Странная история мисс Аддамс

      Врачи прогнозировали труп.       Но родилась я.       В некотором роде они были правы.       Но всего лишь чуть-чуть.       Прогнозы были не радужные.       Они ошиблись.       А может и нет.       Не знаю, как бы я тогда отреагировала, окажись в таком положении и в таком положении вообще, со стороны себя в прошлом, то возможно бы согласилась с врачами.       Но какой смысл думать о плохом, когда все закончилось — закончилось ли? — вполне благополучно.       Удушье в утробе матери от трёх петель пуповиной вокруг шеи -таков был диагноз — на что мать кротко улыбалась, поднимая уголки напомаженных губ разглядывая результаты узи, стоически отказываясь делать аборот.       На компромисс кесаревым сечением она тоже ответила эскулапам гордым отказом.       Я бы наверное согласилась.       Не знаю, что ответил второй родитель, то бишь мой отец, но зная его, он скорее принял предложение медиков, как вызов.       Мы Аддамсы, и мы умеем стоять на своём.       Что стало с заведующим генэкологии мне было побарабану, ибо уже тогда, шок, истерика и страх поджидающей меня смерти щекотал нервы.       Если бы маман согласилась, жить бы мне на семейном кладбище.       — Иногда, я искренне сожалею о том, что моё мнение в тот момент не учитывалось.       Сестра, будучи старше меня всего на год, вынырнула из тени так же внезапно, как и появилась.       Чего таить, это было страшно первые раз восемь, последующие разы заставляли замирать сердце с дыханием в легких, а на тринадцатый раз то вообще перестало ёкать.       Недовольная мина Уэнсдей вызывала аналогичное желание, никогда не быть с ней знакомой.       Но она моя сестра.       И ближайшие восемнадцать лет своей жизни, ну или те, пока я не докажу, что смогу покинуть отчий дом, как Аддамс, желанию этому не суждено сбыться.       Если только она не сбежит раньше, чем это сделаю я.       — И тебе доброе утро, Уэнсди, — несмотря на то, что это было общепринятое сокращение её имени, оно скрипело у меня на зубах точно также, как и первая часть моего имени.       Фрайдей, несмотря на всю свою отмороженность была Аддамс.       А Аддамс - это мы.       Аддамс - это я.       И мне нельзя забывать об этом.       — И тебе всего печального, Пагсли, — честно не знала, что именно означает мое имя, но нормисы считали его подобием клички, что было далеко не так.       Но об этом им было знать не обязательно, как и мне не было какого-то определенного дела в том, что обо мне говорят.       Ведь Аддамсы на слуху у многих.       И периодически, первые несколько лет жизни, мне было дейсвительно интересно, какие слухи о нас говорят.       По началу было обидно, дизориентируеще, но после приезда бабушки Аддамс, которая сыграла в этой жизни не самую последнюю роль, я взглянула на эту ситуацию по новому, заведя дневник сплетен, которые гуляли вокруг нашей жизни, семьи быта.       Начиная с трупов младенцев, поедаемых на обед, заканчивая тем, что мы чертовы сектанты, и нас надо сжечь раньше, чем мы кого прости господи не свели на тот свет.       Больно надо.       Те психи, решившие, что петарды дяди фестера, зарытые на семейном кладбище - сокровища пиратов, и подорвавшиеся на них же, из-за истекшего срока годности, тоже не наша проблема.       Но увы, попробуй объяснить толпе.       Проще уехать.       И наша семья сорвалась из какого-то протестансткого городка, забытого на карте мира, в сторону Нью Джерси, поселившись в доме на отшибе с привидением-мизантропом в основе Аддамс Холла.       Когда слушала эту отповедь из уст бабки, которая в моей жизни играла не самую последнюю роль, у меня волосы становились дыбом там, где можно, и там, о чьём существовании я даже не догадывалась.       Вспоминать, как мать мило улыбалась, принимая окровавленное тело из рук свекрови на руки, было странно.       Помнить, как тебя впервые в жизни примотали к стене за первый плачь - дико, зато было понятно, что слез от меня они точно не услышат.       Ведь там, я скорее всего умерла, но родилась заново.       Здесь.       Хотя честно не помню и мига, как переходила за метафорическую грань, всякую сверхъестественную чушь, когда в этой реальности, если задумываться. творилось черти что, а вокруг старого особняка росла изгородь дьявольских силков...       В воспоминаниях младенческий попец горел от хлопка не менее холодной ладони.       То что это была другая реальность — было понятно с первого шлепка по заднице, мутно-черного одеяния моей новой матери, глубоко любящего вздоха отца шепчущего томные признания распластавшейся на кушетке роженице.       Врач акушер издавал непонятную тарабарщину, как мне кажется, дребезжащими губами — его речь была таким же едва понятным набором звуков, как и томные придыхания моих родителей. За исключением того, что «вечно влюбленные» ворковали не затыкаясь, а эскулап… Был далёк от прелестей сказительского или какого-либо искусства. Кто больше всего в сложившейся ситуации паниковал, врач, мои новые родители или же я — было делом десятым.       — Истерика, с кем не бывает, — проворковала моя бабка, — перехватывая меня у юной медички, — закрыв обзор на палату своими длиннющими лохмами, и была такова, унося меня только родившуюся из отделения, казалось бы наплевав на все видимые и невидимые запреты.       Они по-моему волновали только больничный персонал, который так же быстро стих, как я вылетела вперёд ногами из влагалища своей матери, под резкий хлопок по заднице от точно не медсестры — та была в ужасе, перекрикивая мой алт своим тенором.       Я, мать моя женщина, только что родилась и была в полном праве бить своей луженой глоткой стёкла в окнах родильной палаты, что, к слову и случилось!       Будь я более информирована на тот момент: «кто и когда меня родил» — заявила бы, что эта женщина испытывала скорее дикий оргазм, чем адские боли в момент, когда тебе кажется, что от давления раздвигаемых тазовых костей у тебя лопаются барабанные перепонки, и меньшее, о чём ты сейчас думаешь, так это о своём моральном облике, когда кажется, что ты вот-вот сдохнешь.       Да и о каком моральном облике может идти речь, после того, как при соглядатаях, из тебя вылезает маленькое чудовище, своими ногами, а не как положено головой, обмотанное пуповиной, разрывает тебе всё что можно и нельзя.