Теория мармеладных мишек

      Два мощных стремительных толчка ногой и Чонгук уже летит навстречу широкой бетонной лестнице у главного входа учебного здания, спускающейся к главной аллее городка. Чувствует и наслаждается ощущением изгиба новенькой доски под прорезиненными подошвами кед и вслушивается в успокаивающее, мерное постукивание колёс по шероховатому асфальту. Ветер сразу налетает на него, забирается под тонкую ткань худи, пуская холодок по коже, и заставляет слезиться глаза, но он и не думает замедляться. Находит в стремительно набираемой скорости своё удовлетворение.         Краем глаза Чонгук успевает заметить застывшие фигуры друзей на крыльце, в окружении свиты приставучей Эмили, которая взвизгивает, стоит ему пронестись мимо них на всём ходу. Её причитания тут же перекрывает звонкий и одобрительный свист Хосока, вызывающий широкую улыбку, прежде чем мир Чонгука сужается до неистового стука сердца в висках.       Подпрыгивая на скейте, Чонгук чувствует, как взмывает в воздух, а затем глухо ударяется о торец металлических перил, начиная скольжение вниз. Время растягивается, превращаясь в тягучий адреналиновый сироп. Чонгук чувствует как напряжена каждая мышца тела и буквально просчитывает миллиметры пространства, которое он плавно пролетает над лестницей колледжа. При приземлении колени слегка пружинят, гася удар, а вибрация проходит от колёс скейтборда вверх, отдавая даже в черепную коробку. Чонгук на миг теряет равновесие от эйфории, что накрывает его с головой, но тут же инстинктивно возвращает его, вновь набирая скорость.        Как же он скучал по этому чувству.       Не сбавляя темпа, одной рукой он нащупывает в кармане холодный цинк зажигалки и затертую пачку с наклейкой, кричащей о грозящей импотенции. Пальцы слегка дрожат от перенапряжения, но он не теряет попыток прикурить прямо на ходу, зажимая сигарету уголком рта. Щёлкает по стальному колёсику, но порыв ветра тут же срывает жалкий, оранжевый огонёк. Чуть приседая и отворачиваясь, Чонгук наконец вынуждает пламя послушно коснуться кончика, закрученного в бумагу, табака. Он делает первую глубокую и жгучую затяжку, а горький дым смешивается на языке вкусом недавнего поцелуя с Тэхёном, сыростью октября и безграничной, дикой свободы.       С началом сентября Милтонвэйл привычно сбросил с себя ленивую летнюю дремоту и резко ожил, уже к октябрю запульсировав по улицам самой настоящей энергией. Город снова превращается в один огромный студенческий кампус со снующими туда-сюда битком набитыми автобусами.        Чонгук лавирует между людьми на тротуарах, периодически ловя в спину сдавленные ругательства и притормаживает возле крошечной городской аптеки с зелёной неоновой вывеской. Он пристально вглядывается в залитое ярким светом крошечное пространство за пыльным окном и понимает, что там полно людей. В целом, нет ничего необычного в покупке презервативов и смазки, но что-то внутри всё равно тревожно сжимается. Слишком для него интимны подобные приобретения, и он пока не готов выставлять их на обозрение любопытных глаз студентов, которые обязательно попытаются выяснить характер его отношений, а также неминуемо пустят сплетни. Он резко разворачивает скейт и начинает движение в противоположном направлении от аптечного павильона в сторону магазинчика Паков.        Беспроигрышный вариант.       Особенно, если удастся обвести всех вокруг пальца, воплотив в жизнь кое-какую идею.        Спустя несколько минут и три сменившихся в наушниках трека, Чонгук наконец сворачивает в нужный переулок. Ритмичный бас в ужах сливается со стуком колёс о выбоины, пока он подкатывает к чуть потускневшей после летнего солнцепёка раскрашенной баллончиками стене магазина. Наученный горьким опытом, он больше не оставляет доску на улице и, тормозя, сразу подхватывает её рукой, удобно умещая подмышкой.        