Разбитые Сердца, Целые Души

Следующий день начался, как и все остальные, с оглушительного, почти физически ощутимого гула детских голосов. Двери пиццерии распахнулись ровно в десять утра, и внутрь хлынул поток — родители с колясками, группы школьников на экскурсии, малыши, визжащие от предвкушения веселья. Звук был подобен волне, накатывающей на берег, — мощной, всепоглощающей, беспощадной. Для Фокси это был привычный, раздражающий фон, белый шум, к которому он давно привык и научился игнорировать, отключая аудиодатчики на минимально допустимый уровень. Но сегодня к привычному какофонию детских криков, смеха и плача добавился новый, пронзительный, навязчивый звук — высокий, почти истерический смех, доносящийся из-за противоположной стены, из той самой Детской бухты. Детская бухта, которая прежде часто пустовала, служила чем-то вроде запасного помещения, хранилищем лишних игрушек или местом для отдыха уставших родителей, теперь была полна жизни. Бурлящей, хаотичной, неуправляемой жизни. И эта жизнь, вся без исключения, сгрудилась вокруг одной сияющей розово-белой фигуры в центре. Фокси, стоя за своей тяжёлой бархатной занавеской в режиме ожидания (официально он был "неактивен" до полудня, когда начиналось его пиратское шоу), наблюдал. Его системы, хоть и находились в режиме пониженного энергопотребления, всё ещё улавливали звуки и движения. Он видел сквозь узкую щель между краем занавески и дверным косяком. Видел, как дети — десятки, нет, сотни маленьких, липких, громких детей — окружили Мангл (он уже заставил себя запомнить это имя, хотя предпочитал думать о ней как о "новенькой" или "розовой"). Они тыкали пальцами, покрытыми остатками пиццы и сладкой ваты, в блестящие детали её корпуса, оставляя жирные отпечатки на безупречном пластике. Они дёргали её за сегментированный хвост с такой силой, словно пытались оторвать его, проверить, насколько крепко он держится. Хвост издавал тревожный скрип, сгибаясь под неестественными углами. Они кричали прямо в её аудиодатчики, расположенные в ушах, проверяя, услышит ли она, если крикнуть совсем громко. Один особо активный мальчишка даже попытался залезть ей на спину, используя её хвост как лестницу. А она… она терпела. Изо всех сил старалась соответствовать своему названию — "Весёлая Фокси". Её запрограммированные шутки, заложенные в память разработчиками, звучали из динамиков чуть громче обычного, пытаясь перекрыть детский гомон: "Эй, а вы знаете, почему пираты такие весёлые? Потому что они живут на волне!" Движения были чуть резвее, чуть энергичнее, пытаясь угнаться за их бесконечной, неиссякаемой энергией. Она танцевала, размахивала руками, пыталась вовлечь их в игру. Но Фокси, сам когда-то бывший главной звездой этого зала, человек (вернее, аниматроник), познавший вкус славы и обожания, а затем — горечь забвения, видел то, что не видели дети. Он видел напряжение в её пластиковой, безупречной осанке — слишком прямая спина, слишком резкие движения. Он слышал ту самую дрожь в её голосе, которую отметил про себя ещё вчера при первой встрече, но теперь она была не от волнения, а от нарастающего стресса, от перегрузки. Её системы работали на пределе, пытаясь обработать такое количество раздражителей одновременно. "Бедняжка", — мелькнула неожиданная мысль в его процессоре, но он тут же подавил её, словно раздавив надоедливую букашку. Нет. Никакого сочувствия. Она пришла сюда, заняла это место. Пусть разбирается сама. Когда двери пиццерии наконец захлопнулись в девять вечера, отрезав поток посетителей, оглушающая тишина, наступившая следом, показалась настоящим благословением, подарком небес. Звон ключей в замке, последние шаги уборщицы, шуршание мусорных пакетов — а затем… тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Фокси ждал, прислушиваясь. Он ждал, пока последние, едва различимые шаги сотрудников — менеджера, проверявшего кассы, и техника, осматривавшего генератор, — не затихли вдали, растворившись в ночи. Затем он медленно, стараясь не издавать ни единого звука (старая привычка ночного охотника), с тяжёлыми, гулкими шагами, отдававшимися эхом в пустом зале, вышел из своей бухты. Обычно в это время он отправлялся в свободный ночной обход — проверял