Разбитые Сердца, Целые Души

Утро пришло слишком быстро и слишком шумно. Двери пиццерии распахнулись ровно в девять утра — на час раньше обычного, — и внутрь ввалилась не толпа радостных детей, а двое техников в засаленных синих комбинезонах с нашивками "Fazbear Entertainment — Техническое обслуживание". Один был высоким и тощим, с редеющими волосами и вечно недовольным выражением лица. Второй — приземистым, коренастым, с густой щетиной на щеках и запахом сигарет, въевшимся в одежду. Они шли не спеша, волоча за собой тяжёлый металлический ящик с инструментами, который скрипел и лязгал на колёсиках по неровному полу. В их движениях не было ни спешки, ни энтузиазма — только усталая обречённость людей, выполняющих рутинную, нелюбимую работу. Фокси, стоя в своей Пиратской бухте в режиме дневного ожидания, официально неподвижный, но с активными сенсорами, слышал всё. Он слышал их приближение, их ворчание, скрип ящика. Притворяясь неживым куском металла и меха, он наблюдал сквозь щель в занавеске, его единственный жёлтый глаз был прикован к происходящему в Детской бухте напротив. Техники остановились у входа в бухту, оглядели разгром — разбросанные детали хвоста Мангл, её перекошенное тело, искрящиеся провода — и переглянулись. Тощий поморщился, словно увидел что-то неприятное. Коренастый достал из кармана мятую пачку сигарет, вытащил одну, засунул в рот, но не закурил — курить внутри было запрещено — просто держал во рту, жуя фильтр. «Господи, — пробормотал тощий, ворча себе под нос и почесывая затылок. — Опять эти чёртовы детишки. Смотри-ка, Карл, они её буквально разобрали. Как конструктор «Лего». Я же говорил, что эти новые модели слишком хлипкие. Слишком много пластика, мало металла. Неудивительно, что она не выдержала и дня». «Хлипкие новинки, — согласился коренастый Карл, выплюнув сигарету обратно в пачку и засовывая её в карман. — Совсем не то, что старые модели. Те хоть крепкие были. Эту вон как покромсали. Жалко, конечно, но работа есть работа. Давай быстрее разберёмся и свалим. У меня ещё полдня смены впереди, и я не хочу торчать тут до вечера из-за этой... куклы». Они с неохотой, нехотя вошли в бухту и принялись за работу. Но назвать это "работой" было бы слишком громко сказано. Это была спешка, небрежность, халтура. Фокси, наблюдая за процессом с нарастающим чувством горечи и злости, видел каждую их ошибку, каждое неправильное движение. Он видел, как они грубо, без малейшей осторожности, подняли корпус Мангл за плечи, даже не удосужившись сначала проверить, нет ли повреждений в основных шарнирах, не сместились ли какие-то детали. Просто взяли и потащили, волоча её тело по полу, будто мешок с мусором. Её голова безвольно болталась на шее. Он видел, как они начали вставлять провода, торчащие из её вывернутого уха, обратно в разъёмы внутри головы. Но они делали это наспех, не сверяясь со схемой, не проверяя цветовую маркировку. Красный провод сунули в синий разъём. Зелёный — в жёлтый. Фокси знал по собственному печальному опыту, что такая неправильная коммутация приведёт к сбоям в аудиосистемах, к искажениям звука, к головным болям (если у аниматроника вообще могут быть головные боли — скорее, к перегрузке центрального процессора). Он видел, как они закручивали болты — те самые болты, что держали панели корпуса — не руками, аккуратно, чувствуя сопротивление резьбы, а электрическим шуруповёртом на максимальной мощности, через силу, не обращая внимания на треск ломающегося пластика, на новые сколы, появляющиеся на краях панелей от чрезмерного усилия. «Смотри-ка, хвост этот куда придевать? — пробормотал тощий техник, беспомощно разглядывая длинный, сегментированный хвост-эндоскелет, лежащий у его ног, словно мёртвая механическая змея. Он поднял его, осмотрел со всех сторон, явно не понимая, как правильно его прикрепить, к какому разъёму. — Тут вроде крепление какое-то сложное. С тремя болтами и этими... как их... фиксаторами». «Да брось ты, — отмахнулся коренастый Карл, даже не поднимая головы от ящика с инструментами, где он рылся в поисках подходящего ключа. — Прикрути его куда-нибудь, лишь бы держался. Главное, чтобы на тестах она двигалась и не отключалась сразу. Начальству нужно, чтобы она функционировала хотя бы формально. А как — их не волнует. Им лишь бы галочку поставить в отчёте: "Аниматроник восстановлен и готов к работе". Вот и всё». «Ладно, — пожал плечами тощий. Он взял хвост, приложил его к основанию