Ангелы не летают

8. Анастасия практически засыпает, но всё равно прекрасно слышит и понимает Александру Федоровну, демонстрирующую ей снимки и результаты анализов. — Вот тут гляньте. И вот тут, — устало объясняет онкологиня — Видите новообразования? Вот тут ещё внимательно посмотрите. Я Вам заумно объяснять не буду, говоря по-простому, с учётом даниных ремиссий и рецидивов, некоторые материнские опухоли, вырезанные ранее, оставляли после себя повреждённые клетки. Препараты помогали этим клеткам восстанавливаться и становиться здоровыми, но из-за постоянной смены препаратов образовались такие своеобразные наслоения клеток. Материнские опухоли метастазируют через здоровые клетки, тем самым поражая все окружающие их. Захватывают бОльшую площадь. Понимаете? — Ды. — Чудесно.  Я бы сказала, великолепно, думает Анастасия устало, без каких-либо эмоций. Александра Фёдоровна присаживается на край стола, на котором и разложены бумаги, складывает вместе руки, устало и внимательно смотрит на Царько: — Мы можем попробовать прооперировать его, но для этого нужен дополнительный курс препаратов, о которых мы с Вами говорили не так давно. Анастасия Ефимовна... Поймите правильно меня, хорошо? Ни операция, ни препараты не гарантируют, что ему станет лучше или ситуация поменяется хотя бы чуть-чуть. Всё это может продлить его жизнь ещё на полгода или даже на год, а может ускорить процесс. На данный момент мы вкалываем ему огромное количество обезболивающих, гомеостаз нарушен, иммунитет слабеет с каждым днём. Ещё Савелий Константинович подозревает, что опухоль может начать метастазировать в костный мозг. Понимаете, что это значит? — Он таки не смогёт ходить. — Если не перестанет двигаться вообще. Я говорю Вам страшные вещи, но это реальные риски.  — Я знаю. Що с мене трэба? — Препараты Вы оплатили. Стационар... но это по Вашему усмотрению, в целом, Вы можете перевезти его домой и привозить только на процедуры и химию. Есть у Вас дома кто-то, кто сможет этим заниматься? — Ды. — Хорошо. С операциями всё сложнее... одна требуется как можно скорее, идеал — завтра-послезавтра. — Сколько? — Этого я Вам не скажу, уточните у администратора. Но мы можем сделать Вам скидку. Скидку. Скидку на оплату жизни Дани. Сколько, интересно, скинут за жизнь её янгола? Сколько готовы вычесть они из своего за спасение одной жалкой души? Как много стребуют с неё за её мальчика, за его право на жизнь и за её право на  любовь к нему? Как много придётся отдать, швырнуть им в лицо, лишь бы иметь возможность ещё полгода, ещё год тешить себя жалкой мыслью о том, что её ускользающий, испаряющийся мальчик рядом? На какие ещё жертвы ей придётся ради этого пойти? Сколько «отстегнуть»?  Анастасия оглядывает Александру Фёдоровну. Изящный, хорошо сделанный маникюр. Умеренный макияж. Золотые часы и цепочка. Волосы явно окрашенные — чуть-чуть видны отросшие корни, но краска хорошая, кончики не высушенные. Под ухом сделана небольшая татуировка в виде сердца со стрелой. Она живёт отличную, хорошую жизнь, о которой некоторым даже мечтать не приходится. Неплохо зарабатывает. Каждое утро, по дороге на работу, она покупает кофе в хорошей кофейне, ездит на прошлогодней «ауди», иногда ужинает в ресторане, по выходным ходит в зал и на пилатес, дома её ждут два британских кота.  Анастасия же, с убранными платком волосами, в своей старой шали, застиранном свитере и спортивках прямиком из девяностых, думает о том, что можно договориться с Галей, выйти в две смены, получить чуть больше. Анастасия думает о том, что наверняка есть шансы устроиться уборщицей в какую-нибудь школу, может, в офис. Мигрантам сейчас резко перестали доверять, нарастает недовольство, так что ей, с её славянской внешностью, может повезти. В случае вопросов про акцент надо всегда говорить, что она с Беларуси — украинку могут выгнать, это она знает. И стараться избегать «таки», это у русских ассоциируется с евреями, а их не все любят. Возить Даню в больницу может её мама, дома с ним сидеть она же, так что Анастасия, в целом, имеет право появляться дома раз в 2-3 дня, спит она редко и мало, если что — сидя. Никаких проблем. Никаких проблем. Её сын умрёт в лучшем случае через год, в худшем — через три недели. Никаких проблем. Всё просто замечательно. Ей даже сделают скидку на его лечение. Может, стоит попрыгать от радости? Савелий Константинович заглядывает в помещение, держа в руке чашку кофе. Увидев женщин, вежливо кивает: — Здравствуйте, Анастасия Ефимовна. Как Вы? — Нормально, дякую. Вы как? У Вас, говОрят, дочь замуж вышла? — Да-да, позавчера. — Поздравляю таки Вас. — Спасибо. Они, правда, представьте себе, праздник устраивать не стали, просто расписались, устроили семейный ужин и уехали! Молодёжь! В наше время такого и представить себе нельзя было! — А чего им, — пожимает плечами Александра Фёдоровна — Это же их праздник, а не гостей и родителей. Они решили, что отметят его тихо и спокойно.  — Это странно, — вяло возражает мужчина. Он проходит к столу, на котором сидит Александра, склоняется к бумагам — Ой-ёй... неслабо... угу... м... — Вы это усё ещё нэ видали? — Нет, к сожалению, времени не было... ого... Саш, вот тут у тебя что за пометка? — Дайте... а, это Игорь Степаныч написал. «Исключить винбластин, попробовать комбинацию цисплатина и винорелбина». Дозировку ниже прописал. — Хрена себе, — бурчит онколог, забирая у неё бумагу — Это с каких пор человек без высшего медицинского назначает пациенту препараты, тем более химиотерапию? — Он ведь повысил квалификацию, он психотерапевт, а сейчас защищается на клинического психолога... — И? Пускай занимается антидепрессантами и успокоительными, а в наше дело чтоб не лез. Выискался такой важный, хер бумажный... — Я ни хочу, щобы моему сыну кололи психотропы, — неожиданно подаёт голос Анастасия. Врачи удивлённо оборачиваются на неё, будто до этого забыли о её существовании напрочь. — Разумеется, — кивает Савелий Константинович — Он жеребёнок, ни о каких психотропах и речи быть не может. — И любые таки лекарства, що в голову дают, щоб ему нэ давали. Хорошо? — Конечно, мы понимаем. Саша Вам объяснила, что тут к чему? — Ды. — Замечательно.  Что у них, у врачей, за любовь к таким словечкам? Замечательно, хорошо, отлично... Как будто дешёвое оправдание дорогой драмы. Как будто жалкие попытки создать и тут  же уничтожить иллюзию маленькой проблемы взамен громадной, ужасающей, кошмарной. Чисто медицинская манера. Ни у одного адекватного человека такого не встретишь, а они это просто обожают... Анастасия вяло кивает ему, выуживая из кармана перчатки и готовясь в любой момент встать и уйти. Потому что она устала слушать это. Её интересуют цифры и эффект. Больше ничего. — В целом, Анастасия Ефимовна, не всё потеряно. Вы главное надейтесь. — Спасибо. Надежда умирает последней.   Когда янгол узнаёт, что пора возвращаться из стационара домой, он не радуется. Он только слегка кивает, мол, понято-принято, начинаю собирать шмотки. Он действительно так и поступает: начинает собирать все свои вещи, уже почти прижившиеся в палате. Собирает раскиданные по тумбочке и подоконнику браслеты и подвески, толстую стопку книг, тетрадей и учебников, кучу канцелярии, двое утеплённых джинс, жёлтую толстовку, рубашку с лимончиками и какой-то мусор, который бог весть на кой чёрт здесь лежит. Ещё достаёт припрятанную бутылку зелёного «липтона» и наворованные из кафешек пакетики с сахаром, забытую Володей зажигалку, наушники, зарядки, закладки с высушенными цветами и красные очки. Всё это он запихивает в спортивную сумку, с которой приехал, на себя натягивает всё самое яркое, что только у него есть, пытается надеть кольца, упорно спадающие с пальцев, перепоясывает себя ремнём, кое-как завязав (дырок не хватает). Даня прощается с палатой без ликования и радости, скорее с тихой тоской. Замирает у дверного косяка на несколько долгих секунд, оглаживает стену. Сгнивший рай. Даня этого не знает, но как только он покинет эту комнату, в ней растеряется вся священность и вся красота. Вновь осыпется со стен штукатурка, вновь станет холодным воздух, вновь кристально-белые, стерильные поверхности станут напоминать гениальную иллюзорную ловушку, но никак не рай. Рай выходит из этой палаты вместе с покидающим её янголом, цепляется за пятки поношенных кед, вгрызается в худые лодыжки и болтающийся на одной из них голубой браслет с ржавой птицей, влезает в неоново-зелёную шапочку, врастает в грязь под ногтями. Даня догадывается, что эта палата сохранит в себе его частичку — как и любое пристанище его смерти, впрочем. Даня догадывается, что эта палата никогда не отпустит его насовсем, вернётся к нему во сне, заставит опять прожить те агонические ночи, что он метался здесь в бреду, но его это не беспокоит. Он готов заплатить эту дань за те немногие, скупые радости, которые связывают его с этими стенами. Он готов в целом очень много заплатить в обмен на право улыбаться и смеяться. Он выходит из палаты, не жалея.  И до того царивший в помещении полумрак будто сгущается. Даня с бабушкой Асей добираются до дома на метро. Даня в родную узенькую квартиру на западе Питера заходит впервые за последние два месяца.  Он неожиданно заливается громким смехом, едва сделав шаг на кухню. С каким-то изумительным восторгом оглядев старую плиту, поцарапанный паркет и немногочисленную посуду, он искренне хохочет, чуть не принимаясь скакать. — Э! — удивлённо восклицает старушка, наблюдая за внуком — Нет, ну мне это таки начинает нравиться! Що это за брачный танец какаду? Сядь спокойно!  Даня послушно и неестественно резко падает на стул. — А дэ дедушка? — В магазин таки почапав за поесть, а то як це называти, у нас одни щи вянут да хлеба нема, що я дам тебе на покушать, Данечко?  — А чай есть? — Есть, конечно, що ж ему не быти.. Чаю хочешь? — Хочу. Горячего, ба, с сахаром. — Тююю, що це за новости? Тебе разве можно? — Можно! — с готовностью лжёт Даня, уже выуживая из кармана телефон и начиная печатать ребятам в группу смс-ку — Это же просто сахар, он в любом случае для здоровья нужен, ба! — Смотри мене.  