периметр, следил за тем, чтобы всё было на своих местах, просто разминал затёкшие за день сервоприводы. Но сегодня он не пошёл бродить по коридорам. Его путь лежал прямо через главный зал, мимо застывших в неподвижности фигур Фредди, Бонни и Чики на сцене, к ярко раскрашенному, украшенному воздушными шарами и гирляндами входу в Детскую бухту. Он остановился на пороге, не входя. Его единственный жёлтый глаз медленно, методично осматривал пространство внутри. Мангл была там, внутри своего нового владения. Она стояла спиной к выходу, её фигура была освещена тусклым светом ночника, оставленного сотрудниками. Её плечи (если это можно было так назвать — скорее, верхние сочленения корпуса) были слегка опущены, ссутулены, что придавало ей вид усталости и поражения. Её хвост-эндоскелет, тот самый, что весь день дёргали дети, теперь бессильно волочился по полу, лишённый энергии, словно мёртвая змея. Она, казалось, изучала небольшую, едва заметную царапину на своём блестящем предплечье, оставленную, вероятно, слишком усердным, излишне активным ребёнком с острыми ногтями или случайно задевшим её игрушечным мечом. Царапина была неглубокой, но на безупречной поверхности она выделялась, как шрам на лице модели. Шум шагов Фокси — тяжёлый, металлический, гулкий — заставил её вздрогнуть всем телом, словно от удара током. Она резко обернулась, её движение было судорожным, испуганным. Её голубые светодиодные глаза, до этого тускло мерцавшие, мгновенно вспыхнули ярким светом, расширились, выражая удивление и страх. «О! Фокси! — её голос прозвучал нервно-радостно, слишком громко для пустого помещения, слишком фальшиво-бодро. — Привет! Я... я как раз... знакомилась с новой территорией. Осматривалась. Здесь так... так м-мило! Правда мило! Все эти игрушки, и шарики, и...» Она говорила быстро, сбивчиво, словно пыталась заполнить тишину словами, заполнить пустоту между ними. Фокси не ответил на её приветствие. Он вообще не произнёс ни звука. Он просто стоял, замерев на месте. Он остановился в самом проёме входа, на границе двух миров, его массивная, угловатая фигура полностью заслонила свет, проникавший из главного зала, отбросив на неё и на всю бухту длинную, тёмную, почти зловещую тень. Его единственный жёлтый глаз медленно, с преувеличенной, издевательской неспешностью, словно оценивая военный трофей, обвёл её новое владение — яркие пластиковые панели на стенах с изображениями мультяшных животных, аккуратно расставленные на полках мягкие игрушки, её собственное, ещё не обжитое, лишённое какой-либо индивидуальности пространство, пахнущее новой краской и пластиком. Воздух в бухте наполнился двумя звуками — тихим, постоянным гудением её перегруженных систем, работавших на охлаждение после дневного стресса, и угрожающим, тяжёлым молчанием, исходившим от него. Наконец, он заговорил. Его голос вырвался наружу низким, гортанным рычанием, в котором сквозила горечь, накапливавшаяся годами, десятилетиями — горечь забвения, ненужности, замены. «Думаешь, можно просто так ввалиться сюда, — он сделал паузу, смакуя каждое слово, — и занять моё место? Просто так?» Его глазная повязка, туго натянутая на пустую, тёмную глазницу, казалась особенно мрачной, зловещей в полумраке бухты, отбрасывая тень на половину его лица. Мангл инстинктивно, не контролируя движения, отступила на шаг назад, прижавшись спиной к стене, украшенной детскими рисунками. Её оптические сенсоры — те самые большие, ярко-голубые глаза — метались из стороны в сторону, лихорадочно пытаясь прочитать его выражение, понять его намерения, оценить уровень угрозы. Её эндоскелетный хвост, только что безвольно лежавший на полу, резко, судорожно дёрнулся, словно от испуга, и обвился вокруг её собственной ноги, словно ища защиты, словно пытаясь сделать её меньше, менее заметной. «Я... я этого не просил! — её голос исказился, пропитался статическим напряжением, помехами, характерными для перегруженных голосовых модулей. — Компания просто... они просто сказали мне, что... что мне нужна б-бухта. Что мне назначили место. Они выбрали эту. Я не выбирала! Я не...» «Компании нет до нас дела, — жёстко, без тени сочувствия парировал Фокси, обрывая её оправдания на полуслове. Его слова падали, как