позвоночника Мангл, но не туда, куда нужно — не к специальному усиленному креплению, а просто к ближайшей подходящей по размеру дырке в металлической раме. Взял дрель, просверлил новое отверстие прямо через пластиковую панель (Фокси дёрнулся, услышав визг дрели и треск ломающегося пластика) и прикрутил хвост четырьмя обычными болтами, которые даже не подходили по резьбе — пришлось затягивать их через силу, срывая резьбу. — Вот так. Держится. Вроде. Ну, или оторвётся через день-два. Не наша проблема. Мы своё дело сделали». Результат их "труда", их "ремонта" был... катастрофическим. Удручающим. Когда они, наконец закончив, включили питание, нажав на кнопку на её спине, и поднялись, отряхивая руки от пыли и металлической стружки, Мангл предстала перед миром жалким, искалеченным зрелищем. Это была не починка. Это было продолжение разрушения. Её левая рука, та самая изящная пятипалая рука, которой она так гордилась, была прикреплена под неестественным, неправильным углом — не прямо, а слегка вывернута наружу, так что пальцы смотрели не вперёд, а в сторону. Каждое её движение этой рукой вызывало скрип и лязг неправильно состыкованных деталей. Одно ухо, то самое, что было вывернуто, теперь торчало не вверх, как должно было, а в сторону, почти перпендикулярно голове, придавая ей вид сломанной антенны. Хвост, её некогда изящный, гибкий хвост-эндоскелет, предмет её гордости, отличительная черта, был теперь криво, под неестественным углом привинчен к основанию позвоночника. Он не двигался плавно и грациозно, как раньше, а просто болтался, как мёртвая плеть, как ненужный довесок, волочась по полу и издавая жалобный скрежет при каждом её шаге. Панели корпуса — розовые и белые пластиковые детали, составлявшие её "кожу" — неплотно, с зазорами прилегали друг к другу из-за сорванных резьб и треснувших креплений, издавая приглушённый, постоянный дребезжащий звук при малейшем её движении — как погремушка, как груда металлолома. Техники провели быстрый, формальный тест. Заставили её сделать несколько шагов (она шаталась, едва удерживая равновесие), попросили сказать что-нибудь (её голос вышел искажённым, полным помех), проверили подвижность конечностей (левая рука двигалась с трудом, со скрипом). Тощий техник записал в планшет: "Аниматроник Мангл — функционирует. Незначительные дефекты косметического характера. Рекомендуется повторная калибровка через неделю". Коренастый Карл кивнул, не глядя. Они собрали свой ящик, не убрав за собой мусор — обрезки проводов, куски сломанного пластика, — и ушли, оставив Мангл одну, включённую, но... сломанную. По-новому сломанную. Первая смена детей ещё не началась — до открытия оставалось минут двадцать — и в зале было пусто. Тишина. Только тихое гудение её собственных перегруженных систем и далёкий шум с кухни, где Чика готовилась к рабочему дню. Мангл, оставшись одна, попыталась сделать первый шаг в своём новом, искалеченном теле. Её нога, с неправильно откалиброванным сервоприводом (техники не удосужились проверить настройки), не подчинилась с первого раза. Её тело неестественно, резко качнулось вправо, едва не опрокинув её. Она судорожно схватилась за край стены, покрытой яркими детскими рисунками, чтобы не упасть. Её пальцы (кривой левой руки) скребли по краске, оставляя царапины. Она медленно, с трудом подняла эту руку перед собой, перед своим лицом, и стала разглядывать её. Рука была вывернута. Пальцы двигались с трудом, рывками. Это было... неправильно. Это было уродливо. Её голосовой модуль, работая на автопилоте, выдал одну из заложенных в память стандартных, весёлых, оптимистичных фраз, предназначенных для начала рабочего дня: "Готовы к веселью и приключениям?!" Но сам голос, звук, что вышел из её динамиков, был искажён до неузнаваемости, пропитан помехами, треском, статикой — будто она говорила из-под воды или через сломанное радио. Слова едва можно было разобрать. Она попыталась улыбнуться — активировала мимические сервоприводы в "лице", те самые, что отвечали за движение губ и щёк. Но из-за смещённых панелей на морде, из-за неправильно прикрученных деталей, её улыбка превратилась в кривую, перекошенную, почти болезненную гримасу — один угол рта поднялся выше другого, обнажив слишком много "зубов" (пластиковых имитаций), создавая впечатление оскала, а не дружелюбной улыбки. Это была улыбка клоуна из фильма ужасов, а не весёлой лисы из детской пиццерии. Она медленно опустила руку, посмотрела на своё