Рапунцель: 

«народ, я с больнички домой вернулся» 

Воха:  «Да ну нахуй»  Волчонок:  «УРААА»  Мышь:  «ура!!! поздравляем, дань»  Ботан:  «С возвращением)) ты как?» 

Рапунцель: 

«ну жить буду наверно, ха-ха-ха. а вы?» 

Груша:  «Я на работе. Поздравляю, лысик)»  Рыжий:  «я на паре, но очень рад! давайте соберемся по такому поводу?»  Волчонок:  «На мою хату не рассчитывайте, папа уже заебался от наших пьянок»  Воха:  «Завтра можно к нам завалиться, у бати ночная смена. Бухло берём?» 

Рапунцель: 

«конечно! первым делом!» 

Груша:  «Слышь, опарыш, это четверг, день ног»  Воха:  «Да ептвою»  Мышь:  «что за день ног» 

Рапунцель: 

«типа тренировки на ноги вроде» 

Кот:  «я ток проснулся, что тут случилось»  Волчонок:  «Тебя Дмитриевна искала полдня, тебе пизда»  Кот:  «сука»  Ботан:  «И Ипполит ждёт на пересдачу»  Кот:  «данёк молодец, остальные идите нахуй»  Мышь:  «у меня завтра с 19 до 20 курсы»  Воха:  «Я с трени только приеду к этому времени. Подползаем к девяти»  Волчонок:  «Хер знает» 

Рапунцель: 

«у меня то свободного времени теперь куча» 

Груша:  «Я могу к десяти»  Рыжий:  «без проблем. но давайте без алкашки»  Воха:  «Хорошо, твою сестру не берём»  Груша:  «Кто бы говорил» Волчонок:  «@Рапунцель, че тебе привезти?» 

Рапунцель: 

«в смысле?» 