Дверь с колокольчиком приветственно звенит, а в воздухе витают знакомые ароматы свежей выпечки, которую ежедневно привозит мистер Пак. Чонгук на секунду останавливается и прислоняет скейтборд бортом к жужжащему холодильнику с газировкой, а потом внимательно проводит глазами по помещению, цепляясь взглядом за стеллаж с привозным из Кореи рамёном и полки со сладостями. С магазином теперь связано слишком много воспоминаний, и он уверен, что следующим летом обязательно вновь попросится на подработку.       Он скучает по этому месту.       Тишина кажется почти звенящей после уличного шума и ощущается, что магазинчик вовсе пуст, потому что за прилавком никого не обнаруживается. Но если прислушаться, то можно уловить приглушённые голоса, доносящиеся из подсобки. Звонкий и чем-то привычно взволнованный голос Чимина изредка перебивает спокойный бас его отца.  Эти двое, судя по всему, разгружают товар, а Чонгуку это только на руку.       Нужно действовать быстро, пока они заняты, и пока никто его не видит.        Он лихорадочно запускает руку в карман джинсов, выуживает смятые купюры, сжимает их в вспотевшей от волнения ладони и почти бесшумно устремляется вглубь, к дальнему ряду стеллажей. Он безошибочно знает, куда именно ему надо.       Его встречают аккуратные ряды разноцветных упаковок и бутылочек, которые соседствуют с порошками и зубными пастами в хозяйственном отделе. Летом, во время того, как расставлял их рядами по полкам, Чонгук почти наизусть выучил весь ассортимент, но именно сейчас его мозг напрочь отказывается что-то анализировать, сравнивать и читать состав.       Времени нет.        Второпях, он хватает с полки первую кричаще-розовую бутылочку, что попадается на глаза. Затем скользит глазами выше, выуживая коробок презервативов. Здесь он в себе уверен — с размером не прогадает. Сжимает свою добычу в кулаке, разворачивается и, зачем-то пригнувшись, несётся обратно в сторону кассового аппарата.       Внутри всё замирает от облегчения, когда он понимает, что ещё пара минут и его затея увенчается успехом. Он купит то, что необходимо, так ещё и избежит заинтересованных взглядов или смущающих вопросов. Все-таки план не заходить в аптеку, а заскочить именно к Пакам был самым лучшим.        Чонгук приближается к терминалу и тычет пальцем в нужные кнопки, заставляя его проснуться. Взгляд мечется между кассой и злополучной дверью, ведущей в подсобное помещение, и он судорожно подносит бутылёк с рисунком сочной клубники к сканеру. Раздается короткий, но вполне громкий писк, заставляющий его нервно закусить губу. Следом идёт и коробка, которая при встрече с аппаратом тоже оповещает всё пространство магазина о совершенной покупке громким сигналом.       Чонгук тычет деньгами в выдвинувшийся кассовый лоток и уже ощущает вкус победы, довольный собственной смекалкой. Затем выпрыгивает из-за прилавка и тормозит буквально на секунду, начиная засовывать покупки на самое дно рюкзака, пытаясь надежно укрыть их под учебниками и смятыми конспектами. Дёргано застегивает молнию, накидывает лямки на плечи и уже делает резкий разворот на пятках, чтобы рвануть к выходу, как дверь, ведущая в кладовку с щелчком приоткрывается.       — О, привет! А ты чего тут?  — из образовавшейся щели выглядывает Чимин. Он вытирает ладони о свои темные джинсы, а его взгляд тут же начинает пристально изучать Чонгука, застывшего в неестественной позе посреди торгового зала.       Сердце проваливается прямиком к потрескавшийся кафельной плитке на полу. Чонгук замирает на месте, будто вкопанный, чувствуя, как жаркая, предательская волна заливает его шею и скулы. Мозг ищет хоть какое-то правдоподобное объяснение тому, что он забыл в магазине, а казавшаяся минутами ранее гениальной затея тут же приобретает статус самой идиотской.       Лучше бы пришел и, глядя в глаза, не краснея, купил всё необходимое.       Нет же.        — Я... э-э... — голос звучит непривычно высоко. Взгляд мечется по магазину, изучая полки в поисках спасительной идеи. И тут он видит стопки пакетиков с желейными мишками. Самым настоящим сладкий наркотиком и универсальным ключом к хорошему настроению чудоши. — Вот... Тэхёну за вкусняшками заскочил. Он жалуется, что у него сахар в крови падает после семинаров.       