтобы у них не появились какие-нибудь подозрения. Они ведь не знают, что мы такое. Хотя старшая прислуга со мной уже довольно долго и, вероятно, понимает, что что-то не так, но они так же более лояльны. Да… В общем, мне нужно как-то объяснить им, откуда ты взялся. Поэтому я сейчас что-нибудь придумаю, а ты запомнишь и будешь рассказывать, как я сказал. Понимаешь? Людвиг кивнул. Итак, нужно близкое родство, дающее право на опеку. Германия ещё совсем ничего не знает, это тоже требует объяснения. Свидетели… Да, пусть будет Гессен, он внешне больше похож, историю про кузена подтвердит, документы достанет Ансильон, всё равно ему наверняка уже доложили, а если и нет, он сам ему напишет. — Вот как будет, — наконец выдал Пруссия, — ты мой кузен по материнской линии. Твой отец умер, и теперь я как ближайший живой родственник буду твоим опекуном. Твою мать пусть зовут Аннет, твоего отца — Густав. Вопросы? — Что такое опекун? Гилберт издал недовольный звук — можно было и запомнить уже, что Германия — чистый лист, старина. — Человек, который заменяет родителя. Заботится о твоей безопасности, о том, чтобы ты не голодал и не болел, чтобы получил достойное образование. Людвиг вновь выдержал паузу, затем повернул к нему голову. — А ты правда будешь моим опекуном? — В глазах закона — да. Но, вообще, я… — он представил Германию, глядящего на него своими огромными голубыми глазами и зовущего его отцом. И содрогнулся от какого-то экзистенциального ужаса. — Брат, — выдавил Гилберт. — Твой старший брат. Я думаю, ты можешь называть меня так. — Хорошо. Брат, — добавил Германия, и трудно было сказать, кто из них оказался больше смущён. — Смотри, вот и наше поместье, — преувеличенно радостно заметил Пруссия, указав на окно. Конечно, это было не одно здание: они проехали амбары и склады, кирпичные конюшни, каретный сарай, дома управляющего и прислуги, простые, но опрятные, прежде чем приблизиться к главному дому. Не дворец, конечно, но внушительное солидное двухэтажное здание из оштукатуренного и выкрашенного в серо-голубой цвет кирпича, с тёмно-зелёными оконными рамами, дверями и ставнями, высокой черепичной крышей. Центральный ризалит с портиком на массивных колоннах был украшен изображением орла. Людвиг практически слез с него, прижавшись к стеклу носом, с восхищением разглядывая его… Их владения. Гилберт почувствовал себя польщённым. Наконец, карета остановилась, забрызгав грязью каменные ступени. Пруссия открыл дверцу, спрыгнул на землю, не обращая внимания на тотчас захлеставший по нему дождь, и вновь взял Германию на руки. К ним уже спешил старый дворецкий Фридрих, сухощавый, с идеально прямой спиной. Бледно-голубые глаза, почти выцветшие, моментально впились в мальчика у него на руках. Тонкие губы чуть дрогнули и поджались. — Добро пожаловать домой, господин, — голос старика прозвучал низко и сухо. Гилберт, привыкший к запаху нафталина, воска для мебели и старого пергамента от мужчины, отреагировал молчаливым кивком, проходя мимо него, поднимаясь по ступеням в дом. Людвиг чихнул и как-то испуганно вжался в его тело, когда глаза дворецкого сузились, а взгляд, направленный на ребёнка, стал острым. Ему это не понравилось. — Фридрих, — холодно произнёс Пруссия, — горячую воду в мои апартаменты. Подготовьте голубую комнату. Пусть сделают горячий бульон, подогреют молоко. Подготовить постель, принести грелки. Сейчас же. — Слушаюсь, господин, — дворецкий кивнул, не задавая вопросов, но от Гилберта не укрылось, как он переглянулся с кучером. Ярость вспыхнула в его груди. Понятно, о чём они думают. — И ещё. Через час собери старших в малой гостиной. Будет важное сообщение. — Так точно, господин, — Фридрих открыл перед ним тяжёлую дубовую дверь, пропуская его в вестибюль, а оттуда в просторный прохладный холл. Он остановился, дав глазам привыкнуть к тусклому свету канделябров. Людвиг завертел головой, пытаясь рассмотреть всё: высокие потолки, рёбра готических сводов, деревянные панели до середины высоты стен, украшенные строгими геометрическими орнаментами, полированный чёрный мрамор пола с редкими белыми прожилками, портреты якобы их предков в тяжёлых чёрных рамах — строгих суровых мужчин в мундирах с мрачными, пронзительными взглядами. Гилберт стал подниматься по широкой дубовой лестнице с чугунными балясинами, каждый шаг отдавался эхом. Людвиг весь съёжился, напуганный атмосферой дома и Фридрихом, как настоящим воплощением его духа. — Тише, Людвиг, — неловко пробормотал Пруссия. — Здесь безопасно. Это теперь твой дом. Коридор второго этажа выглядел не менее внушительным, с тёмным паркетом, поскрипывающим под его сапогами, стенами, обитыми тёмно-зелёным бархатом, и бронзовыми бра в виде орлиных голов, массивными тяжёлыми дверями. Голубая комната… Должна подойти. Ближе всего к его спальне, наименее милитаристское помещение в здании. Но пока она не готова, мальчик будет в его апартаментах. Кабинет встретил их тьмой и запахами кофе, металла и кожи. Гилберт замер на пороге. Нести и без того напуганного ребёнка в темноту — не лучшая идея. — С возвращением, господин. Фридрих сказал, что ситуация… Нетипичная. Его домоправительница Грета, крепкая женщина лет пятидесяти с широким скуластым лицом и сканирующим, умным взглядом пронзительных серых глаз, поднялась по лестнице со спасительной свечой в