Ангелы не летают

18. В их молчании поместился бы океан. Возможно, ещё континент, несколько архипелагов и парочка крупных одиночных островов.  В их молчании разлились бы все подводные реки, все источники, все морские течения. Из их молчания вылились бы ручьи, впали бы в озёра. В их молчании стоят огромными глыбами ледники и айсберги, о которые разбиваются раз за разом корабли, одинаковые смешные «Титаники», каждый раз проходят по одному и тому же маршруту, чтобы нарваться на ледник и навсегда разломиться, разлететься, уйти на дно. В их молчании больше мыслей и слов, чем они могли бы произнести. — Я оставлю тебе номер Рашида, если что-то будет нужно, звони ему.  — Старшие таки с тобой уедут? — Да. Айша тоже останется, она законно живёт в общежитии. Она тоже в случае чего всегда поможет тебе. Анастасия устало и бессмысленно кивает, слыша, но не слушая. Она не особо задумывается над тем, что Анвар говорит и не особо задумывается над тем, что он снова думает о ней — даже младших детей напряг.  Она смотрит на сумку, в которую он убирает вещи и книги, смотрит на его усталые глаза, на тёмные круги, на осунувшиеся руки.  — Я вернусь месяца через три. Может, больше, как получится... Сейчас с этим строго. Анастасия снова кивает, даже не глядя на него. Опустошённо пялится на разбитую плитку. Ей смеяться хочется от иронии: недавно он приезжал к ним, также выходил с сумками, помогая ей, также забирал Даню и сажал в машину. А сейчас он стоит и собирает также свою сумку, свои пакеты и свои рюкзаки.  — Насть? Она вскидывает на него глаза, обессиленно привалившись спиной к стене и глядя на него измученно, но с оттенком нежности. Анвар берёт её за плечи и гладит по рукам, осторожно целует в висок: — Прости меня. Я слишком много обещал... — Прекрати, — шепчет почти с яростью она, жмурясь. Её вдруг пронзает адским холодом и болью, дыхание спирает, буквально становится тяжело дышать от чувства, что её зажимают между собой и стеной, от ощущения сильных мужских рук на теле, от которых не скрыться, не увернуться, не убежать, потому что он сильнее, потому что он всегда сильнее, потому что он догонит, поймает, схватит, он всегда одолеет, стоит ему только захотеть, он всегда с лёгкостью победит. Перед глазами сам собой всплывает высокий и широкоплечий силуэт красивого мужчины с бессердечным взглядом, его руки шарят по ней, его пальцы тянут за волосы, его голос издевательски тянет её нежное и хрупкое имя, его тело двигается в её теле, пока он держит руки, она чувствует запахи и слышит звуки, слышит его смех и собственные крики, ощущает щекой простыню, к которой её прижимают, заставив нагнуться, она готова рыдать от боли, страха и унижения, она вырывается... — Настя! Настя! Анвар держит её тонкие и ломкие запястья крепко, но не больно. Анастасия смотрит на него и понимает, что била по плечам не Елисея, а его. Её трясёт, словно в лихорадке, по всему телу идёт бешеная дрожь. Ноги полностью цепенеют, чувствуется только резкая, невыносимая боль в животе, от которой хочется плакать, скрыться, сжаться. Эта боль ощущается так, будто её разрывает изнутри, будто внутри всё перемалывают и переворачивают, и эта же боль ощущается унизительно между ног, рефлекторно ощущается, так, словно всё это произошло с ней опять, словно она только что сползла с проклятой кровати, униженная, избитая.  