Чонгук хватает несколько самых больших пачек, мысленно молясь на них, как на самое железное алиби, пока Чимин, успевший занять место за кассой, что-то напевает себе под нос. Друг принимает пакетики с лёгкой ухмылкой, любопытным взглядом скользя по раскрасневшемуся лицу Чонгука, которому на мгновение чудится, словно на лбу у него транслируется бегущей строкой всё происходящее безумие в черепной коробке.        — А, ну да, это на него похоже, — легко соглашается друг, проводя первой упаковкой мармелада над сканером. — Приедете сегодня на площадку? Хосок новый трюк обещал показать.       Чонгук еле сдерживает порыв стиснуть Чимина в объятиях за эту отвлекающую болтовню. Он прислоняется бедром к прилавку и небрежно засовывает руки в карманы толстовки, пытаясь встать в достаточно расслабленную позу, выдавая что-то невнятное в ответ и внутренне выдыхая.        Кассовый аппарат с противным треском начинает выплёвывать из себя бумажную ленту, которая подозрительно долго тянется вниз, что не ускользает от дотошного до любой мелочи Чимина. Он наклоняется вперёд и берет полоску чека в руки, машинально пробегая по строчкам, пока у Чонгука по позвоночнику скатывается капля холодного пота.        В теории… он всё ещё может развернуться и сбежать.       — Смазка... клубничная... — друг зачитывает вслух. — Презервативы ультратонкие... — он сначала непонимающе хмурится, а потом его брови уже удивлённо ползут вверх. — Странно... Не помню, чтобы я пробивал сегодня кому-то такое.       И тут его зрачки, недоумённо блуждающие по клочку бумаги, опускаются в самый низ. Туда, где черными, не поддающимися никакой апелляции, цифрами выбито время покупки.       Челюсть Чимина медленно отвисает. Он столбенеет, а затем почти механически, поднимает голову. Его широкий и совершенно обескураженный взгляд упирается прямо в Чонгука.       И как бы ему ни хотелось, но друг не настолько глуп, чтобы сразу не понять...       — Ахуеть... — вырывается у того тихий, прерывистый выдох, больше похожий на писк. Он снова смотрит на чек, потом на Чонгука, и его лицо приобретает густой, бордовый оттенок. — Понял. Вечером... и ты, и Тэхён, похоже, слишком сильно... заняты.       В углу всё так же гудит холодильник, а из подсобки слышится шум упавшей на пол коробки. Чимин смотрит на Чонгука с тем самым, слишком очевидным прищуром, от которого любой моментально захотел бы провалиться под землю, но Чонгук, неожиданно даже для самого себя, лишь выпрямляется и гордо выпячивает вперёд грудь. Уголок его губ сам по себе ползёт вверх в ответной, такой же ехидной ухмылке.       С какого, собственно ему стесняться лучшего друга?       Взрослые же уже люди, в конце-то концов.       — Ну да, — он пытается придать голосу больше спокойствия и, протягивая руку, легко вытаскивает из пальцев Чимина злополучный чек. Комкает его в кривой мячик и подкинув, отбивает носком кеда, отправляя тот прямиком в урну. — Хотел в аптеку заскочить, а там очередь большая. Приехал к вам, увидел, что вы с отцом заняты и решил не отвлекать. Сам же пробивать умею. — Он пожимает плечами, словно говорит очевидные вещи.       Чимин же отступает на шаг, а его плечи начинают слегка подрагивают от едва сдерживаемого смеха.        — Сколько же в тебе внезапной смелости, — произносит он осторожно, как будто знает, что следующая фраза точно подпишет ему приговор. — Особенно для того, кто всего пару месяцев назад впервые увидел гей-порно.       Чонгук подвисает. Его пальцы непроизвольно вплетаются в угольные волосы, нервным движением откидывая мешающие пряди со лба, пока в глазах плещется чистая, ничем не разбавленная растерянность.       — Откуда ты…       — Просто слухи. — друг закусывает губу и проводит пальцем по чуть пыльной поверхности полочки с сигаретами, оставляя на ней четкую чистую полосу.       — Просто слухи, — повторяет за ним Чонгук и глупо хлопает ресницами, пока наконец до него не начинает доходить, с кем именно Пак так сильно сблизился в последние месяцы. — Хосо-о-о-ок… Я убью этого засранца.        — Да ничего мне никто не рассказывал, угомонись. — Чимин начинает размахивать перед его лицом руками. — Я просто случайно из подсобки услышал их с Юнги разговор, когда они в магазин приходили. Ты же знаешь, что они никогда бы не стали тебя сдавать, а внимательность —  это моё второе имя. —  И на этих словах он гордо вздёргивает подбородок выше.       Чонгук внутренне выдыхает, отпуская Хосоку, на которого уже мысленно навёл порчу, все грехи. Он наклоняется, чуть перевешивается через прилавок и кладёт руку другу на плечо. Натягивая самую милую улыбку, имеющуюся у него в запасе, он угрожающе шепчет:       — Если ты хоть словом обмолвишься обо всём этом Тэхёну… я тебя закопаю за городом, усёк?       — Ситуация с кроватью тебя так ничему и не научила? — тот наигранно поднимает руку к сердцу и хмурится так, будто то, будучи оскорлённым, вот-вот покинет грудную клетку. — Я — могила. — Его глаза хитро сужаются, и он, снова начиная хихикать, добавляет. — А Хосоку и просто так пора бы уже надавать за все его шуточки. Я бы на это с удовольствием посмотрел.       Чонгук фыркает и, отпуская Чимина, поправляет съехавшие лямки рюкзака на плечах.       — Ладно, иди, помогай отцу. И... спасибо что-ли. — Он кивает в сторону подсобки, подхватывает доску и отходит к двери. Открывая её, он сразу встречается с теплым осенним воздухом, который мягко обволакивает со всех сторон тут же унося всю нервозность. Он уже собирается наступить на скейт, как из-за его спины, сквозь приглушённый звон колокольчика, раздается крик друга вдогонку:       — Эй! Удачи вам там двоим сегодня!        Чонгук не оборачивается, а только поднимает руку на прощание. Надеется, что широкую, невероятно счастливую улыбку, что расползается по его лицу, Чимин уже не видит.

***

      Чонгук делает глубокий вдох и наполняет лёгкие самым осенним из всех существующих ароматов, проезжая мимо дома, из трубы которого струится лёгкая дымка от затопленного внутри камина. В поле зрения уже попадает раскидистый дуб на разделе двух дружественных теперь друг другу участков. В этом году тот слишком быстро избавился от зелени, подарив ажурным листьям богатый карамельный оттенок. В комнате Тэхёна уже не осталось свободного места, потому что все буквально завалено акварельными листами с зарисовками дерева в разное время суток. И вот уже часть эскизов, под предлогом нехватки места, перекочевала прямиком в комнату Чонгука.       Не сказать, что он против. Ведь даже вещи в их шкафах давно перемешались между собой. В его забитом черным цветом гардеробе теперь совсем не удивительно наткнуться на розовые джинсы, но чуть обнаглевший чудоша упрямо покушается потеснить на стенах его любимые плакаты. Утверждает, что так комнате добавится живость.       Чонгук стоически сопротивляется.       Пока…       У дома Кимов припаркована старенькая бледно-жёлтая Хонда, возле которой уже вовсю возится соседка и его мама, пытаясь не освобождая багажник от всякого хлама, впихнуть туда два чемодана. Чонгук, притормозив, наблюдает за этой возней с легким недоумением. Он пытается уловить суть разговора, но женщины так лихо перескакивают с английского на корейский, что понять можно лишь жалкие крохи. Одно кажется ему странным. Зачем на всего лишь пару дней им понадобилось столько вещей? Как будто не в соседний штат, посмотреть на самую огромную тыкву, едут, а в полноценный отпуск сбегают, не предупредив ни его, ни Тэхёна?        Всего пару месяцев назад они вовсю «воевали» из-за цыплят, а теперь же миссис Ким регулярно балует их свежими яйцами, а его мама, в свою очередь, уже присмотрела уютный уголок на соседском участке, где следующим летом планирует высадить пышные белоснежные гортензии.       Задумавшись, Чонгук машинально начинает движение вперёд, чтобы помочь им загрузить багаж. Он уже представляет, как встретит Тэхёна дома. К сожелнию, сладкая мысль, не успев толком обрести внятные очертания, обрывается пронзительным криком.       — Сынок! Остановись!       Он резко вдавливает пятку в землю, и резина подошвы визгливо цепляется за шероховатый асфальт, пока его мама, бросившая у машины чемодан, отчаянно машет ему руками, словно отгоняя невидимый рой пчёл.       — Скорее! — она указывает в сторону аккуратного уютного курятника, что они с Тэхёном сколотили в конце лета, отбив молотком себе все пальцы. — Это же Генерал! Опять сбежал!       И только теперь Чонгук, проследив за траекторией её пальца, замечает виновника переполоха.       Величественный, иссиня-чёрный петух с алым, будто опалённым пламенем гребнем и золотыми искрами на хвосте всё дальше улепётывает от своего участка. Горделиво и вычурно скачет, задирая лапы так высоко, будто марширует на параде. Именно за эту идиотскую, напыщенную походку Тэхён и нарек его Генералом. Чонгук с этим именем категорически не согласен. Для него эта птица — самое настоящее наказание, пернатое воплощение хаоса, и потому, когда чудоша не слышит, он зовёт его куда менее почтительно.       Петух удаляется по подъездной дорожке с таким невозмутимым видом, словно возглавляет невидимое войско, отправляющееся на завоевание всего Богом забытого Милтонвэйла. Осеннее солнце играет в его перьях, переливаясь сапфировыми и изумрудными отсветами, и Чонгук на мгновение замирает, загипнотизированный этим одновременно абсурдным и великолепным зрелищем.        Он искренне не понимает, как этот чёртов петух может быть одновременно столь прекрасной и столь глупой птицей.       Генерал явно не собирается возвращаться в уютные казармы добровольно, пусть они и были сколочены специально для него и нескольких несчастных куриц, что вынуждены с ним соседствовать. В его маленьких, блестящих, как чёрный бисер, глазах читается лишь безраздельное презрение ко всему миру и непоколебимая вера в собственную исключительность. По мнению Чонгука, этот петух буквально живое олицетворение нарциссизма, и сейчас тот уверенно направляется прямиком к мнимой свободе, которой ему никогда не видать.       Нужно будет снова сказать Тэхёну, что он слишком много позволяет этой наглой птице.       Не хватало снова ловить недоразвитого павлина на другом конце городка.       Чонгук не раздумывает ни секунды, а тут же начинает набирать ход. Он пружыня, объезжает неровности асфальта, добавляет себе ускорения и как торнадо пролетает мимо двух застывших у машины мам, оставляя за собой лишь завихрения из неубранных с дороги листьев.       Ветер противно свистит в ушах, и он сожалеет, что так некстати вытащил наушники. К сложившейся ситуации идеально бы подошёл саундтрек из какого-нибудь эпичного боевика, с мощным и напряжённым оркестром, потому что чувствует себя Чонгук так, будто вступает в схватку с силами зла. Не иначе.       Генерал, заслышав за спиной нарастающий грохот колёс, теряет весь свой пафос, и его важная поступь сменяется паническим перебиранием лап. Он пытается ускориться, петляя из стороны в сторону, пока Чонгук настигает пернатого у самого края лужайки.       На полном ходу он наклоняется, вытягивая руку, чтобы схватить его, но петух не сдается, отчаянно брыкаясь. Его крылья хлопают по упитанным бокам, а острые когти, перепачканные влажной землёй царапают Чонгуку кожу, оставляя тонкие красные полосы. Черная голова на гибкой шее, потряхивая алым гребнем, молниеносно вытягивается вперед, пытаясь прицелится прямиком в нос. Чонгук инстинктивно отстраняется, только благодаря этому избегая удара щёлкнувшего в пустоту острого клюва.       — Омлет! — рявкает он, пытаясь привести обезумевшего петуха в чувства.       Но Генерал, он же Омлет, оказывается действительно коварным стратегом, потому что пока Чонгук пытается поймать утраченное равновесие, птица, пользуясь минутным замешательством, предпринимает новую, отчаянную поытку. И на этот раз клюв вполне успешно встречается с мягкой тканью порозовевшей от ветра щеки, пронзая всё тело острой болью.        — Аааа, сука! — вырывается у Чонгука сквозь стиснутые зубы, а чёрные глаза, вперившись в пернатого, загораются мстительным огнем. — На день благодарения я тебя запеку вместо индюшатины и угощу всех соседей. О-о-о, поверь мне, все будут просто в восторге, ведь уже всю нашу улицу доколебали твои ежедневные крики по утрам.        