грубой мозолистой руке. — Добрый вечер, Грета. Фридрих отдал распоряжения насчёт голубой комнаты? — Да, господин. Я уже отправила Марту. — Чудно. Зажгите свет в комнатах, ребёнок боится. Людвиг тихонько шмыгнул носом, словно желая опровергнуть его слова, но не решаясь сделать этого. Подождав, пока Грета организует освещение в апартаментах, Гилберт шагнул внутрь. Кабинет был центром его дома. На стенах стратегические карты, донесения, приколотые разноцветными булавками в хронологическом порядке: с синими головками о французах, красными об англичанах, белыми об австрийцах. Старинный портрет Фрица у стола, взирающий на него с мягкой снисходительностью. Сам рабочий стол, громоздкий, из цельного ясеня. Рядом картотечный шкаф с двенадцатью ящиками, чугунными ручками и замками. Библиотечные стеллажи без единой пылинки со строго безликими томиками, стоящими в идеальном порядке по размеру. Шкаф для алкоголя со стальной дверцей (хотя, если он честен с собой, а он честен, по всему поместью располагались тайники с бутылками). Гилберт перехватил Людвига поудобнее и открыл неприметную дверь, отделанную под деревянные панели, ведущую в его спальню. — Растопите камин. Даже если Грета удивилась, она не подала виду. Он немного гордится вышколенностью своих слуг. — Да, господин. Его спальня… Надо признать, последнее место, где можно представить ребёнка. Кровать — узкая железная рама с войлочной подстилкой без матраса, простой деревянный шкаф, оцинкованный таз в углу на треноге, рядом кусок серого мыла и грубая тряпица в качестве полотенца — вот и всё убранство. Гилберт не считал, что нуждается в большем — он солдат, а солдат не имеет права быть неженкой. — Где ходит Эрнест? Пускай несут воду, мальчика надо помыть. — Уже здесь, господин, — Пруссия, знающий повадки своих людей, не отреагировал, а вот Германия резко вздрогнул. Эрнест, его камердинер, передвигался бесшумно, как кошка, но был точен как часовой механизм и верен как пёс. — Десять минут. Возьмите походную купель. — Сделаем, господин. Стоило Эрнесту скрыться за дверями, Людвиг потянулся к его уху. — Брат, а что у дяди с лицом? — Осколки снаряда попали… В смысле, он поранился на войне, — исправился Гилберт, усадив Германию на край своей кровати. Вскоре конюхи Петер и Томас втащили в комнату овальный бак из лужёной стали. Откланявшись и уступив дорогу младшим горничным, тащащим вёдра с горячей водой, удалились. Купель наполнили, и Грета опустила в воду руку, проверяя температуру. — Лиза, принеси мыло и полотенце. — Хорошо, госпожа Шульц, — пискнула девчушка. Гилберт всё это время молчаливо наблюдавший за чужой работой, осторожно отцепил детские пальцы от грубой ткани шинели. Людвиг втянул голову в плечи, как-то страдальчески взглянув на него, как если бы шинель могла защитить его от всего мира. — Давай, Людвиг, ванна готова. Очень неохотно Германия позволил выпутать себя из кокона, оставаясь в одной рубахе до пят. Пруссия снял и её. В комнате повисла тишина. Под белоснежной тканью не было ничего: ни носков, ни белья, ни штанишек. За его спиной затихли горничные, Грета мрачно взглянула на него. — Господин, у мальчика есть одежда? Он не подумал об этом. Он, древнее государство, привыкшее к походам и казармам, просто забыл о такой «мелочи», как детская одежда! Неудивительно, что Людвиг не хотел расставаться с его шинелью. Гилберт покачал головой. — Ханна, беги в мою комнату, принеси самые мягкие, старые фланелевые простыни. Сейчас же. Лиза, неси ножницы, иголки, нитки, моток мягкой тесьмы — в корзинке у окна. И шерстяные носки, самые тёплые, — зычным голосом велела домоправительница. — Господин, пока соорудим что-то на скорую руку, а утром можно послать за портнихой и шорником. — Здравая мысль, — итак, что теперь? Нет, технически понятно, надо опустить мальца в воду, хорошенько намылить, смыть, высушить. Но одна мысль о том, что он сделает что-то не так, что причинит Людвигу боль, чертовски пугала его. Пруссия испытывал отвращение к собственной беспомощности. — Грета… Он вас не знает, но я… совсем не умею обращаться с детьми. Я был бы благодарен за помощь. И я бы посмотрел, как правильно это делается. —Конечно, господин, не извольте беспокоиться. Легко сказать. Германия выглядел так, словно сейчас попытается убежать, а его самого вообще слегка потрясывало от волнения. Домоправительница несколько смягчилась, плавно подойдя к кровати. Она заговорила с Людвигом непривычно тёплым, нежным голосом, как с испуганным жеребёнком. — Ну, милый, пойдём согреемся? Водичка тёплая-претёплая. И мыльной пенки добавим, ароматной. Видишь? Германия повернул к нему голову, посмотрел на него сомневающимся взглядом, доверяя ему оценку безопасности этой женщины для него. — Грета поможет. И я буду здесь. Всё будет хорошо. — Вот так, ножку… Тёпленько? Хорошо, — Грета осторожно погрузила мальчика в воду, проговаривая каждое действие. Людвиг вцепился побелевшими пальцами в край купели, его глаза были широко раскрыты от страха и нового ощущения, взгляд метался от рук домоправительницы к нему и обратно, отчего ему стало стыдно за то, что он не в силах сделать это самостоятельно. Собственное тело как натянутая струна, каждый раз, когда Германия вздрагивал, мышцы Гилберта непроизвольно напрягались. Грета мягкой тряпочкой и дорогим душистым мылом (не таким, какое