Exit Code

The voices in my head keep tellin' me to choose a side

It's heaven or hell like it's do or die

I'm a sad boy, you know better

Please don't make this last forever

— Falling in reverse, “Voices in my head”

      Как он снова оказался в общей комнате — уже не помнил. Кажется, просто пошёл за тем же солдатом, по инерции. Те же коридоры, та же тишина, та же дверь. Ничего не изменилось, кроме него самого. Всё вокруг будто окутано ватой — шаги глушатся, звуки расплываются, дыхание тяжёлое, как после долгого заплыва. В голове шумело — не от паники, а от перегруза. Будто за последние полчаса в него вбросили слишком много — и теперь он просто не справлялся. Всё удержать, всё осознать — не получалось. И он даже не пытался.       В комнате всё было по-прежнему. Все семь игроков спали, кто на спине, кто свернувшись калачиком. Один похрапывал. Другой дернул ногой — сном ли, нервами — уже не разобрать. У кого-то под щекой намокла подушка. У всех свои демоны, свои страхи, свои цели. А он стоит посреди этой комнаты, как будто не совсем здесь. Как будто остался там, на стуле напротив Фронтмена. Напротив него.       Ён Иль. Господи, как нелепо это звучит теперь.       Ён Иль. Тот, кому он отдал обойму. Кто остался прикрывать, чтобы Чон Бэ и он смогли пройти дальше. Тот, кого он считал погибшим. И один из немногих, чья смерть врезалась глубже остальных.       А он жив. Всё это время был жив.        И всё это время — был по ту сторону. Под маской. В кресле. Один из тех, кто тянет за нитки.       Ги Хун опустился на кровать, машинально проверил, всё ли в порядке с девочкой. Она спала, завернутая в его зелёную кофту, чуть вздрагивала во сне. Он медленно отстранился, сел, уставившись в пол.       В голове крутились слова. Фразы из их разговора. Но память словно ломалась на полусловах, соскальзывала с интонаций. Как будто разум сам пытался стереть всё это, сделать вид, что ничего не было. Что он не увидел. Не понял.       Но он понял.        И от этого было тошно. И даже не из-за предательства. А потому что легче было думать, что он мёртв. Что ушёл человеком.       А он остался.       Не как жертва. А как часть этого.       Раньше всё было просто. Ясно. По-человечески объяснимо. Фронтмен — бездушный палач, за которым не стояло ничего, кроме страха и крови. Ён Иль — тот, кто придавал уверенности, был чем-то вроде опоры, человеком, которого хотелось уважать. Один — воплощение всего кошмара. Другой — редкое исключение, почти доказательство, что не всё ещё потеряно. Их не нужно было сопоставлять. Одного можно было ненавидеть. Другого — вспоминать, оплакивать. А теперь — это один и тот же человек.       И как с этим жить — он не знал.       Он прикрыл глаза, провёл ладонями по лицу. Хотелось просто не думать. Минуту. Хоть немного тишины внутри. Но там снова и снова всплывало:       Я должен был догадаться. Должен был. Уже после первого голосования. Он же подошёл ко мне и спокойно, почти по-дружески сказал: «Я испугался и хотел уйти, но после ваших слов решил остаться. Вы же знаете, какие дальше будут игры». И это прозвучало так искренне, что я почувствовал вину. Будто лично втянул его обратно. А он — стоял, смотрел прямо, уверенно, без упрёка. Словно мы были в этом вместе. Словно я ему что-то должен. И я повёлся. Даже не заподозрил. Хотя должен был. Хотя мог. Его номер. Его взгляд. Это спокойствие. Всё ведь уже было. Всё это уже было со стариком. И я опять купился. Позволил себе поверить.       Тогда он не придал этому значения. А теперь всё встало на свои места.       И всё навалилось разом. Злость, обида, пустота — сменяли друг друга, сталкивались внутри, не давая продохнуть. Будто в тебе что-то оборвали, и ты даже не понял когда. Только тянет под рёбрами, и ты уже знаешь: не вернуть. Ни доверия. Ни прошлого. Ни себя самого в том виде, каким был до этого разговора.       Переведя взгляд с пола на свои руки, Ги Хун ощутил, как тысяча мелких иголок пронзает его тело. От затылка до кончиков пальцев, сжимающих гладкую рукоять кинжала.          «Как вы уже поняли, вы и младенец будете целью других игроков в следующей игре».          