Ангелы не летают

5.2  Анастасия впервые в жизни позволяет себе такую наглость — приехать самой, первой. Приехать не потому что ему захотелось, а потому что ей надо. Они договариваются встретиться в его кабинете на киностудии. Опять его территория, но ей плевать. Сейчас она готова на всё. Сейчас она может всё. Сейчас она способна на всё. Последняя надежда. Последний шанс. Впервые в жизни ей не хочется убежать в последний момент, даже зная, что за следующей дверью ждёт он.   Поэтому она входит без стука. Елисей сосредоточенно печатает и просматривает что-то на ноутбуке, а рядом с ним, в соседнем кресле, задорно подобрав ноги под себя, пристраивается Тимур. На Анастасию мгновенно поднимаются две пары глаз — черные, как ночь, и светлые, как у хаски.  — Здравствуйте, Анастасия Ефимовна, — с лёгким удивлением замечает Тим, откладывая просматриваемые им бумаги — Что-то с Даней?  — Нэ совсем, — неуверенно откликается та. Ей не хочется разговаривать в присутствии этого мальчика. Оглядев их, она понимает, что из-за раны Елисея сын сегодня работает «его ртом». Поэтому она прямо смотрит на брюнета и тихо произносит — Мы таки можем говОрить вдвоём, Елисей Андреевич? Тот озадаченно изгибает бровь, но мягко кивает. Тим всё понимает без лишних слов и выскальзывает из кабинета, успев забрать у Анастасии пальто. Она садится на самый краешек гостевого кресла и смотрит на него неожиданно прямо и уверенно. Произносит: — Нам трэба таки денег. Всё це было безглуздо [бессмысленно]. Данечко умирает. — Что? — теряется Елисей, с непониманием уставившись на неё. Анастасия устало опускает взгляд. Звегинцев сидит максимально прямо, она же — сгорбившись. Его плечи расплавлены, голова всегда поднята, руки по-властному расслаблены. Её плечи клонятся вниз, голова опущена, руки напряжены и сложены вместе. Несмотря на искренний шок, он думает о ещё миллионе вещей. О договорах, сделках, вкладах, контрактах, площадках, камерах. Она думает только о сыне и деньгах, которые придётся отдать на лечение, при том, что это ничего не даст. В лучшем случае замедлит процесс. — Врачи ошибалися. Ему стало хужЕе. — Бред, — сухо и коротко отрезает Елисей. Анастасия выуживает из сумки несколько листков и протягивает их ему. Там много воды и бесполезных терминов, но суть уловить несложно, даже не имея высшего медицинского. Звегинцев сглатывает так, что дёргается кадык. Судорожно отбрасывает бумажки, будто через них он сам может заразиться страшной болезнью, словно его может убить одно лёгкое соприкосновение со смертью. Даже не с самой смертью, а всего лишь с её наименованием и определением, всего лишь со словами, которые можно не писать, а просто набросать «Вероятность летального исхода»  и забыть. — Нам нужны деньги, — повторяет Анастасия настойчиво. Елисей смотрит на неё, а затем едва заметно качает головой: — Нет. — Що — нет? — Деньги я не дам.  — Через шо [почему]? Он утомлённо вздыхает, словно она — надоедливый кредитор, а он собирается вернуть всё в срок, но никак не раньше, и ему хочется её послать куда подальше, но что-то его стесняет, смущает, напрягает. Возможно, рамки приличия. Возможно, ему кажется, что она ещё вполне может быть ему полезной. Возможно, с какими-то личными, никому не известными мотивами. — Посмотри. Он умрёт. Анастасия вздрагивает. — Я таки знаю. Но он могёт прожить дольше, яксчо... — Говори по-русски! — рявкает неожиданно Елисей. Она медленно поправляется: — Если пользовать таки лекарствами. Терапия. Врачи говОрят, можно оперировать. — Но потом он всё равно умрет? — уточняет Елисей, морщась от боли, которую ему причиняет каждое сказанное слово.  