он использовал сам) осторожно омывала худенькое тельце. Людвиг выглядел хрупким, непрочным, как и их таможенный союз, очевидно, ставший одним из важнейших предпосылок появления объединённого государства. Будто ребёнка могло унести порывом ветра. Пруссия ни за что бы не допустил подобного, даже не из-за имперских амбиций, а потому что Германия его. Его создание, его ответственность, его… брат. — Вот, спинку… а теперь ручки. Видишь, какая пена? Мальчик вскоре, к большому облегчению Гилберта, начал расслабляться. Тёплая вода и монотонные действия сделали своё дело. Он даже перестал панически поглядывать на старшего брата каждую секунду, увлёкшись мыльными пузырями, которые Грета выдула на его ладошку. Это зрелище, видимо, очаровало его, потому что мальчуган выдал крошечную улыбку. Женщина начала намыливать светлые волосы, когда Людвиг вдруг громко айкнул. Задремавшая в его теле тревога всколыхнулась вновь. Пруссия сделал два шага к купели, но домоправительница уже опередила его, промыв глаз, в который попало мыло. В конце концов, раскрасневшегося и чистого до скрипа Германию замотали в большое пушистое полотенце. Гилберт взял его на руки (снова, да, но так ему было спокойнее) и унёс греться у камина в кабинете. — Спасибо, Грета. Он осторожно, одним пальцем коснулся мокрой прядки на лбу у мальчика. Горничные стали вычерпывать воду из купели, в дверях вновь бесшумно появился Эрнест, на этот раз с подносом, полным еды. Там были чашка с нежирным куриным бульоном, маленькая тарелочка с размоченным белым хлебом, стакан тёплого молока с ложкой мёда и маленькая серебряная ложечка. Людвиг забавно принюхался, напомнив ему щенка. — Покормите его пока, господин, я одежонкой займусь. — Конечно. Стараясь оставаться внешне невозмутимым, Гилберт вручил Германии ложку и почесал затылок, когда тот сжал её в кулачке, явно не понимая, как её нужно держать. — Вот же, — себе под нос пробормотал он. — Ладно, дай-ка мне… —Не набирайте полную. Держите ладонь под ложкой, чтобы на ребёнка не капало. Не забывайте давать ему хлеб, — наставляла Грета. В какой-то момент ему едва удалось сдержать вспышку раздражения. Ему было шесть сотен лет, что, он не обошёлся бы без указаний какой-то женщины, чтобы ребёнка накормить?! Затем бульон капнул ему на штанину, и его гнев сдулся. Вероятно, такова реальность, и с ней остаётся лишь смириться. Людвиг ел с аппетитом, но довольно скоро стал вялым и начал зевать. Пруссия держал кружку с молоком, пока Германия всё более сонно моргал и потихоньку его пил. Розовый и притихший, он отпихнул руку Гилберта. — Больше не хочу. — Сейчас, солнышко, — проворковала домоправительница, показав ему очень импровизированный наряд из простыней. Он отошёл в сторону, не мешая ей переодевать мальчика. Выглядело крайне нелепо и даже уморительно: «рубашка» из кремовой простыни больше походила на мешок, в котором Людвиг вот-вот потеряется, а носки Греты огромные и шерстяные, их пришлось закатывать несколько раз на лодыжках. Но Германии, который уже практически заснул, явно всё равно. Да и это лучше, чем ничего. — Спасибо вам, Грета. Вы… спасли положение. — Выполняю свою работу, господин, — вздохнула женщина. — Сейчас Лиза и Ханна принесут перины. Когда служанки закончили модернизировать его койку для Германии, Гилберт уложил его на перины, Грета подложила в постель грелки, и мальчик практически мгновенно заснул, сытый, полный впечатлений и в тепле. Даже если он слегка завидовал, зависть эта была светлой, даже какой-то меланхоличной. — Пускай Фридрих начнёт всех собирать, — вздохнул Пруссия. В малой гостиной собрались старшие слуги: сам дворецкий, камердинер, эконом, шталмейстер, домоправительница. Напряжение, повисшее в воздухе, можно было резать ножом. Эрнест держался нейтрально, Грета — единственная, кто смотрел на мальчика как на живое существо. Для Фридриха Германия был нарушителем установленного порядка, для эконома Августа — новой статьёй расходов, для Курта — потенциальным новым ездоком. И у всех у них мысли были буквально на лбу написаны. — Как всем уже стало известно, я привёл в дом ребёнка. Его зовут Людвиг. Он мой кузен по материнской линии. Его отец… — Гилберт никогда ещё не вкладывал столько усилий во враньё. Он сжал челюсть, выдержал паузу и шумно вздохнул. — Был человеком недостойным звания отца. Жестокость. Пренебрежение. Мальчик рос в изоляции. Без обучения. Без заботы. Теперь его родители мертвы, и как ближайший родственник я считаю, что обязан взять его на своё попечение. Отныне он Байльшмидт. Его статус в этом доме, — Пруссия сурово взглянул на Фридриха, — не может и не будет подвергаться сомнению. Никаких расспросов. Никаких упоминаний о сиротстве. И помоги вам всем бог, если я узнаю, что мальчика кто-то назвал бастардом. Его документы привезут со дня на день… И только ради спокойствия самого Людвига я один единственный раз дам вам на них взглянуть. Вопросы? — Насчёт одежды, господин… — осторожно произнесла Грета. — Верно. Пригласите швею и шорника, я хочу, чтобы у нас было несколько полноценных комплектов одежды и обуви как можно скорее. Эрнест, ты съездишь в город и купишь что-нибудь для него на первое время. — Да, господин. Пускай, судя по лицам, ему вряд ли кто-то поверил, общественно-приемлемая легенда уже есть. — Возвращайтесь к своим обязанностям.