тяжёлые, холодные обломки металла, каждое — удар. — Никогда не было. Не будет. Мы для них — расходный материал. Инвентарь. Они ставят новую блестящую игрушку на витрину, чтобы привлечь покупателей, а старую... — он сделал шаг вперёд, и тусклый свет из зала выхватил его потрёпанный, местами облезлый мех, глубокие сколы на краске корпуса, грубые, неровные швы на местах старых ремонтов, — старую просто отправляют ржаветь в тёмный угол. Списывают. Забывают. Выбрасывают». Он был живым, ходячим воплощением того самого забвения, которого она, сама того не осознавая, так инстинктивно, на уровне базовых программ самосохранения, боялась. Он был предупреждением. Он был её возможным будущим. «Ты думаешь, они тебя любят? — продолжал он, его голос стал тише, но от этого не менее жёстким, не менее ранящим. — Ты для них — просто очередная трата бюджета. Инвестиция. Пока ты новая. Пока блестишь. Пока не сломаешься. А потом... — он замолчал, давая ей возможность самой додумать, представить. — Потом они просто купят кого-то нового. Ещё более яркого. Ещё более современного. И ты окажешься там, где я. В тени. Никому не нужная». «Я не хочу тебя заменять! — воскликнула она, и в её искажённом статикой голосе послышались отчаянные, почти панические нотки. Она сделала шаг вперёд, от стены, словно пытаясь достучаться до него. — Я не хочу! Я просто хочу делать свою работу! Р-развлекать детей! Дарить им радость! Разве это плохо? Разве я прошу слишком многого?» «Развлекать? — Фокси издал короткий, резкий, лающий звук — нечто среднее между смехом и фырканьем, похожий на злобное шипение пара, вырывающегося из клапана. — Развлекать, говоришь?» Он указал крюком в сторону главного зала, откуда весь день доносился гомон. «Я видел, как они с тобой сегодня обращались. Своими глазами видел. Ты для них — ходячая головоломка, которую нужно разобрать. Игрушка, которую можно сломать, чтобы посмотреть, что внутри. Развлечение не для тебя, а над тобой. Подожди, — его голос стал ещё мрачнее, — скоро они поймут, что ты не так уж и интересна, когда изучат каждый твой болтик. Что ты предсказуема. Скучна. Тогда они придут за мной. Или за кем-то ещё, кто ещё более новый, чем ты. Цикл повторится. Понимаешь?» Он повернулся, чтобы уйти, его тяжёлые шаги уже направились к выходу. Его крюк, тот самый, что мог бы легко разорвать ткань или пластик, блеснул в полутьме холодным, безжалостным светом. Его последние слова он бросил через плечо, уже почти скрывшись в тени, уже отходя, но его голос всё равно достиг её, пронзил, как ледяной клинок: «Наслаждайся своим местом под солнцем, девочка. Пока оно ещё есть. Пока ты им нужна. Потому что солнце заходит для всех. Рано или поздно». И он ушёл, растворившись в темноте главного зала. Звук его шагов медленно затих вдали. Мангл осталась стоять одна в центре своей яркой, новой, ещё пахнущей краской бухты. Воздушные шарики тихо покачивались под потолком. Игрушки на полках безмолвно смотрели на неё своими стеклянными глазами. Её первоначальная радость от нового места, от возможности работать, приносить пользу, та радость, что переполняла её ещё утром, испарилась полностью, не оставив и следа. Вместо неё пришло тягостное, холодное, гнетущее чувство, оседавшее тяжким грузом на её процессоре. Она медленно, словно в трансе, провела своей идеальной, безупречной пятипалой рукой по той царапине на предплечье, что изучала до его прихода. Царапина казалась теперь не мелкой неприятностью, а предзнаменованием, первым шагом к тому будущему, что он описал. Впервые её блестящий, безупречный пластик и хром, её новый, сияющий корпус показались ей не украшением, не преимуществом, а насмешкой. Издевательством. Маской, скрывающей неизбежность. Она медленно перевела взгляд с руки на пустой, тёмный зал, затем на зловещий, чёрный проём Пиратской бухты напротив, скрытый тяжёлой занавеской. Там, в той темноте, скрывался он. Тот, кто знал. Тот, кто уже прошёл этот путь. Тот, кто предупредил её. Тихий, механический щелчок её систем, переходящих в ночной режим, был единственным ответом на гнетущую, всепоглощающую тишину. Она была одна. Совершенно одна. И слова старого пирата эхом отдавались в её памяти, отравляя каждую мысль о завтрашнем дне.