Они оба замолкают. — Ды, Елисей Андреевич. — Тогда нет. — Я готова таки на усё, Елисей Андреевич. Любая работа. Любые... Тот вдруг грубо хватает её за волосы и швыряет на пол, к своим ногам. Она неосознанно вскрикивает, но всё равно падает, тут же садясь на колени и глядя на него снизу вверх несчастно, со скрытой, таящейся в самой глубине красивых глаз ненавистью, презрением, при этом приподнимая голову. — Умоляй, — жёстко приказывает тот — Давай, вперёд. Умоляй меня. Царько закусывает дрожащую губу. Слёзы подкатывают к глазам сами собой, независимо от её ощущений, независимо ни от чего. Они просто текут по её щекам, просто льются, просто топят всё, всё, что было важно или о чём она думала. Всё это растворяется в её собственных слезах, утекает, теряется, опустошается, испаряется в никуда. — Пожалуйста, Елисей Андреевич... Пожалуйста... На лице Звегинцева не отражается ни одной эмоции. Он глядит на неё абсолютно бесстрастно. Равнодушно. Как будто перед ним не человек, а просто какой-то предмет, совершенно его не интересующий, посторонняя игрушка, нечто, на что он смотрит просто так, безо всякой цели, с чем его ничто не связывает и что его ничуть не беспокоит. Просто глядит в упор со всем холодом мира, со всей незаинтересованностью планеты. Анастасия глотает слёзы, продолжая говорить: — Умоляю... Мне... Нам трэба это... Нам трэба деньги... У Вас тоже таки есть сын... — Проси, а не дави на жалость! — Пожалуйста... Я таки дОлжная буду Вам завсегда... Я всё сделаю...  Елисей красноречивым жестом касается своей ширинки. Анастасия не думает о сыне, не думает о его жизни, не думает, что это ради него, что любит ангела. Она думает только о том, что делает. Она как никогда ярко осознаёт, как расстёгивает молнию. Как приспускает с него брюки вместе с боксёрами. Как его рука повелительно ложится на её кудри. Как она осторожно гладит пальцами его член. Как, не дожидаясь приказывающего жеста с его стороны, сама заглатывает орган, желая тут же проблеваться прямо на его лакированные туфли, но начинает молча посасывать головку и возить языком по всей длине, терпеливо выслушивая нетерпеливое дыхание Елисея, снося его пальцы в собственных волосах, снося всё это, осторожно опустив руки на его колени и продолжая сосать. Она знает, что по сравнению с десятками его любовниц, да с той же секретаршей, она ужасна в постели, но он получает удовольствие отнюдь не от самого секса. От её унижения. От его власти. Рука Елисея давит на её затылок, не позволяя отстраниться, и делает это ровно в тот момент, когда у неё кончается всякое дыхание, кажется, намеренно. Анастасия откровенно давится и захлёбывается. но всё равно сосёт, всё равно глотает и насаживается, следуя за впивающимися в кудри пальцами. Она чувствует, как слёзы застилают глаза, и поэтому жмурится, просто позволяя Елисею творить с ней этот кошмар. Она даже не пытается что-то сделать. Её откровенно тошнит, но она сомневается, что дело в одном только рвотном рефлексе. Едва ли он осознаёт, что порочит не её, а себя. Едва ли он осознаёт, что унижается тут не она, а он, что лишний грех не на ней, а на нём. Анастасия знает, что даже если ада нет, Елисей всё равно окажется когда-нибудь в той точке, из которой не выбраться. где его ждёт страдание — потому что за такое безнаказанными не остаются. Она лижет его пенис и думает о том, как он вечность будет захлёбываться собственной кровью, вечность будет ползти на свет и умирать, как его вечность будут бить хлыстами, как он вечность будет гореть и вариться в раскалённых котлах, как каждый его орган будут поочерёдно вырезать ножами, острыми, заточенными только для этой работы, как его закидают камнями, как во время шторма его, утопающего, сначала спасут, отогреют, а потом вышвырнут обратно, в самый разгар бури, привязав камень к ногам, как его расстреляют, выпуская по восемь пуль в каждую часть тела, нанеся несмертельные раны, и не пристрелят его, дадут умереть