***

Холод. Пасмурное тяжёлое небо глядит на него сверху. Маленькие белые хлопья падают вниз. Красиво. Но как же холодно! Его окружает камень, не считая дыры в потолке, нет ни единого источника света. Там, снаружи, стонущий, горюющий вой ветра, от которого пытаются защитить стены. Его тонкая длинная рубаха до пят не способна согреть. Вместе с дыханием изо рта выходят облачка. Он стоит долго. Он не знает, что нужно делать. Наконец, где-то за углом раздаются шаги. Громкие, бряцающие, уверенные. Трое мужчин выходят из-за поворота: в белых плащах с чёрными крестами. Они огромны, а их взгляды пугают до дрожи. — Демон! — восклицает один из них, его большущая рука тянется к поясу, где висит непонятный поблёскивающий предмет. Ещё один делает странные жесты одной рукой, сжимая во второй факел, и громко бормочет себе под нос. Он не понимает, что происходит, но ему страшно. — Вернём отродье обратно в Ад, — решительно произносит первый, угрожающе подступая к нему. Руки, ноги, всё его тело не слушается, не даёт побежать, спрятаться от этого страшного человека. Штука, которой тот размахивает, совершенно точно сделает больно. — Стой. Кончик страшной штуковины замирает у его шеи. Чужие глаза смотрят на него с чистой ненавистью, с такой злобой, будто он сделал что-то плохое. Но он только смотрел на белые хлопья, он ведь ничего… — Ваше преосвященство, но вы поглядите! Белый, как саван, глаза, как адское пламя! — Молчать! Как бабы на базаре, — голос третьего мужчины звучит презрительно. Он подходит к нему и резко хватает за волосы и тянет. От боли у него наворачиваются слёзы на глаза, и он привстаёт на носочки, чтобы хоть немного ослабить давление. — Откуда ты здесь, уродец? Посланец лукавого? — Отпустите! — всхлипывает он, пытаясь отцепить от головы чужую руку. — Я ничего не делал, я только смотрел в дырку! — В дырку? — На потолке. — О. Точно, — шепчутся двое позади. — Кто породил тебя? Отвечай! — грозно спрашивает тот, что держит его за волосы. — Не знаю. Никто? Я ничего не знаю, пожалуйста, отпустите! — сквозь слёзы умоляет он. — Я просто открыл глаза и оказался здесь. Неожиданно, но это срабатывает — пальцы перестают тянуть его голову вверх. Теперь мужчина кружит вокруг него, разглядывая. В конце концов, тянет его за рубаху. — Наши братья из Ордена Святого Иоанна рассказали мне о чуде Господнем, — наконец произносит он, отпуская ткань. — Прямо во время молитвы спустился к ним ангел в облике дитя. Они испытали его: святая вода не причинила ему боли, а все раны на его теле зажили. Быть может, он есть то же чудесное явление, ниспосланное нам за верную службу и праведные деяния? — Он не выглядит как ангел. Он похож на беса. Что если сам Дьявол послал его, чтобы ввести нас в заблуждение? Раны зажили? Что значит «испытали?» Что они хотят с ним сделать? — Есть только один способ узнать, — выдержав паузу, мрачно выдаёт мужчина. — Дай мне кинжал.

***

Гилберт проснулся от резкого спазма в шее и свинцовой тяжести за веками. Он был втиснут в жёсткое кресло своего кабинета, всё тело буквально вопило, а в висок словно кто-то вкручивал раскалённый гвоздь. Пустыня во рту и дрожащие руки прекрасно дополняли его утреннюю агонию. Несмотря на то что он абсолютно точно не выспался, его тело, приученное к раннему подъёму веками службы, подчинялось какому-то своему внутреннему расписанию. Морщась и растирая виски, Пруссия кинул взгляд на рабочий стол, и волна острой ненависти к своей слабости прошила его грудь. Пустой стакан из-под виски и полупустая бутылка были немым укором самому себе. Он помнил, как пытался бороться со страшной жаждой, болезненной тягой и как проиграл, решив, что один единственный стакан не сделает хуже. — Если бы ты… Если бы ты меня сейчас видел, — прохрипел он, обратив взор к унизительно понимающему портрету Фрица. Но Фридрих не был бы к нему жесток, он бы проявил к Гилберту всё свои тошнотворное понимание и отвратительное сочувствие. Знание этого делало всё только хуже, превращая жаркий злобный комок в его груди в нечто невыносимо острое, не дающее ему дышать. Чтобы хоть как-то заглушить это чувство, Пруссия медленно провёл руками вниз, расцарапывая ногтями кожу на висках и щеках. Плюсы бытия государством — всё заживёт ещё до того, как кто-то из слуг его увидит. Нужно было привести себя в порядок. Не то чтобы кто-то из слуг не знал о его пагубных пристрастиях, он всё равно не желал унижаться лишний раз, представ перед ними в таком виде. Мысль о тазе с ледяной водой в его спальне была невероятно притягательной. Гилберт медленно встал, сцепив зубы. Никаких стонов. Ни за что. Чтобы противостоять головокружению, пришлось вцепиться в стол. Как только темнота перед глазами рассеялась, он сделал несколько коротких неглубоких вздохов и побрёл в спальню, привычно резко распахнув дверь. Замер. Германия, Людвиг, сладко посапывал в его кровати. Осознание вчерашнего дня навалилось на него с невообразимой тяжестью, откуда-то взялась паника, в голове словно звучал набат. «Тревога! Тревога! Тревога!» Чёрт