Увы, Тэхён не оценит.       И только на бесконечной любви к чудоше нервы Чонгука всё ещё и держатся.       Спрыгивая с доски, он с силой отталкивает её ногой в сторону входной двери своего дома, позволяя ей, громко застучав колесами, удариться о деревянное крыльцо. Омлет в крепкой хватке издает возмущённые, кряхтитящие от напряжения в попытках сбежать, звуки, но его сопротивление безрезультатно.       Ворча с ним в унисон, Чонгук несет взъерошенного скандалиста прямиком к курятнику. Засовывая птицу внутрь и всполошив несчастных куриц, он с силой захлопывает дверцу и, с чувством выполненного долга, задвигает засов.       Долгожданной тишины теперь можно не ждать до самого вечера. Ведь изнутри раздается пронзительное, истошное кукареканье, полное праведного петушиного гнева.        Чонгук, потирая клюнутую щеку и отряхивая со своего новенького худи прицепившиеся мелкие перья, с удовлетворением смотрит на крепко запертую задвижку.       Никуда теперь не удерёт до завтрашнего дня, засранец.       — Омлет, заткнись, а не то точно в духовке окажешься, — бормочет он себе под нос, уже представляя, как эта изворотливая птица превращается в праздничный ужин.       Со стороны машины слышится вновь начавшаяся бурная деятельность, поэтому Чонгук отмирает и направляется в сторону женщин.        — Давайте я помогу, — Он склоняется над багажником и вытаскивает оттуда увесистую коробку. — Вот так будет лучше, точно всё поместится. А коробку я к вам вечером домой занесу, хорошо? — Говорит он миссис Ким и, поставив короб на обочину, забирает у мамы из рук два небольших чемодана, укладывая их в миниатюрный багажник.       Он выпрямляется, возвышаясь над соседкой, а та добродушно улыбается и, разглядывая его с безмерной благодарностью, кладет свою маленькую, покрытую мелкими морщинками, ладонь ему на предплечье.       — Чонгук, дорогой... Сделай одолжение, пусти Тэхёна к себе сегодня переночевать? Хорошо? А то я... после приезда его отца очень волнуюсь. Не оставляй его одного.       Чонгук, не веря собственным ушам, поднимает ошалелый взгляд и находит глаза своей матери, которая стоит за спиной у своей новообретённой подруги и закусив губу, пытается подавить просящуюся на лицо улыбку. Она-то точно уже давно заметила, что ночуют они вместе на регулярной основе. Наверняка видела, как он с заходом солнца, ловко карабкается по толстым ветвям к соседскому дому. Он чувствует лёгкое смущение от этого внезапного осознания, но уверенно кивает, стараясь казаться перед мамой собственного парня максимально серьезным и ответственным.       — Разумеется, миссис Ким. Я позабочусь о нем. Не переживайте.       Облегчение на лице соседки видно невооруженным глазом. Она сжимает его руку, бормочет бесконечное множество благодарностей и, попрощавшись, забирается на водительское сиденье. А Мама же подходит к нему вплотную, из-за чего у Чонгука, кажется напрочь исчезает сердцебиение. Её тёплые пальцы нежно и будто подбадривающе треплют его тёмные волосы.        — Голова на плечах есть? — спрашивает она тихо, и в её голосе нет ни строгости, ни осуждения.        — Вроде бы на месте, — сипло басит Чонгук в ответ.       — Так пользуйся ей. — она вкладывает ему в ладонь холодный металл, забытых утром в коридоре, ключей. — И не смей курить в комнате.       Она бросает на него еще один многозначительный взгляд, поворачивается и садится на пассажирское сиденье, хлопая чуть поскрипывающей дверцей. Хонда хоть и с большим трудом, но всё же заводится, и вот уже бледно-желтое стальное пятно медленно ползет по улице, направляясь к выезду из Милтонвэйла.       Чонгук стоит и, будучи всё ещё слегка шокированным, не моргая, смотрит им вслед до тех пор, пока машина не скрывается за поворотом, а затем  медленно поворачивается в сторону их участков.       Скользит взглядом по небесно-голубому дому Кимов с белыми оконными наличниками, затем разглядывает слегка облетевшие за день ветви их общего дуба, и, наконец, останавливается на окне собственной спальни.       Внутри все замирает в сладком и взволнованном предвкушении.