Какая проницательность.          Ги Хун не знал, что его в этот момент злило сильнее.           Хищные взгляды соперников, которые на последнем ужине мысленно праздновали победу, особо не заботясь, что им предстояло сделать? Действительно, руки уже по локоть в крови. Одним больше, одним меньше — какая разница? Младенцу от роду пару дней, что он может понимать или чувствовать?           Рука сильнее стиснула рукоять.          Или, может, правда о том, что Ён Иль и Фронтмен — один и тот же человек? Что ж, Ги Хун был готов признать, что сам виноват в своей наивности. Он никогда особо не умел разбираться в людях, предпочитая судить об окружающих по себе самому. Как выяснилось, даже Игры не вытравили из него это простодушие.           «Я тоже когда-то был игроком».          Эта короткая фраза буквально пригвоздила Ги Хуна к полу в тот момент, когда он уже собирался уйти из кабинета, лишь бы не видеть этого лица. То выражение, с которым Фронтмен застыл напротив него в тот момент, переворачивало всё с ног на голову. Сметало внутри то, что ещё минуту назад казалось нерушимым монолитом.           Ну конечно. Лгать ведь намного проще, когда ложь — это правда. Пусть и с истёкшим сроком годности. Фронтмен под личиной игрока с номером 001 лишь наглядно продемонстрировал свой собственный путь. От любящего мужа, готового пойти на всё ради родного человека, до отчаявшегося финалиста, которому Иль Нам очень вовремя подсунул ключ к победе.           К победе над человеком внутри себя.       А от меня самого хоть что-то осталось?         Или я также потерял себя в лабиринте игры «Ключи и ножи»?         Почему тогда даже в голову не пришло сменить команду?         Что меня останавливает теперь?          Ключи и ножи — до смешного символично. Нет никакого смысла даже пытаться списать всё на жестокие правила игры: убей или будь убитым. У него была возможность поменять жилет с красного на синий.         Но голос совести предательски молчал. На первый план вышло нечто тёмное и зловещее. Что-то, что заглушает все звуки, кроме пульсации собственной крови в висках.       Он медленно выдохнул, сжавшись изнутри, будто только сейчас позволил себе вспомнить по-настоящему. Не в коротком флэшбэке. Не как оправдание. А так, как есть.       Он ведь убил его. Сам. Не потому что таковы были правила — ему было плевать на правила. Не по приказу. Просто… убил. Загнал в угол и сорвался — вылил всё, что не смог удержать: страх, злость, вину за провал, за смерть Чон Бэ. Потому что проще было обвинить другого, чем принять: виноват он сам. Не Дэ Хо, который испугался и не вернулся. Не те, кто остались внизу. А он — Ги Хун.       Тот, кто вообразил себя героем.       «Вам понравилось играть в героя?»       Голос Фронтмена снова всплыл из темноты — спокойный, лишённый насмешки, почти будничный. Но всякий раз, прозвучав в голове, он будто вбивался гвоздём в грудную клетку. Потому что в этих словах была вся суть. Вся правда.       Он не подумал ни о чём. Ни о количестве охраны. Ни о том, что за ними наблюдают круглосуточно. Ни о камерах в коридорах и лифтах. Всё было видно, всё было просчитано. И, скорее всего, им позволили пойти. Ради зрелища. Ради драмы. Ради демонстрации, как бессмысленно сопротивление.       А он повёл людей за собой. С оружием. С верой. Как будто этого достаточно, чтобы изменить ход спектакля.       Когда всё пошло под откос, ему нужен был виновный. Кто-то, на кого можно было переложить вину. Кто пообещал достать обоймы, ушёл вниз — и не вернулся. Кто подвёл. И Дэ Хо стал именно этим кем-то.       Он струсил. Проявил страх. Но ведь боялись все. Просто кто-то бежал вперёд, глуша его, а кто-то — прятался. Дэ Хо выбрал выживание. А Ги Хун сделал из этого предательство.       Он так хотел, чтобы смерть Чон Бэ имела смысл, что подогнал под неё нужную версию. Сам поверил в неё. И убил.       Потому что так было проще. Проще, чем признать, что виноват он сам.       Но даже если бы Дэ Хо вернулся — ничего бы не изменилось. Обоймы не остановили бы охрану. Они шли вверх, как на заклание, думая, что действуют первыми. А их ждали. Уже знали. Считали ходы наперёд.       