с ними, со слугами, мальчик не должен увидеть его таким. Ни сейчас, никогда либо ещё. Осторожно, контролируя каждый свой шаг, чтобы не разбудить Германию, Гилберт прокрался к треноге, перекинул через плечо тряпицу и взял в руки таз. Постоянно поглядывая на Людвига, прокрался обратно и облегчённо вздохнул лишь тогда, когда осторожно закрыл за собой дверь. Для начала умыться. Поставив таз на табурет, Пруссия окунул ладони в воду. Холод заставил вздрогнуть, но приглушил тремор в пальцах. Затем, сложив ладони лодочкой и зачерпнув, плеснул себе в лицо и шумно выдохнул. Ещё раз. Ещё. Ледяные капли стекали вниз по шее, раздражая, но и бодря. В голове немного прояснилось. За бритвенным набором пришлось совершить ещё один заход, рискуя потревожить мальчика, но тот спал как убитый, к тому же даже солнце ещё не взошло — стояли приятные утренние сумерки. Поставив на стол старое серебряное зеркальце, Гилберт взбил мыльную пену в чашке и щёткой густо нанёс её на щёки, подбородок, верхнюю губу и шею, взял бритву. Рука чуть дрогнула. Он взглянул на неё с бессильной яростью. Проклятие. Затаив дыхание, провёл лезвием по щеке. От мыла и остроты кожу жгло. Несмотря на сложность в виде подрагивающих пальцев, ему удалось не порезаться, всё же это был многовековой опыт. Экономичными, точными движениями избавившись от дневной щетины, смыл остатки пены и обтёр лицо тряпицей, неприятно царапнувшей кожу. Взглянул в зеркало. Лицо синевато-бледное от холода, но гладкое. Уже не так позорно. Раздался тихий стук в дверь, предупреждающий о появлении Эрнеста. Гилберт даже оборачиваться не стал, утреннее взаимодействие, даже несмотря на необычность вчерашних обстоятельств, было доведено до автоматизма. — Доброе утро, господин. Его желудок сжался от запаха крепкого кофе. Помимо него на подносе стояла ещё и миска с луковой похлёбкой, призванная избавить его от похмелья. — Утра, Эрнест, — лаконично отозвался Пруссия, бросая взгляд на часы. — Что мальчику готовят на завтрак? — Овсяную кашу на молоке, хлеб с маслом, травяной чай и яйцо всмятку. Нуждается в корректировке? — Нет. Новости? — Депеша из кабинета министра, господин. Я расписался за вас, — Гилберт одобрительно хмыкнул. Разумеется, далеко не всем слугам он доверял подобные вещи (хотя «внутренний мир» поместья был на редкость сплочённым), но в своём камердинере не сомневался. — Принесёшь, как велю забрать поднос. — Да, господин. Пруссия поел по-солдатски быстро, обжигая рот горячим кофе и усиленно работая ложкой. Отравленные алкоголем вкусовые рецепторы исказили вкус похлёбки, на языке разлилась жжёная горечь, спина заныла практически сразу, протестуя после ночи, проведённой в позе креветки. «Нет времени на нытьё, Гилберт». — Эрнест. — Здесь, господин. — Голубая комната готова? — Да, господин. — Растопи камин, пусть воздух прогревается. — Сделаем, господин. — Можешь нести депешу. И ещё, — он тяжело вздохнул, — я видел, как вчера Фридрих смотрел на Людвига. Напугал его. Мальчик не должен здесь никого бояться, отныне это его дом. — Я посмотрю, что можно сделать, — голос Эрнеста прозвучал мягче. Гилберт бросил взгляд на зеркальце, которое забыл на столе, и отвернул его от камердинера. — Ступай. Депеша — тонкая казённая желтоватая бумага с водяным знаком и шероховатой поверхностью, с гербом министерства на глубоком оттиске, ещё не была вскрыта, но Пруссия уже знал, что ничего хорошего от неё ожидать не стоит. Жизненный, мать его, опыт. Байльшмидт аккуратно поддел шёлковый шнур ножом, счистил воск скребком и осторожно достал само послание. «Секретная депеша № 47-1834 От: Кабинет действительного тайного советника Кому: Его высокородию Г. Байльшмидту Дата: 3 октября 1834 года Ваше высокородие, Мне доложили о необычайном инциденте, произошедшим сегодня чуть ранее на закрытом собрании Таможенного союза во дворе здания Берлинской коммерческой Депутации. Появление нового воплощения по завершении переговоров не мистификация, как я сперва предположил, а факт, подтверждённый как другими членами союза, так и моими агентами. Я был весьма озадачен тем, что Вы утаили появление этого нового обстоятельства и не изолировали его немедленно. Меттерних пока молчит, но у Австрии везде есть глаза и уши. Объект должен храниться в строгой секретности. Довожу до Вашего сведения, что меня посетил господин Ульрих и заявил, что, цитирую: «не желает молча смотреть, как рубашка мальчика окрашивается в цвета прусского флага». Я так же получил множество посланий от наших менее именитых друзей, их настроения нельзя описать иначе как панические, они свято убеждены, что появление объекта означает близость их собственной кончины, многие именуют его «дитя смерти». В связи со всеми вышеперечисленными обстоятельствами, вот Вам мои предписания: 1. Немедленно изолировать объект от контактов с внешним миром. 2. Установить, не является ли его появление следствием деятельности оппозиционеров; любая попытка его взаимодействия с ними есть государственная измена, мы не можем допустить раскола в обществе. 