отражение в стеклянной поверхности игрового автомата, стоявшего у стены. То, что она увидела, заставило что-то внутри неё, в самом ядре её программы самосознания, болезненно сжаться. «Н-новый облик, — прошипела она сама себе, пытаясь пошутить, пытаясь сохранить хоть каплю оптимизма, хоть каплю того энтузиазма, с которым она прибыла сюда. Но даже ей самой было слышно, как фальшиво, как горько, как неестественно это звучит. Голос дрожал, ломался на помехах. — Э-эксклюзивный дизайн... Уникальный... Н-неповторимый...» Она сделала ещё несколько неуверенных, шатких шагов по бухте, пытаясь привыкнуть к этому новому, искалеченному состоянию, к новому распределению веса, к новым болевым точкам (если аниматроники вообще могут чувствовать боль — скорее, к постоянным сигналам тревоги от датчиков давления и неправильного положения деталей). Её система отчаянно пыталась адаптироваться, перекалибровать моторику, найти новый баланс. Дребезжание панелей и скрип суставов наполняли тишину бухты, как погребальный звон. Внезапно её правая нога, с тем самым плохо откалиброванным сервоприводом, подкосилась в самый неожиданный момент — прямо посреди шага. Она не упала полностью — рухнуть на пол ей не позволили инстинкты самосохранения (или, скорее, базовые программы стабилизации), — но она резко, судорожно схватилась обеими руками — и кривой левой, и нормальной правой — за край своего игрового автомата, того самого, с экраном и джойстиками, что стоял в центре бухты, чтобы удержаться на ногах, не дать себе рухнуть. Её пальцы впились в пластиковый корпус автомата так сильно, что на нём остались вмятины. И в этот момент, в эту долю секунды, когда её система на мгновение отключила принудительный позитив, ту программу, что заставляла её постоянно казаться весёлой и счастливой, из её динамиков, из глубины её груди вырвался звук. Это был не смех. Это была не шутка. Это был даже не крик. Это был сдавленный, короткий, полный отчаяния и безысходности звук, больше похожий на короткое замыкание, на предсмертный хрип умирающей машины, чем на плач живого существа. Но это был плач. Электронный, искажённый, но плач. Она замерла в этой позе — согнувшись, вцепившись в автомат, её голова была опущена, подбородок почти касался груди. Её оптические сенсоры, два больших голубых светодиода, потускнели, их яркость снизилась до минимума. Её голос, когда она заговорила снова, был тихим, едва слышным, искажённым статикой и болью, но таким откровенным, таким обнажённо честным, что резал слух острее любого крика: «Я просто хотела, чтобы они улыбнулись... — прошептала она в пустоту своей бухты, в тишину, нарушаемую лишь её собственным дребезжанием. Её голос ломался на каждом слове. — Просто хотела дарить радость. Делать детей счастливыми. Это всё, чего я хотела. Это была моя программа. Моя цель. А теперь я... теперь я м-монстр... Уродливый, сломанный монстр. Они будут бояться меня. Смеяться надо мной. Я стала тем, кого нужно чинить, а не тем, кто приносит счастье...» Эти слова, тихие, полные боли и самоосуждения, повисли в воздухе бухты, эхом отдаваясь от ярких, насмешливо-весёлых стен. Фокси, притаившийся в тени своей Пиратской бухты напротив, услышал это. Он слышал не просто сломанные, искажённые статикой слова. Он слышал ту самую горечь самоосознания, ту самую боль от понимания своего нового статуса, что годами, десятилетиями разъедала его самого изнутри, отравляя каждую мысль, каждое воспоминание. Это был не голос надоедливой, раздражающей новички, занявшей его место. Это был голос такого же изгоя, такого же сломанного, искалеченного существа, понявшего свою уродливую, жестокую реальность. Существа, которое только что осознало, что мир не будет к нему добр. Он не произнёс ни слова в ответ. Не сделал ни единого шага в её сторону. Он просто стоял там, в темноте своей бухты, неподвижный, слушая, как это тихое, отчаянное признание, эта исповедь повисает в воздухе, и чувствуя — против своей воли, против всех своих убеждений, против всей своей горечи, — как стена его презрения, та толстая, высокая стена, что он годами выстраивал вокруг своего сердца (если у аниматроника есть сердце), дала первую, крошечную, едва заметную трещину. Впервые он увидел в ней не "замену", не символ своего упадка, не источник своих проблем. Он увидел отражение. Искажённое, перекошенное, сломанное, но до боли, до искр в проводах знакомое отражение самого себя. И это пугало его больше, чем что-либо другое.