Даже в этом — он ошибся. А может, особенно в этом.       Он закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыла та сцена — как он наваливается сверху, сжимает горло Дэ Хо обеими руками, тяжело дышит, не видит и не слышит ничего, кроме ярости. Тот сопротивлялся — сначала руками, потом слабо, уже почти вслепую, и всё равно продолжал говорить. Хрипел, захлёбываясь воздухом, но выдавливал сквозь кашель: «Ты их убил!». Снова и снова. Упрямо, злобно.       «Ты их убил».       Ги Хун сжал пальцы ещё сильнее. Потому что не хотел этого слышать. Потому что это было слишком близко к правде. Потому что проще было задушить его, чем признать, что Дэ Хо не подвёл. Что всё пошло под откос по его вине. Только по его.       А теперь?       Теперь он видел только то, что спрятал под этим. Свою вину. Свою ярость. Своё поражение.       Он опустил взгляд. Те же руки. Сухая потрескавшаяся кожа, выступающие костяшки, ссадины. Руки убийцы. Он помнил, как они сжимали горло Дэ Хо. А теперь — сжимают рукоять ножа. Снова готовы убить. Только не ради себя. Ради неё. Ради малышки, случайно брошенной в этот ад. Он обязан. Он должен. Но сможет ли?       Он поднялся и медленно двинулся к койке напротив. Сотый игрок спал крепко, тихо похрапывая, будто был уверен, что утро для него настанет. Ужин и халявная выпивка сделали своё — сон без сновидений и тревог. Лицо обмякло, рот приоткрыт, пальцы едва заметно подёргивались во сне.       Ги Хун остановился над ним, чувствуя, как холод ножа в руке будто притягивает его к цели. Осторожно, почти бесшумно он нагнулся, подался вперёд. Остриё коснулось кожи на шее — едва, как случайный укол иглы.       Он должен. Ради малышки. Ради того, чтобы её не тронули. Чтобы не досталась этим, кто уже прикидывает её цену и мысленно отправляет купюры в копилку. Ещё утром они были готовы хладнокровно её убить. Кричали, что раз мать выбыла, то и ребенку здесь не место. Что деньги не должны уходить какому-то младенцу, появившемуся в самом конце.       С чего бы ему теперь их жалеть? С чего медлить?       Ты должен, Ги Хун.       Это был шанс. Не просто выжить — сейчас это значило меньше всего. Шанс искупить ошибки. Хоть как-то исправить то, чего уже не вернуть.       Перед глазами вспыхнула Га Ён — та, к которой он так и не вернулся, которую подвёл, потерял, несмотря на обещания быть рядом. Её улыбка, голос. Она, наверное, уже изменилась, выросла, и это была не та малышка, что радовалась сомнительному подарку и ела дешевые сосиски вместо любимой курочки. Простит ли она, что он тогда не приехал, выбрав мнимую борьбу за справедливость вместо попытки наладить жизнь рядом с дочерью?       Надо было слушать Фронтмена… Ён Иля… Или как его там на самом деле зовут. Надо было сесть на тот чёртов самолёт до Лос-Анджелеса, уйти, спасти хотя бы себя, вернуться к дочери.       Острие дрогнуло, едва сильнее вдавливаясь в кожу спящего.       И вдруг — в голове прозвучал чужой голос. Ясный, безошибочно знакомый, как будто прозвучал совсем рядом.       — Ты не такой человек.       Сэ Бёк. Сидит у стены, оперевшись спиной на холодный бетон, испарина на лбу, рука прижата к животу. Ранение. Боль. Но в глазах — твёрдость. Та самая, что не позволила ему тогда убить Сан Ву во сне.       Не такой ценой.       Перед ним снова всплыл финал первой Игры. Он помнил, как стоял напротив Сан Ву, думая о том, что с ними должна была быть и Сэ Бёк. Мысль о том, что её больше нет, а Сан Ву — тот, кто лишил её жизни, распирала изнутри, толкала вперёд, звала вцепиться, ударить, разорвать — отомстить за всё. Порыв уже почти захлестнул, мышцы напряглись, но в последний момент он воткнул нож в землю, а не в Сан Ву. По правилам нужно было лишь добраться до треугольника в голове кальмара, а не убивать второго игрока. Сбросив с себя злость, он поковылял к финишу, и уже там подумал, что можно уйти иначе — без денег, но живым. Уйти, забрав его с собой. Вместе.       