3. Доставить объект в Берлин до 20 октября. Мой кабинет подготовит для него… Специальное помещение. Если же Вы чувствуете, что Ваше нынешнее состояние (о котором мне стыдно упоминать) мешает исполнению долга, я назначу для объекта охрану из верных людей. Надеюсь на Ваше благоразумие, Иоганн Петер Фридрих Ансильон, Министр иностранных дел, Действительный тайный советник» Во рту у Гилберта появился привкус крови. Перед глазами встала красная пелена. Он сжал бумагу, стараясь дышать глубже, стараясь не обращать внимания на шум в ушах. Объект. Объект, мать твою?! Этот ублюдок думает, что может забрать Германию у него? Протянуть свои поганые руки к Людвигу? Да он лично сначала переломает Ансильону каждый грязный палец, а затем и вовсе отрубит ему эти лишние конечности до самых, блять, локтей! Сцепив зубы, Пруссия подвинул к себе чистый лист бумаги и взял перо, сдавив его так, что оно грозило вот-вот сломаться напополам. «Грязной крысе Ансильону в его же нору на Вильгельмштрассе от Гилберта, ПРУССИИ, Байльшмидта. Сию минуту. Ансильон, получил твою дерьмовую бумажонку, сгодится, чтоб подтереть ей зад. Вот мой ответ: Мальчик — МОЙ. Назови его объектом ещё раз, и я лично лишу тебя головы. Это касается и твоих прихвостней: кто попробует его тронуть — кишки повешу на штандарт третьего гусарского вместо «Адамовой головы». Довожу до твоего сведения, поганая собака, что его имя — Людвиг Байльшмидт, Германия и он на целую голову выше всех вас, канцелярских крыс, оборзевших дворян и даже самого короля. Засунь свои бредовые предписания в свою сиятельную жопу, Баварии передай, что он может отсосать, а на всю эту вереницу «Шварцбургов» и «Саксенов» или кто там ещё смеет подавать голос, я мочился с высокой горки и не постесняюсь заявить им это в лицо. Пусть сдохнут в своей Тюрингии, а если явятся сюда, я выбью им зубы прикладом. Без уважения, Гилберт Байльшмидт, Воплощение государства, Тот, кто участвовал в войнах, пока вы всем кабинетом сосали члены в Берлине» Трижды перечитав письмо и удовлетворившись, лишь представив лицо дражайшего Ансильона при его прочтении, Пруссия запечатал его и передал вернувшемуся Эрнесту. — Отправь министру. — Да, господин. Прошу прощения, но эконом просит срочной аудиенции. Утверждает, что вопрос не терпит отлагательств. Касается… — камердинер сделал едва заметную паузу, — вчерашних событий и сопутствующих расходов. Как же ему хотелось выпить. — Пусть войдёт. Эрнест безмолвно отступил в сторону, пропуская вперёд эконома. Август зашёл в кабинет не так, как обычно, размеренно и с достоинством, его шаги были резче, а лицо над безупречно накрахмаленным воротником бледным. Глаза за толстыми стёклами очков выглядели даже краснее, чем у Гилберта, недвусмысленно намекая, что мужчина провёл бессонную ночь. Дверь за камердинером закрылась, отрезая их от остального поместья. — Прошу прощения за раннее вторжение, господин, но ситуация требует вашего немедленного вмешательства. Вчерашние… Мероприятия повлекли за собой немыслимые расходы. Я вынужден доложить вам немедленно, потому что… Подобное расточительство недопустимо. Пруссия тяжело вздохнул, подняв взгляд на эконома. Раздражение боролось в нём с самоконтролем. — Расточительство, Август? — тихим опасным голосом спросил он, прищурив глаза. — Объяснитесь. — Я сделал расчёты, господин. Если позволите, — мужчина достал сложенный вдвое листок бумаги и расправил его. — По вашему распоряжению была экстренно вызвана портниха из Берлина. Двойной тариф. Десять талеров. Мне так же доложили об использовании подручных материалов для создания первичных одежд для вашего воспитанника. Льняная ткань, фланель, тесьма, три распоротые простыни! Это пять талеров. Госпожа Шульц так же потребовала предоставить ей аптечные травы, потому что, по её словам, мальчик слаб и нуждается в укреплении здоровья. Четыре талера. Дополнительные продукты, закупленные у крестьян до рассвета, опять-таки по двойному тарифу, а именно: молоко, мёд, белый хлеб, куриные грудки для бульона, и разовая выплата повару за выход на работу вне рабочего времени. Девять талеров. Итого: двадцать восемь талеров за двенадцать часов! Двадцать восемь талеров, господин! Это две месячные зарплаты кухарки. И это только начало! Госпожа Шульц уже требует новую мебель для голубой комнаты, игрушек, книг, специальной посуды… Плотники уже начинают готовить доски для рабочего стола. А этот… этот… Ребёнок! У него нет даже смены белья. Гилберт втянул воздух. Он понимал, что цифры значительные для одного вечера, но ярость эконома, его паника из-за старых простыней и куриных грудок казались отвратительными и мелочными на фоне того, что происходило вчера. На фоне того, что Людвиг, испуганный, одетый в одну только рубаху, сидел вчера в его огромной шинели, будто она была единственным надёжным оплотом. — Он мой кузен, Август. Он остался без родителей. Он нуждается в самом необходимом. Что вы предлагаете? Чтобы он бегал голышом или питался объедками с вашего стола? — в его ровном