от мучительной потери крови, как, НАКОНЕЦ, НАКОНЕЦ!, в его лёгких окажется рак! Анастасия отдаст всё на свете, чтобы Елисей выкашливал собственные лёгкие, чтобы терпел мучительные операции, капельницы, химиотерапии, после которых тошнит до потери сознания, чтобы каждый его чёрный волос выпал, чтобы потускнела голливудская улыбка, чтобы идеальность смуглой кожи навсегда исчезла, уступив место болезненной желтизне, чтобы широкие плечи осунулись, чтобы отовсюду торчали кости... Раздаётся мерзкая, неестественно правильная трель рабочего телефона. Звегинцев раздражённо зажимает кнопку ответа и рявкает так, что секретарша, должно быть, слышит его и так: — Что?! — Елисей Андреевич, к Вам Арина Денисовна... — Я говорил никого не пускать! — Она уже здесь, Елисей Андреевич... Я сказала, что Вы не принимаете, она ответила, что это не имеет значения... Брюнет жёстко отталкивает Анастасию, мгновенно поднимаясь и натягивая одежду. Царько в спешке вскакивает на ноги и, пошатнувшись, утирает губы тыльной стороной ладони, вдруг начав избегать взгляда Елисея. Тот, разобравшись с ширинкой и заправив рубашку, в бешенстве достаёт телефон. Но дверь распахивается до того, как он набирает будущую супругу. Арина Денисовна стоит в сверхчеловечески дорогом брючном костюме, не сняв с плеч пальто, не стянув с кистей кожаных перчаток, держа в руках толстую кипу бумаг. — Какого чёрта?! — яростно рявкает Елисей — С какой стати ты... — Не напрягай мышцы лица, если не хочешь, чтобы язык вывалился, — абсолютно спокойным, будничным тоном откликается та, невесомой поступью подходя к нему и протягивая папку — Ознакомься и подпиши. — Это что? — Документация по делу о сотрудничестве с бразильцами. С членами совета директоров всё улажено, все подписи есть. — Даже Яшников? — Я сказала «все».  — Откуда столько макулатуры? — Здесь будущие наброски самого проекта. Сценарий, съёмочная группа, актёрский состав, бюджет и так далее.  Елисей бросает на неё взгляд, при этом самодовольно ухмыляясь: — Неужели тебе нравится бегать между моими отделами и таскать мне всё это? Арина бесстрастно улыбается: — Мне нужно твоё финансирование для постановки моего балета. Подлизываюсь. — У тебя получается, — скалится насмешливо тот, приобнимая её за талию — Подпишу. В этот миг Леонидова наконец обращает внимание на Анастасию и заинтригованно щурит ярко накрашенные глаза: — Я Вас где-то видела. Вы здесь не работаете, это я точно помню. — Это мать Дани Царько, того мальчика, помнишь, мы с Тимом говорили, — неохотно поясняет Елисей. Арина едва заметно кивает и, к абсолютному шоку Анастасии, снимает с руки перчатку и протягивает ей: — Помню. Примите соболезнования. Надеюсь, ему станет лучше. — Спасибо таки... Вся ненависть к Елисею внезапно вспыхивает ещё ярче, подпалённая уважением к этой женщине. Пожать её изящную, худую, бледную кисть с прозрачным маникюром и серебряным кольцом рукой, которой она только что дрочила её мужу? Улыбнуться в ответ её искреннему, пусть и скупому, сочувствию? Как она может? Как она смеет так насмехаться над ней, и это при том, что она ничего плохого не сделала никому? И всё-таки Анастасия понимает, что иначе нельзя. Осторожно вкладывает ладонь в чужую руку и тут же чувствует желание отстраниться. Кожа у Арины просто ледяная, и всё же, постояв так пару секунд, женщины рассоединяют пальцы. — В общем, ты услышал, — завершает Арина, обратно надевая перчатку — Договора надо подписать до сегодняшнего вечера. Да, кстати, касаемо съёмочной группы: возьми режиссёром-постановщиком Сухомлинскую.  — Я знаю, поверь. — И... — Найти хорошего переводчика; проверить павильоны; позвонить Гришину, вернуть из отпуска. Куда ты? — В Мариинку, меня ждёт хореограф. До вечера. Всего доброго, — спокойно бросает она Анастасии и выходит, постукивая каблуками. Елисей тихо усмехается, небрежно бросив папку на стол и глянув на Царько: — Не переношу умных женщин, а вот таких, как она, обожаю. Гордая и возомнившая о себе невесть что. — Как Вам таки хватает наглости... — тихо, но отчётливо шепчет Анастасия, растерянно глядя на него. Тот удивлённо вскидывает бровь: — Что?  — На що Вы изменяете ей? — Ты мне нотации читать собралась? — леденеющим тоном уточняет Елисей. Анастасии больше всего на свете хочется сбежать отсюда, закрыться и сделать вид, что она ничего не слышит, не видит, что всё в порядке. И именно из-за этого она прямо отвечает: — Нет. Просто таки хочу знати. — ВОН! — неожиданно орёт Звегинцев — ВОН ПОШЛА! Никаких денег не увидишь для своего подыхающего щенка! Выметайся! Анастасия плачет, покидая его кабинет, но не жалеет. Уже нет.   Ангел сидит на подоконнике и медленно раскачивается туда-сюда. Туда-сюда. Туда-сюда. Кач-кач. Как будто всё в порядке. Как будто всё нормально. Он раскачивается, как любой другой заскучавший подросток раскачивался бы. Его тело словно раскачивает лёгкий ветерок, словно он вообще к этому не причастен, словно это происходит отдельно от него. У ангела в глазах стоят непроизвольные слёзы, которые появляются сами собой. Слёзы, от него не зависящие. Слёзы, которые он не в силах контролировать. Воротник лёгкой, всегда казавшейся ему воздушной, пижамы, вдруг как будто начинает душить его, и он совершенно ничего не может с этим поделать, воротник просто душит его, и он пытается оттянуть его, но не получается, это не помогает. Ангел вообще ничего сейчас не контролирует. Ангел вообще ничего сейчас не может и вообще ни с чем не справляется. Всё от него далеко. Всё от него вдалеке. Всё от него какое-то воздушное и несуществующее, какое-то почти небесное. Ангел не чувствует ничего. Дверь палаты вдруг скрипит, и в помещение проскальзывает длинная, высокая фигура. Она выглядит угрожающе во мраке палаты. Она выглядит жутко. Она выглядит страшно. Она медленно двигается на Даню. Чёткими шагами. Она стучит по полу, пока идёт. — Привет, Володь. — Привет, Рапунцель, — посмеивается весело тот. Опирается плечом на стену и пристально глядит на Даню, улыбаясь. Следом проникает Лёша, гораздо более аккуратно и тихо. Он закрывает дверь и подходит к ним, приветливо махнув Царько рукой. — Привет, Лёша. — Привет, голомозый. Этому звучному слову Даня сам научил Лёшу. Оно означало «лысый», и если в родной Одессе его этим словом гнобили, то здесь в него вкладывалась вся привязанность, на какую способен подросток. — Ты просто так нас позвал? — уточняет Воха — Или по делу? — Ребят, я бы правда не стал дёргать... — Ооооо, — тут же тянет Лёша — Это надолго. Я пойду поссу. — Иди, — отмахивается Володя, сам скрещивая руки на груди и склоняясь к Дане — Случилось что? Ангел очень хотел рассказать. Хотел проорать: «Я УМРУ! Я УМРУ!», хотел честно разрыдаться, уткнуться в плечо одного из парней и пересказать всё, что услышал, пересказать свой сон, пересказать, что с ним происходит. Хотел ровно до того момента, как Володя задаёт вопрос. — Нет, — ровным голосом отвечает ангел — Нет, Вов. Но мне нужна помощь. — Выкладывай. — Короче... в чём ситуация... вы ведь сейчас пойдёте к Тимуру, да? Потому что сегодня все у него ночуют, да? — Да, все чёт вроде собирались. Но мы ещё тут кукуем, у бати ещё какие-то дела, и он нас подбросит. — Ну вот. Вы можете меня с собой взять? Володя замирает. Разгибается. — Ты рофлишь? Даня быстро мотает головой. Володя растерянно пялится на него несколько секунд, явно пытаясь осознать информацию. Медленно хмурится. Легонько чешет затылок и открывает рот. Снова закрывает. Всё это такой пустяк, думает Даня, улыбаясь неведомо чему. Всё это сущая ерунда. — Рапунцель... Я тебя люблю, чесслово, но, бля... Тебе можно вообще? Ты же лечишься... — У меня вечерние процедуры уже окончены, меня в больнице ничто не держит. Я могу ехать. Вова, пожалуйста, — Царько легонько хватает Володю за руку — Я очень-очень с вами хочу. Я знаю, ты можешь такое устроить... — Ну... Блин... Данёк... Мы ебанутые, а ты... — Пожалуйста! — Бля... лады, ща организуем. — Что организуете? — бодро интересуется застёгивающий на ходу ширинку Лёха.  — Мы с тобой сейчас украдём Даню и отвезём на хату к Тимуру.  — Окей, — кивает невозмутимо Лёша, как будто ему сказали, что Земля круглая, а лёд холодный. — Я щас к папане, объясню ситуацию... Данёк, переодевайся пока.   Тимур медленно натирает плечи только что выдавленным на руки термогелем, при этом рассеянно глядя в пространство. Сидящие на полу и играющие в шахматы Юрочка и Агафья синхронно морщатся: — Ну и запашок! — Кто носки не постирал? Звегинцев их абсолютно игнорирует. Его смуглое, поджарое тело покрыто крупными шрамами от многочисленных ожогов, на узких бёдрах завязано длинное полотнище шёлка с узорами и монисто. Осторожно сидящая на самом краешке кровати и следящая за игрой Инесса робко уточняет: — Может, тебе лучше одеться? — Не люблю работать в одежде, она стесняет, — небрежно поясняет тот. Виталик беззлобно усмехается, глядя на сведённые к переносице брови Юрочки: — Шах? — Замолчи, нервируешь. Агафья вяло затягивается электронной сигаретой. Юра покусывает губы, чувствуя, как приближающееся поражение придавливает его к земле, буквально уничтожает, выбивая воздух из лёгких.  Когда раздаётся звонок в дверь, полуголый Тимур, только доставший зажигалку, чертыхается. — Инусь, зайка, откроешь? — Ага. Она робко спрыгивает с кровати и, остро чувствуя на своей спине два взгляда, один — очарованно-нежный, искренний, а второй — глубокий, странный и пристальный, слегка торопится и почти выбегает. Виталик глаза прячет. Агафья только выдыхает. Блондинка распахивает дверь... и изумлённо округляет и без того большие глаза. — Даня? — Привет, Мышь! — бодро вскрикивает Володя, мгновенно протискиваясь вперёд и подхватывая её, закидывая себе на плечо. В его гигантских руках она кажется просто игрушечной, и ангел, держа в руках два пакета из «Вкусно — и точка», неосознанноморщится, замечая это.  Лёха недовольно пихает брата в спину, заставляя его, хохочущего и несущего сгорающую от стыда Инессу на плече, пройти вперёд.  В комнату Тимура они вваливаются шумно, со смехом, с весельем. Увидев их, Звегинцев изумлённо застывает. В руке у него — длинный чёрный шест, полыхающий с обеих сторон ярким, яростным пламенем, впрочем, парня совершенно не пугающим.  — Рапунцель, ты... — Спокойно, меня отпустили! — в спешке произносит Даня, неуверенно оглядывая застывших ребят — Я себя хорошо чувствую, мама сказала, что мирная ночёвка у друга мне не навредит, — и добавляет, робко улыбнувшись — ну если вы не против, конечно... — Хуя себе, — раздаётся за его спиной изумлённый мужской голос. Даня испуганно оборачивается, сам не зная, чего пугается, но на полу сидит всего лишь Никита Левышев — широкоплечий одиннадцатиклассник с иссиня-чёрными волосами и зелёными глазами, вечно скалящийся весело и задорно, парень Тимура. Кот. — Привет, Никитос. — Дань, — осторожно произносит Витя, робко приподнимаясь — А тебе разве можно... — Володя, — вдруг перебивает брата Агафья — Опусти Инессу, опарыш ссаный. — Иди нахуй, — мгновенно чеканит Володя. Ояцкая едва заметно хмурится: — Поставь на ноги её. — Отъебись. — Покурить дам. Шмаль, недовольно фыркая, резко сбрасывает Инессу с себя, та вскрикивает... но на ноги он её ставит уже мягко. Только после этого Виталик договаривает: —....