Часть 3: Периметр.(Расширенная версия)
Операция «Твердыня» началась с гудка вертолёта и запаха керосина.
Десять человек — десант, задача простая: высадиться, занять недострой, закрепиться, держать плацдарм до прихода подкрепления через два дня.
Лейтенант Яров, Гребень, Кот, Фёдор, Шашка, Мишаня, Сотников, Власов, Прут и Рябой — все на борту, все твердо верят в приказ.
Первый час — по учебнику. Установили пулемёт на втором этаже. Секторы обстрела. Дозоры. Внизу — детская площадка, автобус, карусель. Рация шипит, но командование обещало: два дня — и всё кончится.
Вертолёт улетел. Тишина легла тяжёлой плёнкой.
Контакт пришёл ночью.
Тени вышли из улицы — ряды, плотные, молча. Потом голоса — рваные, синкопированные, как будто выдавленные из горла механическим пресса.
Они кричали лозунги. Не песни, а приказы, отточенные на сотнях губ:
— Не пройдёшь, враг Монолита!
— Наш брат погиб — мстим!
— За Монолит!
Первые три — погибли сразу. Граната, которая прилетела из ниоткуда, сорвала часть перекрытия; осколки разнесли тело Рябого и Прута, Сотникова порвало в клочья. Вертолёт уже ушёл — вернуть их некуда.
Остальные семь держали строй. Выстрелы, вспышки, бетонный дождь. Гребень давил очередями, Кот прикрывал снайперским прицелом, Фёдор таскал раненного — осколок в плечо. Один из выживших — сильно контужен, но ещё дышит. КПК шипит, батареи садятся.
Один из фанатиков вплотную подбежал к ограждению. Сотников дал по нему из дробовика — тот упал, Яров подошёл, чтобы добить. Маска треснула и соскользнула — лицо было не то, что у живого: глаза белые, словно замазанные, стеклянные; кожа — бледная, с наростами и тёмными язвами, как от нагноения; губы треснули, обнажая зубы с налётом. Из горла вырвался вой, не похожий на человеческий крик. Кто-то замолвил: «Не люди».
— Стреляй без предупреждения, — сказал Яров. — Это не люди.
Они держались сутки. Держали, потому что приказ — держать до прибытия. Но связь рвалась, сигналы глушились, и в небе появилось что-то, что нельзя было назвать бурей — выброс. Воздух задрожал, как натянутая струна; пыль сыпалась с арматуры. Рации заскрипели, в них забилось какое-то шипение, голос на обратном канале звучал изломанно, как будто его прогоняли через цепочки трансформаторов; слышались слова на полголоса — иного языка, но человеческие губы пытались их выдавить.
Когда выброс ударил в полную силу, строение вздрогнуло; верхние этажи начали трескаться. Монолитовцы вернулись, но уже не шли фронтом — они лезли на пролёты, через разбитые окна, через арматуру. Они кричали:
— В бой, братья!
— Защитим Монолит!
— Монолит увидит!
К вечеру Яров отдал приказ: отступать в соседний дом — ниже по уровню, более устойчивая конструкция. Под обстрелом, через накренившиеся пролёты, они сползли вниз. Дом был старый, низкий, с толстыми стенами; это было не укрытие вроде подвала у стройки, а отдельное, более тесное помещение — в нём легче было забаррикадироваться. Двери и окна забили блоками, мебелью, бетонными плитами — всё, что могло задержать натиск. Теперь их позиция — дом поодаль от недостроя, окна заколочены, щели забиты.
С улицы доходили призывы и крики, будто кто-то дирижировал ордой. Фанатики, бежали и кричали: «Не пройдёшь! Враг Монолита обнаружен! Вводим бой!» Они не отступали. Они били в стены, стучали прикладами в двери, рвали доски и швыряли внутрь дымящиеся бутылки. Армия света шла как серый каток.
Они отстреливались, пока могли. Патроны — на исходе. Один за другим выпали наружные дозоры. Фёдор, хотя и раненый, продолжал перевязывать, пока бинты не кончились. Кот выстрелил до последнего патрона, пока оптика не запотела от едкого воздуха. Яров молчал, в голосе только приказ: «держать». Но слова приказывали умирать, а не жить.
В этот же хаос один из солдат — Мишаня — заметил силуэт на расстоянии, у карусели. Тонкая фигура, согнутая, с рюкзаком, шмыгающая между обломками. Не мутант, не фанатик — человек. Он двигался тихо, как зверь. Мишаня проследил, как тот исчез к люку, что вела вниз. Он шепнул Ярову: «Командир, он пошёл в люк. Кто-то спускается в канализацию». Яров посмотрел на карту, потом на состав — патроны, бинты, Фёдор хрипит от боли — и отдал решение, которое стало поворотом:
— Готовимся отходить. Блоки на выход, закрываем путь, — сказал он. — Держитесь цепью. Уходим.