голосе всё равно прозвучали гневные нотки. Мужчина поправил костлявыми длинными пальцами проволочные очки на носу. — Необходимое, господин, это рубаха и миска похлёбки. А не вызов портнихи посреди ночи и чаи на лечебных травах. И уж точно не переделка комнаты для гостей в детскую. Мы не приют для… найдёнышей, господин. Особенно таких дорогих. Горничные шепчутся, что он диковат, даже ложку держать не умеет. Это же каторга для хозяйства. Деньги уходят как в песок, нам надо кормить людей, лошадей, ремонтировать крышу сарая, которую надмены сорвало ветром. А мы тратимся на… — Довольно! — рявкнул Гилберт, резко поднявшись с кресла и с силой ударив кулаком по столу. Голос звучал низко, рычаще. — Он — моя кровь! Он будет иметь всё, что ему потребуется! Шёлка или простыни — решаю я! Его происхождение не твоего ума дело, а твоего — найти деньги. Продай лес. Заложи южное поле. Урежь себе жалование. Мне плевать! Но чтобы я больше не слышал ни одной жалобы на большие расходы на мальчика, а тем более слова «найдёныш» или другие уничижительные эпитеты, которые моги срываться с твоего языка. Иначе тебе, и всем, кто посмеет пикнуть, я покажу настоящую каторгу. Вон из моего кабинета! Сейчас же! Август побледнел так, что мог соперничать с ним самим. Его сдержанность испарилась, превратившись в страх перед яростью Пруссии. Он сжал свой листок в кулаке и практически выбежал из кабинета. Гилберт остался стоять, опираясь руками о стол. Дрожь в руках снова дала о себе знать, голова напоминала горячий шар. Сдавшись, он подошёл к шкафу с алкоголем и приоткрыл дверцу. — Брат? — неуверенный оклик заставил его застыть. Сукин сын, из-за Августа он совсем забыл о том, что в спальне Людвиг. Захлопнув дверцу, Пруссия повернулся к Германии с максимально спокойным лицом. Во всяком случае, он надеялся, что у него таковое получилось. — Я разбудил тебя? Я не хотел. Повисла неловкая тишина. Мальчик смотрел на него так, как вчера смотрел на слуг — с плохо скрытым страхом, от которого Гилберту стало больно, как от удара штыка. Людвиг боялся его. Свою единственную защиту. — Ты… Ты кричал, и я… — наконец пролепетал Германия, прижимая сжатые кулачки к груди. Он сглотнул ком в горле. Но что он мог сказать? Что сегодня словно весь мир обернулся против него? Что его довёл собственный эконом? Что он не умеет решать подобные вопросы иначе? Ничего из этого не могло успокоить ребёнка, да и не нуждался тот сейчас в том, чтобы его нагружали взрослыми проблемами. Если бы было не так, он бы уже сидел в «специальном помещении» Ансильона. — Я не хотел тебя пугать. Да что он заладил, «я не хотел, я не хотел». Глупость какая, робеет перед однодневным дитём. Гилберт сделал шаг к нему, и Людвиг весь как-то сжался, напряжённо глядя на него. Раздражение окатило его горячей волной, но он не высказал его, молча подняв ребёнка на руки, а затем усадив в кресло. Вид Германии, сидящего в большом кресле, в его нелепом мешковатом одеянии из простыней, подвязанных тесьмой, в огромных шерстяных носках, грозящих вот-вот свалиться с его маленьких ног, смягчил его сердце, и он тихо произнёс: — Сиди здесь, пол холодный. Голоден? Мальчик кивнул. Пруссия сделал шаг к двери и громко позвал: — Эрнест. После непродолжительной паузы камердинер возник на пороге кабинета, ожидая его распоряжений. — Позовите госпожу Шульц. И передайте, чтобы подготовили горячей воды в тазу и подали завтрак. — Слушаюсь, господин. Госпожа Шульц и вода будут здесь через пять минут. И я потороплю кухню, чтобы как можно скорее подали завтрак. Эрнест снова скользнул за дверь, оставив его в тихом, но ощутимом напряжении, повисшем между ним и Людвигом. Гилберт взглянул на него, и предательская холодная мысль промелькнула в его голове: «Мог ли Бавария заботиться о нём лучше?..» — Вот. Сейчас… принесут умыться и поесть, — выдал он, неловко кашлянув. Германия снова кивнул, ничего не сказав, и Пруссия кинул откровенно жалобный взгляд на портрет старого Фрица. — Кто этот дядя? — с некоторой опаской спросил Людвиг, уловив его жест. Пруссия задумался на мгновение, потом ответил: — Фридрих Великий. Лучший из моих королей, чрезвычайно умный человек и… мой друг, — куда тише добавил он. — Я иногда с ним советуюсь, когда… не уверен, что делать. — Он тоже здесь живёт? — Он давно умер, — горько усмехнулся Гилберт, скрестив руки на груди. — Просто только ему можно рассказать всё, он никому ничего не передаст, не решит, что я сошёл с ума и не осудит. Байльшмидт резко умолк, осознав, что наговорил лишнего. Не разговаривают нормальные люди с портретами. Да и воплощения тоже. Спасибо Людвигу, что он не стал ничего говорить. Через несколько минут раздался аккуратный стук, а затем в кабинет вошла процессия из домоправительницы и двух горничных. Грета несла в руках аккуратно сложенный комплект импровизированной одежды из двух оставшихся вчера простыней: рубашку и что-то похожее на штаны. За ней старшая горничная Марта с тазом, от которого шёл пар, и, наконец, младшая горничная Лиза с кувшином прохладной