можно вообще покидать больницу? — Можно, — с готовностью лжёт Даня, но тут же чувствует, как к щекам приливает стыдливый румянец, и поправляется — Вернее, технически нельзя... Но по факту ничего плохого случиться не может. — Точно? — переспрашивает на всякий случай Юрочка — Ты прям уверен? — Абсолютно.  — Падай. И Даня погружается в море смеха, тепла, музыки, шутливых драк, постоянных пререканий, хохота, еды, сигаретного дыма. Все здесь свои, все здесь родные, и Даня это знает, Даня это чувствует. Тимур крутит на плечах свой огненный шест, танцуя при этом, изящно передвигаясь по свободному пространству комнаты. Агафья и Юрочка, закончив эту партию в ничью, начинают следующую, такую же напряженную для Юры и такую же весёлую для Гаши. Володя курит, дымя при этом, как чёртов паровоз, параллельно умудряясь сметать всё съестное, что видит. Лёша забирается на спинку кресла, уперевшись при этом ногами в подлокотники, и лениво листает ленту в телефоне, изредка протягивая вниз руку, чтобы ему подали энергетик или ашку. Инесса осторожно сидит на самом краю кровати, поклёвывая картошку фри и неловко наблюдая за играющими в шахматы, прекрасно зная, что развалившийся за её спиной Виталик пристально наблюдает за ней самой и за сестрой с изнутри изжигающей его завистью. Никита вообще признаков жизни почти не подаёт, уставившись в телефон и изредка хихикая своим басом, заставляя вздрогнуть всех. — Если бы Еухения это увидела, тебя бы убили, — коротко и метко бросает Гаша, глянув на то, как Тимур двигается. Володя злобно хохочет: — Ути-тю, стриптизёр ебаный... Бля, выпить хочется. — В холодильнике пиво есть, бери. Но папин виски не трогай. — Откройте окно, я щас задохнусь! — бросает Юрочка, тут же обратно склоняясь над доской. Даня удивлённо глядит на него: — Ты чего? — Юрец ненавидит проигрывать, — поясняет за него Лёша, протягивая к Виталику руку. Тот передаёт ему банку «Монстра» — Особенно в шахматы. У него этих призёрств-чемпионств такое количество, что я вообще в ахуе, зачем. Типа, Ботанчик, ты собираешься эти медальки плавить и сдавать, как цветной металл? — Если я не буду побеждать, родители меня расплавят и сдадут. В детдом, — вяло отшучивается Юрочка, но никто не смеётся. Даня осторожно уточняет: — А как тебя вообще отпустили?... Ты не подумай, я просто.. ну.... — По мнению родителей, я в однодневной поездке в Ленинградской области, — абсолютно спокойно сообщает Юра. — А если позвонят учителю? — Полечка на что? — со смешком уточняет Лёша. — Ты про Ипполита Иннокентьевича? — Ага. Мировой мужик. — Пидорас, —  бурчит в ответ Володя, разливая по кружкам всех размеров и форм пиво — Кто ещё будет?  — Я, — откликается Юрочка, поправляя очки — И что значит «пидорас»? Он тебе оценки за красивые глазки ставит, ну откровенно. — Я. И Гаша, — на выдохе тянет Тимур, замирая. Дышит он тяжело, жаркий факел держит закинутым на плечи. — И я, — подаёт голос Витя. Даня удивлённо глядит на Юру: — Ты пьёшь?.... — Да он алкаш, — задорно хохочет Лёха, которому брат налил без лишних вопросов — Ты переоцениваешь его невинность. Вот Инесса — это наш ангелок. Правда, Мышь? — Наверное... — робко бормочет та. Царько улыбается, передавая протянутую Володей кружку Тиму, провожает её взглядом: — Я бы тоже выпил, но... — Не вздумай, — мгновенно отсекает Агафья, глянув на него — Даже не вздумай. — Ну вот за то и речь.... — Никит, ты будешь? — Тимур тушит оба конца своего шеста, разминая шею. Он перепрыгивает через лежащие на полу вещи, опускается рядом с Никитой. Тот растерянно отрывается от телефона, с неохотой глянув на Звегинцева: — Чего? — Пить будешь? — Пить... м, не, у меня завтра с утра тренировка, — вяло бурчит Никита, съезжая ещё ниже по стене. Затем насмешливо окликивает Агафью — Ояцкая, ты бы тоже не налегала! Старик из тебя весь дух вышибет, если хмельная придёшь. Володя в этот момент невесть откуда выуживает гитару и начинает