Они подготовили козлы, бетонные блоки, груды утвара. Под прикрытием Гребня и Кота они выкатили блоки и надели их у щели, через которую можно было вернуться в стройку. Это был не идеальный план — это был план, который оставляет кровавый след и дырку в совести, — но другого у них не было. Прикрываясь, они начали отходить в сторону люка, что указывала на карту как «коллектор — выход».
В отряде было семеро, уже постфактум — после первой волны: Яров, Гребень, Кот, Фёдор (раненый), Шашка, Мишаня и Власов. Но один из них, Власов, был тяжело ранен в начале отступления — потери крови, шок. Когда они штурмовали последний коридор и выносили блоки, Власов не держался. Он сел на пороге и сказал: «Идите… не держите меня». Фёдор пытался наложить жгут, но бинты прорвались. Власов поморщился, закрыл глаза и тихо умер за секунды до того, как они протянули ему руку. Его смерть стоила им времени и оставила на душе печать, которую позднее не стереть.
Тем временем на крыше недостроя — там, где прежде стоял пулемёт — стоял человек в экзоскелете, с гладким лицом и тяжёлыми челюстями. Они называли его Проповедником. Он стрелял из СВД, но не как боец; он стрелял как проповедник — интервалы между залпами заполнял лексикой: короткие, разорванные фразы, которые звучали как служба. Его голос был услышан в щелях и коридорах:
— Свет идёт уже внутри! — кричал он между очередями. — Вы не устоите, ибо вы — прах!
— Слушайте! Слышьте слово! Монолит откроет…
Он стрелял и одновременно «читал проповедь», выдавливая из автомата и речи сверху одну медленную интонацию, будто у него был и пулемёт, и кафедра. Его выстрелы несли не только смерть, но и знак: сюда пришла религия, а с религией спорить бессмысленно.
Мишаня видел как Проповедник поднял руку. Яров обернулся — и в тот миг понял: удерживать позицию нельзя. Слишком много ран, слишком мало патронов, и каждый новый залп — это ещё один человек, превращённый в фанатика. Они начали отходить к люку. Кот и Гребень взяли прикрытие, укладывали палатки из хлама, толкали блоки из деревянных ящиков, закрывая след. Все знали: наверху могут зайти ещё, коль никто не придёт.
Спуск в коллектор был как в горнило: вода по колено, холод, стук и плесень на стенах. Они шли цепью, тащили с собой то, что могли. Кое-где встречались трупы — фанатиков, чьи лица белели. На одном завороте Шашка рухнул, у него началось кровотечение; кто-то наложил жгут, но бинты были в дефиците. Власов, умерший на выходе, оставил после себя пустоту, которую не заполнить ни оружием, ни молитвой.
Люк был открыт. Кто-то из внешнего мира недавно поднимался вверх — свежие следы на ободе. Они вылезли из него, лапая землю руками, вытирая лица. Воздух снаружи был режущим, но настоящий. Они помнили город — он остался позади, с его трупами, с его голосами и с тем, кто стоял на крыше и «проповедовал».
Семеро пришли к месту сбора у края леса — не все целые, не все живы сердцем. Из них один уже остался лежать в тени: Власов умер до выхода. Фёдор держал плечо, бинт пропитался кровью. Кто-то промолвил: «Мы ушли, но Лиманск не отпустит» — и это было правдой. Они вынесли ящики, оставив за спиной щель, которая стала могилой для тех, кто не успел.
Под вечер к ним подошёл кто-то ещё — из одиночек, измученный и с глазами, которые ещё не потухли. Они обменялись патронами и информацией, молча прижимаясь к огню. Ночью кто-то видел на горизонте силуэт на крыше — Проповедник стоял и молчал, его винтовка мерцала, будто кто-то держал факел. Он смотрел на дорогу, куда ушли люди.
А внизу, в темноте коллекторной тьмы, один человек — Сидр — поднял КПК. Он клал карту обратно в рюкзак, гладя её пальцами. Его путь пересекся с военными лишь на секунду: нож, пустой магазин, следы сапог. Он ушёл вниз и закрыл люк за собой, оставив за спиной город с его криками и проповедями.
Из десяти — трое погибли сразу при той первой атаке; затем один умер от кровопотери при уходе; ещё несколько остались искалечены. В живых на краю леса — шесть человек: Яров, Гребень, Кот, Фёдор (раненый), Шашка и Мишаня. Они выживали, но Зона уже забрала у них часть человечности. В их глазах поселился тот же холод, что был в глазах у убитых фанатиков.
Ночь казалась длинной. Вой ветра в лесу напоминал стон. Они сидели, держа винтовки на коленях, и слушали, как где-то в городе Монолит продолжал «служить» — то ли молчал, то ли шептал на свой язык. Их пути разошлись: кто-то ушёл в глубь леса, кто-то остался с одиночками в ожидании — но память о том, что произошло в Лиманске, осталась с каждым.
Сидр, спустившись в тёмный коллектор, сунул руку в карман и почувствовал холод металла КПК. Он прижался к стене и подумал, что все они — и военные, и сталкеры, и фанатики — играют в одну жестокую игру. И у каждого из них свой способ платить за жизнь.
Пока нет отзывов.