Но Сан Ву сделал свой выбор. Сам вогнал себе нож в горло. Не дал ему уйти. Знал, что Ги Хун поможет его матери. И, возможно, понял, что для него это — лучший исход. Вернуться ни с чем, с позором, с долгами — хуже смерти.       Воспоминания нахлынули, сметая всё остальное.       Ги Хун медленно отнял нож от шеи сотого, выпрямился, тяжело вдохнул, ощущая, как воздух режет горло изнутри. Он поднял глаза, и взгляд сам нашёл камеру в углу. Чёрный глаз объектива безмолвно смотрел на него — и он смотрел в ответ. Долго, не отводя взгляд.       Где-то там, за этим холодным стеклом, в темноте комнаты, сидел он. Фронтмен. Ён Иль. Человек, которому он однажды доверился.        Нет. Я не стану таким, как ты.       Он не произнёс ни слова, но был уверен: этого хватит. И тот, кто смотрит, поймёт.       Он не готов выжить, если для этого придётся хладнокровно убить семерых. Лучше бороться до конца — даже умереть — чем выйти такой ценой. После он уже никогда не сможет смотреть в глаза дочери, а значит, не сможет и позаботиться о малышке в кроватке у противоположной стены. Такой выбор убьёт его изнутри, выжжет всё, что в нём ещё живо. И тогда уже не останется никого, кто сможет их защитить.       Осторожно, без лишнего шума, он опустил нож и пошёл обратно. Шаги глухо отдавались в пустоте комнаты. Он опустился на свою койку, подтянул ноги, проверил, как лежит малышка.       И впервые за всю ночь позволил себе закрыть глаза. Не для сна. Для того, чтобы не видеть этот потолок, эти стены, этот мир. Хоть на минуту.

***

      Свет вспыхнул резко, режущим всполохом по глазам. Ги Хун вздрогнул. Он знал, где находится — знал слишком хорошо. Но на мгновение это знание потускнело, затёрлось под усталостью и перенапряжением. Всё тело ныло, словно после ночи на жестком полу, а не на койке. И тут же заиграла музыка — та самая, проклятая, знакомая до боли. Весёлая мелодия, которая в его памяти навсегда осталась зловещим сигналом: началось.       Но в чувство привело не это. Девочка заплакала — резко, жалобно, с той пугающей силой, на которую способны только новорождённые. Ги Хун медленно сел, опираясь на локти. Не хотелось двигаться. Даже дышать. Усталость застревала в мышцах, будто между ними пролили бетон. Он не спал всю ночь. Даже не пытался. Сначала думал. Потом просто смотрел в потолок. А после слушал, как дышит малышка — и боялся, что вот-вот это дыхание исчезнет.       Он поднял девочку на руки. Та всё ещё плакала — наверное, от голода. Но никто не собирался её кормить: она — игрок. Один из девяти. А завтрак в день финальной игры не положен никому. Ги Хун немного покачал её, а потом аккуратно закрепил в самодельной переноске из своей куртки, устроив поудобнее у себя на груди. Чтобы свободно двигаться. Чтобы её не уронили. Чтобы не отобрали.       Остальные начали приходить в себя. Один вскинул голову, другой провёл рукой по лицу, кто-то сразу поднялся — резко, будто по команде. Словно и правда отдохнули. Словно не было вчерашнего ада. Словно они — просто участники шоу, а не те, кто уцелел в мясорубке.       Только парень у стены, 125-й, даже не поднял головы. Его трясло. Он весь сжался, сцепив руки, — ломка накрыла с головой. Один из игроков с отвращением отвернулся. Другой — бросил мимолётный взгляд, почти сочувственный. Но никто не подошёл. Никому не было до него дела. Для остальных он — просто лишняя пачка денег в свинье-копилке. Слабое звено. Кандидат на вылет. Его уже списали, даже не спросив.       Ги Хун поднялся с усилием. Не было ни сил, ни воли. Казалось, кости вот-вот треснут, но он всё ещё стоял — и должен был идти. Он не знал, во что превратится финальная игра. Не знал, выживет ли хоть кто-то. Даже не был уверен, сможет ли уберечь девочку, тихо дышащую у него на груди. Но пока он сам дышит — будет рядом.       А может, Фронтмен действительно был прав. Может, это и был его единственный шанс — убить и закончить игру. Если бы он согласился, всё давно было бы позади. Или, наоборот, только начиналось бы? Он до сих пор не понимал, что стояло за этим предложением. Правда? Или уловка? Попытка помочь — или красивый способ снять с себя вину, зная, что отказ неизбежен? Может, это был способ сохранить лицо перед самим собой. Перед тем, кем он когда-то был.       