сосредоточенно настраивать её на слух, чем явно мешает сосредоточиться нагнувшемуся над доской Юрочке, но то ли не замечает этого, то ли, что более вероятно, делает это намеренно. Лёха отбирает у брата ашку. — Я утром на работу, — лениво отзывается Агафья — Поэтому на тренировке бить будут только тебя, Котёнок. — Сучка, — обиженно хмурится Никита. Тимур осторожно укладывается ему на плечо, но брюнет резко выпрямляется, вынуждая Звегинцева отстраниться. Всю эту сценку замечают все, и все молчат. — Бля, — неожиданно выдаёт Володя, рассматривая гитару — Тимур, тебя учили струны менять, сука? Сколько им лет? — Я ебу? — вопросом на вопрос отвечает Тим, в один глоток, залпом, опрокидывая в себя полкружки вина — Я даже не помню, откуда она у меня. — По-моему, её тебе кто-то дарил, — неуверенно замечает Инесса, щурясь на гитару — Или привёз и забыл?... — Да хер знает, если бы народ не складировал у меня свой шмот, было бы легче... кстати, Юрец, счастье моё, а я увижу ещё свою любимую толстовку? — Красная которая? Как у шлюхи? — уточняет Лёха. — Именно. — А, она у нас валяется. Хз, завтра могу отдать... но если ты хочешь, чтобы она была отстирана от крови, слюней, алкашки, энергосов и прочей хуйни, то на следующей неделе. — Суки, — беззлобно бормочет Тимур, вызывая смех Юры и Володи. Инесса спускается с края кровати на пол, подобрав под себя ноги, заинтересованно следя за ходом шахматной партии. Даня посмеивается вместе с парнями, откусывая огромный кусок от бургера и в блаженстве закрывая глаза. — Фто лет не ел так.... фкуфно. Ребята улыбаются. Володя начинает бренчать какую-то простую мелодию, гундосить себе под нос протяжное «мммммм», на что Лёха закатывает глаза: — Братан, ты заебал. Сыграй Цоя, я не знаю... Что-нибудь нормальное. Нервы какие-нибудь. — Ага, Алёну Швец, — язвительно отзывается Володя, но мотив действительно меняет. Гаша, бросив на Инессу короткий взгляд, резко поднимается, стягивает с кровати Тимура плед и, не слушая возмущений инстинктивно подскочивших Вити и Вовы, легко набрасывает его на плечи девушки. Та удивлённо хлопает глазами: — Ой... Спасибо... — Обращайся, мышонок, —  Агафья падает обратно ровно в тот момент, когда Юрочка ходит конём. Ояцкая только вздыхает и, замерев секунды на три, съедает его ладью. — Как тебя вообще занесло в эту компанию? — поворачивается Даня, наконец дожевав, к Инессе. Та слегка улыбается из своего кокона: — Через Юру. Мы же с ним в одном классе учимся, и он очень-очень умный математик, а я глупая, как... — Ты не с того начала, — перебивает её Юрочка, успев выпутаться из опасного положения на доске — Я физмат, а она химбио, Дань, и этим всё сказано. Я в биологии и химии понимаю примерно столько же, сколько Володя — в китайском языке.  — Нихао, — мгновенно вставляет свои пять копеек тот. — Ну вот... И как-то так получилось, что мы с Инессой оказались за одной партой, а в тот день была контрольная по биологии. Вот. Ну ты представляешь, что со мной было. А Инесса мне капец как помогла... попросту решила всё за меня, короче. Буквально через пару дней была другая контрольная, но уже по алгебре. Естественно, я за неё всё сделал. Ну вот с тех пор мы коллективными усилиями тянули это бремя. — Один вопрос, — прерывает Даня — Как вы на русском и литературе выживаете? — С Божьей помощью... а я в этот момент уже общался с этими, — Юрочка кивает в сторону братьев-Шмалей — И втянул её к нам. — И мы испортили девочку, — заканчивает за него Тимур. Инесса легко мотает головой: — Да ну что ты прям... Ничего не испортили, наоборот, я очень рада, что с вами познакомилась. — Это и значит, что мы тебя испортили, — посмеивается Лёша — И Даню испортим. Да, Рапунцель? — С удовольствием, — смеётся Даня. Смеётся. Потому что ему нужно очень быстро испортиться.