Волчонок:  «Ну сладости там, еда какая-то? Тебе сейчас можно побольше, или я дебил?» 

Рапунцель: 

«ааа, пон. зефир в шоколаде купишь пж? 

я деньги верну» 

Волчонок:  «Я тебе эти деньги запихну знаешь куда»  Груша:  «Он реально запихнёт»  Мышь:  «у меня бабушка огромный пирог испекла, я принесу»  Воха:  «Ура еда»  Кот:  «мысли только об одном»  Воха: «Зато не дрыщ» 

Рапунцель: 

«лол, как будто Никита дрыщ» 

Рыжий:  «я щас удалюсь ваще»  — Данечко, иди чай пить! — Иду, — мгновенно откликается парень, откладывая телефон. Какое счастье, что они не знают. Какое счастье, что он их встретил.   Тимур не верит в карму, но ему очень хочется спросить, за что же, блять, ему всё это досталось. Но на философствования времени всё равно нет, поэтому он только поспешно перехватывает волосы Лёши, убирая их с его лица. Шмаль хватается тонкими пальцами за сидушку унитаза, с характерным звуком сплёвывая остатки рвоты. Волчонок стонет сквозь зубы: — Что за залупу вы пили, долбоёбы?! — Я не знаю, — бормочет, с трудом ворочая языком, Володя. Он стоит у входа в туалет, оперевшись плечом на дверной косяк, полусонно наблюдая за блюющим братом. Сам он, несмотря на то, что выпил намного больше, на ногах пока держится, хотя активно пытается это исправить, допивая новый стакан — Эд покупал... Эдик! Эээдик! Что за говно ты купил, Эдя? Эдик! Господи боже мой, про себя думает Тимур, оборачиваясь и видя не менее пьяного Эдика — высокого и худощавого парня с карими глазами, одетого в бесформенную футболку и джинсы, возникающего из гостиной. У него неведомый, беловатый цвет волос на короткой стрижке, он едва разговаривает, но уверенно идёт к ним, явно неся Володе добавки: — Чё? — Что ты купил, бля? — А что тебе не нравится? — мямлит в ответ Эдик, то ли шутливо, то ли нет, замахиваясь на Шмаля, но передумывает, опрокидывая в себя ещё выпивку. Сыто икнув, сочувственно смотрит на Лёшу — Разъебало его, бедняжку... Тим оглядывает эту восхитительную компанию и, понимая, что его трезвого мозга на них троих маловато, кричит через плечо: — Сима, забери своего, пожалуйста! И Вову!  Спустя где-то минуту появляется очень маленького роста, но мускулистая девчонка, чем-то похожая на Эдика — тоже кареглазая блондинка, но смуглее. Несмотря на непривлекательную внешность, Сима обожаема Эдом, и об этом знает, поэтому ей достаточно просто взять его за шиворот, чтобы он пошёл за ней, а Володю приходится почти тащить. Серафима тоже пьяна, но контролирует ситуацию, и вскоре Тимур слышит из гостиной смех всех троих и звук чокающихся стаканов. Он закатывает глаза, устало наблюдая за тем, как Лёша цепляется пальцами за сидушку унитаза и медленно разгибается, часто дыша. — Норм? Лёша поворачивается к нему и, спустя некоторое время усилий, фокусирует взгляд. Вытерев рот рукавом, он неуверенно кивает, потом смотрит на содержимое собственного желудка и, тяжело закашлявшись, с отвращением отодвигается. Тим выпускает его: — Лёх, тебе хватит. Правда. Пожалуйста, тормозни. Шмаль мотает головой, пытаясь подняться, но, резко свалившись на Звегинцева, вздыхает: — Ладно. Тимур пробует помочь ему встать, но Лёша, сползая вниз и укладывая голову Тиму на колени, раздражённо и тихо бормочет: — Не... Он шмыгает носом и, уставившись прямо на светильник на потолке, щуря при этом глаза, нащупывает у друга в кармане подик и выуживает его. Блаженно затянувшись пару раз и выпуская сладкий дым прямо Звегинцеву в лицо, Лёша вдруг меняется в лице и морщится. — Опять тошнит? — обессиленно уточняет только расслабившийся и смирившийся со своей участью подушки Тимур, но ответа не получает. Он слегка пихает Лёху в плечо — Родной! Если опять блевать, то подъём! — Та не, — отмахивается тот — Я всё уже, нечем. — Чё рожи тогда корчим? — Да вот... думаю. — Что-то непохоже. — Иди нахуй, блять. Тим откидывается на стену, устало прикрывая глаза и выдавливая улыбку. Он сорвался в квартиру Эдика, где происходила эта пьянка, по первому звонку Лёши — он привык всегда откликаться на просьбы о помощи, особенно когда они исходят от едва способного разговаривать пьяного друга. Пришлось отменить долгожданное свидание с Никитой.  — Волчонок? — М? Лёха неожиданно запрокидывает голову, глядя Тиму в глаза. Он сосредоточенно смотрит так, абсолютно молча, наверное, две или три минуты, а потом судорожно зарывается пальцами в волосы, весь будто извиваясь в муке. Звегинцев изумлённо хватает его за плечи: — Ты чего?! Что такое?! — Ничего... Ничего, Волчонок... Блять... — Лёша переворачивается на бок, уткнувшись лбом в ногу Тима. Несколько растерявшись от такого яркого проявления любви, но напоминая самому себе, что Шмаль пьян до безобразия, Звегинцев аккуратно гладит его по волосам: — Всё нормально будет, Лёх. Не бойся. Тебе сейчас херово, но ты молодец, что проблевался, слегка протрезвеешь и оживёшь, обещаю. К утру вообще будешь... — Кот тебе изменяет. На выдохе. Это произносится на выдохе, со свистом, с полустоном, даже почти всхлипом.  Тим медленно берёт Лёшу за голову, поворачивая на себя и нависая над ним: — Это очень хуевая шутка, опарыш. Тот разражается истерическим хохотом, сквозь который отчётливо слышатся слёзы, вырывается из хватки Тимура и почти воет в воздух. Только после этого и, отдышавшись, он снова обращается к Волчонку: — Не шутка... это... нихуя. Не шутка! Блять! Нахуй я это говорю, блять?!... — Откуда ты знаешь? — шёпотом слетает с губ Звегинцева. Очень красивых, много раз поцелованных и покусанных Никитой губ. — Они... рассказали. Лёша резко садится, снова вцепляясь в унитаз. Тимур спешно пододвигается к нему, снова придерживая волосы и наблюдая, как Шмаля по новой начинает рвать — теперь уже желудочным соком. Но теперь Звегинцев не наблюдает за ним обеспокоенно, не переживает и не боится. Он ждёт. Едва Лёша успевает выдохнуть, Тим потерянно уточняет: — Кто — они? — Пожалуйста.... — сипит жалобно в ответ парень, прерываясь на секунду. Когда проходит новый рвотный порыв, он глядит на него невидящими, мутными глазами с испуганно расширенными зрачками, едва заметно качает ослабевшей головой — Мне и так... бля.. Я обещал не говорить, понимаешь?! Обещал... Блять, Волчонок.. Брось его... Правда.. Я... Я хорошо к Никите, но это же... Это пиздец... Он просто... С тобой, как с собакой... Тим, я... Если он узнает, что я... Как бы.. Я его сдал, бля... Звегинцев, убедившись, что Лёша не планирует продолжать прощаться с обедом, пододвигает его обратно к себе, позволяя уткнуться в своё плечо вспотевшим лбом. Лёша цепляется за него, как утопающий — за соломинку, медленно выдыхает. Приглядевшись, Тим понимает, что он плачет. — Не переживай, — мертвенно спокойным голосом откликается Волчонок. Он не чувствует ничего, кроме острого, безумного желания изрезать свои руки в мясо, разбить собственное лицо, разорвать себя на куски, уничтожить хоть что-нибудь вокруг, а следом и себя — Я никому не скажу.  Шмаль вскидывает на него пьяный, неверящий взгляд. — Я утром этого, скорее всего, не вспомню. — Обещаю. Неожиданно вместо ответа парень крепко берёт друга за лицо, поворачивая к себе и, приблизившись, шепчет в самые губы, обдавая невыносимым запахом перегара: — Не будь псом, Волчонок... Пожалуйста... О себе подумай... Блять, походу опять тошнит... Тимур перехватывает его, думая только о Никите.