И Ги Хун не знал, что хуже — то, что он отказался. Или то, что всё ещё надеется: под этой маской осталась хоть капля совести.       — Внимание! Финальная игра начинается! Всем игрокам проследовать за персоналом в игровой зал!       Игроки начали подниматься. Кто-то натягивал на себя остатки достоинства. Кто-то — просто смотрел в пол. Некоторые — на Ги Хуна. В этих взглядах было всё: осуждение, страх, расчет. Слишком очевидно, кто здесь слабое звено. Кто обуза. Кто цель.       Ги Хун прижал к себе девочку крепче и пошёл за охраной.       Цепочкой они двинулись вперёд. Ги Хун шёл последним. За ним — солдат с треугольником на маске. Шаги отдавались глухо. Каменный пол, ровные стены, сквозняк из вентиляции. Всё казалось привычным — но ощущалось иначе. Последний раз. Последний путь.       Когда ворота разъехались, внутри всё сжалось. Ги Хун уставился на бетонные глыбы, не сразу осознавая, что перед ним. Три высоченных столба — красный, зелёный, жёлтый. Разной формы, будто вырезанные из детских рисунков, только увеличенные в сотни раз и воткнутые в этот чёрный зал, обтянутый плотной тканью. Всё казалось нереальным. Он не сразу понял, что это и есть площадка для финала. Просто стоял, глядя вверх — будто оттуда вот-вот должен был упасть ответ.       — Просим всех игроков воспользоваться лифтом, который находится прямо перед вами, — раздался до боли знакомый голос из динамиков.       Лифты были встроены внутрь конструкций. Игроки один за другим шагнули вперёд. Ги Хун — с малышкой у груди — последним.       Подъём казался бесконечным. Лифт скрипел, будто вот-вот развалится, и каждый его толчок отдавался под рёбрами. Наверху не было ни стен, ни перил — только открытая со всех сторон бетонная платформа. Было тихо, слишком тихо. Как в месте, где живым делать больше нечего.       — Добро пожаловать на финальную игру, — всё тот же голос из динамиков прорезал леденящую атмосферу. — Повторяю: это финальная игра. Название игры — «Небесный кальмар». Позвольте объяснить вам правила. Уважаемые игроки! Эта игра будет проводиться на трёх столбах в форме квадрата, треугольника и круга. С каждого столба предстоит столкнуть игроков. Сперва — с квадратного столба, как минимум, одного живого игрока. После этого оставшиеся игроки могут перейти на треугольный столб во второй раунд. Во втором раунде нужно также столкнуть, как минимум, одного живого игрока и затем перейти на круглый столб в третий раунд. В последнем раунде необходимо столкнуть с круглого столба, как минимум, одного живого игрока — и тогда оставшиеся игроки будут считаться победителями игры. Учтите: если вам не удастся столкнуть со столба хотя бы одного живого игрока, все оставшиеся игроки будут ликвидированы.       Ги Хун уже почти не слышал слов — они тонули в пульсе, отдающемся в ушах. Но главное он уловил. Этого было достаточно. Игроки переглянулись — и в этот момент что-то щёлкнуло. Страх исчез. Остался только инстинкт. Холодный, цепкий. Жажда выжить — любой ценой.       Только один — 125-й — стоял особняком. Серое лицо, дрожащие руки. Он не смотрел на Ги Хуна. Не смотрел вообще. Просто медленно брёл к другому краю платформы, будто даже не до конца понимал, где находится.       Все остальные смотрели на Ги Хуна.       Он слышал, как бешено колотится сердце, чувствовал каждый толчок — в груди, в висках, в пальцах, сжимающих край куртки. Девочка прижата к нему всем телом — тёплая, безмолвная, ещё дышащая. Он опустил взгляд: спит. Маленький комочек жизни, который не должен был оказаться здесь. И всё же оказался. И теперь всё зависит от него.       Он снова поднял глаза. Шестеро двигались на него — не спеша, но уверенно, с тем ледяным выражением лиц, в котором не осталось ни страха, ни сомнений. Только решение.       Он сделал шаг назад. Потом ещё. И ещё — пока пятки не оказались у самого края. Позади — пустота. Впереди — те, кто не остановится.       Он не знал, что будет дальше. Не знал, сколько у него осталось — шагов, минут, шансов. Но знал одно: так просто он не отдаст её в жертву.