воды, чтобы разбавить кипяток. — С вашего дозволения, господин, мы приведём мальчика в порядок, а затем подадут завтрак. Сюда или в будущую детскую? Ещё никогда ему не приходилось чувствовать себя лишним в собственном кабинете. Германия при виде Греты явно расслабился, что должно было вызвать у него облегчение, поскольку, по всей видимости, именно домоправительница на данный момент была его единственным союзником в борьбе за ребёнка. Но… Почему-то не вызвало. — Сюда. Потом вместе сходим посмотрим голубую комнату. Грета кивнула и повернулась к Людвигу. — Ну, юный господин, давайте начнём? Марта, подай мыло. Лиза, разбавь воду и проверь температуру. Умоем сначала личико, а потом ручки, — проворковала женщина. — Известно ли, прибыла швея? — спросил Гилберт, борясь с желанием уйти и закурить. И выпить. В гораздо большей степени. — Пока нет, но мы ожидаем её в ближайшее время, — ответила домоправительница, показывая Германии, как правильно сложить руки, чтобы зачерпнуть воду. Пока проходила гигиеническая процедура, он, чувствуя себя пятым колесом у телеги, мотался туда-сюда по кабинету. Теперь, когда его гнев поутих, он понял, что забыл потребовать с Ансильона необходимые документы, и решил отправить записку в Берлин вместе с Эрнестом. Если же канцелярская крыса воспротивится, он пойдёт к самому Фридриху Вильгельму, пусть хоть что-то полезное сделает. Наконец, Лиза унесла таз, а затем вернулась с долгожданным завтраком. Взгляд Людвига моментально прилип к горячей каше, щедро политой кем-то мёдом. На взгляд Гилберта, подобное баловство со сладким ничем хорошим не закончится, но говорить он ничего не стал, в конце концов, не заставлять же кухню переделывать, а мальчика — ещё ждать. Его едва не пробило на смех от того, с каким серьёзным сосредоточенным лицом Германия попытался взять ложку правильно, а когда он ещё и нахмурился, Пруссия и вовсе отвернулся, пряча самопроизвольно возникшую улыбку. — Вот так держите, юный господин. Правильно. Наберите немножко… Не торопитесь, может быть горячо. Ничего, не бойтесь, капает и капает, мы постираем. Вкусно? Попробуйте теперь хлеб с маслицем. Гилберт, вернув себе невозмутимый вид, повернулся обратно. Движения Людвига были скованными и неловкими, но он действительно старался. Весь его рот был в каше, рубашка была в каше, но, когда Грета попыталась ему помоч, он отпихнул её руку и с угрюмым видом продолжил пачкаться, с переменным успехом донося кашу до рта. — Лиза, принесите ещё воды, — позабавленно велел Пруссия. — А яичко попробуйте, юный господин, — настояла домоправительница, самостоятельно разбив скорлупу. В конечном итоге кашу Германия не доел, зато с удовольствием съел яйцо и начал пить чай, обхватив кружку двумя руками. После этого его ещё раз умыли, переодели и, наконец, отпустили. Сытость, по-видимому, подействовала на Людвига успокаивающе, и он выжидающе взглянул на Пруссию. — Думаю, теперь мы можем посмотреть на твою спальню, — предложил Гилберт. Мальчик осторожно соскользнул с кресла на пол и, кинув взгляд на Грету, подошёл к нему. Байльшмидт без задней мысли поднял его, а затем застыл, опасаясь, что после утреннего инцидента Германия не захочет сидеть у него на руках или, что ещё хуже, расплачется. Однако ребёнок спокойно сжал его плечо, помогая себе сохранить равновесие, и даже болтнул ножкой. Все дети такие после того, как дать им поесть?.. Гилберт вышел в коридор и прошёл к двери справа. Слева от его кабинета находилась комната Эрнеста, поскольку камердинер всегда должен находиться под рукой, ну а Людвига и вовсе страшно было от себя отпускать. Это Пруссия мог бы пережить что угодно, но Германия был пугающе хрупок, к тому же пока что не имел привязки к какой-то конкретной земле, воплощая, скорее, стремление к единству уже существующих мелких государств. Как бы ему не нравилось это признавать, в чём-то слова Ансильона отражали действительность. Мальчик жил на этом свете только второй день, а у него уже появилось столько недоброжелателей. Но это забота Гилберта. Стены в голубой комнате были покрыты, что логично, дорогими голубыми обоями с едва заметным серебристым узором. Единственная картина в спальне изображала батальную сцену. Массивная дубовая кровать Людвигу, разумеется, оказалась велика, но всё равно превосходила во всём его импровизированную постель прошлой ночью. Скромный письменный стол можно было бы назвать пустым, если бы не совершенно неожиданная ваза с оранжевыми бархатцами и жёлтыми ромашками. — Цветы? — сухо произнёс Пруссия. — Он же не какая-то барышня. — Простите, господин, просто… Он ведь ещё ребёнок. А комната казалась совсем пустой, — повинилась Лиза. — Это не… — Красиво, — тихо перебил его Германия, глядя на букет. Гилберт поджал губы. Комната и правда чувствовалась пустой. Не по-спартански, как его спальня, не умышленно, а только оттого, что в ней никто не жил и в ней совсем не было души. —Ладно. Оставьте, — недовольно проворчал он, в глубине души отчаянно желая, чтобы Людвиг захотел здесь остаться.