Анвар держит её крепко, будто пытаясь придавить к земле, вернуть в чувство, заставить успокоиться и снова быть здесь, быть с ним, твёрдо стоять на ногах и не бояться, не дрожать, не сходить с ума. Он делает всё, что в его силах, чтобы ей помочь справиться и остаться здесь, остаться в сознании, остаться живой, дышащей, восприимчивой к звукам, к реальности, а не утонуть в пучине страшных образов и невыносимых, пугающих воспоминаний, шепчущих ей угрозы и пожелания скорейшей смерти, хватающих её, стремящихся забрать в эту бездну, откуда вернуться практически невозможно, откуда не возвращаются даже самые смелые, даже самые отчаянные.  Анастасия растекается в его руках, когда он гладит по спине и волосам, прижав к себе, позволяя также трястись, дрожать и бояться, но не позволяя вырваться или убежать, не позволяя снова удариться в озлобленную и сумасшедшую истерику, прекрасно понимая, что она не контролирует это, что не в её силах просто замереть и успокоиться. — Настя, глубокий вдох, — приказывает Анвар. Царько неосознанно подчиняется, даже не понимая, зачем, почему, возможно, даже не осознавая, кто перед ней, а просто подчиняется, просто втягивает жадно воздух ртом, глотает его, набирая в грудь столько, сколько вообще может. Она хватается за него, цепляется, держится настолько крепко, насколько позволяют ослабевшие руки, при этом зная, что, в случае чего, он сам ей поможет и сам поднимет, даже когда она упадёт, а риски падения с каждой секундой всё больше. Ей больно стоять, больно существовать и больно дышать. И больнее всего оттого, что с разлукой с Анваром это никак не связано. — Настя. Настя! Посмотри на меня. Внимательно посмотри. Видишь меня? Сосредоточься на мне, Насть. Что с тобой? Сделай вдох, Насть. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Умница. Вот так. Держу тебя, а ты сама дыши, хорошо? Пойдём сядем. Садись-садись.  Он помогает ей медленно опуститься на пол перед своеобразным кругом, заставленным посудой — ни стола, ни стульев у них нет, по традициям. Анастасия устало наклоняется, но тут же ощущает, что её мягко придерживают за плечи, не давая раскачаться или совсем упасть. Титаническим усилием Царько поднимает глаза на Анвара: — Прости таки... — Всё нормально. Когда ты ела в последний раз?  — Ночью. Утром тока кофе таки выпила... — Так. Ясно. Каждый день тебе будет звонить Айша, и ты будешь в подробностях отчитываться ей о каждом своём приёме пищи, завтрак-обед-ужин. Ясно? — получив вялый, бессознательный кивок, Анвар поднимается на ноги, уходит на кухню. Возвращается с тарелкой, доверху заполненной щедрой порцией картошки и парой сосисок, наблюдает за тем, как Анастасия набрасывается на еду, жадно уплетая за обе щеки. Он улыбается. — Пожалуйста, Насть, ешь нормально... Хотя бы по возможности. — Хорошо. Он снова уходит, возвращаясь уже с парой чашек крепкого чёрного чая. Ей — с сахаром, себе — с молоком. Они проводят несколько долгих минут в тишине, пока она ест, а он рассматривает её с такой заботливой нежностью, с таким замиранием сердца, что Анастасия невольно теряется. Закончив с едой, она отодвигает от себя тарелку и, пробормотав тихое «дякую», тянет чай. Анвар приваливается спиной к стене, прикрыв глаза, словно готовый в любой момент уснуть.  Женщина невольно начинает тише дышать и тише пить, чтобы не помешать ему. Только спустя пару минут до неё вдруг доходит. Они не увидятся следующие три месяца. Может быть, следующие полгода. Может, год. Они могут не увидеться вообще никогда — такие риски тоже есть. Они расстанутся уже завтра-послезавтра, он, его сыновья и сотни таких же бежавших из родных краёв отправятся восвояси. Он и такие же «чурки», как стало привычно называть в России всех жителей Ближнего Востока.  Анвар исчезнет, уедет, испарится. Оставит, конечно, номер телефона, оставит младших детей — Рашида и Айшу — оставит тепло в груди, но оставит вместе с тем и такую тоску, такую боль, такой ад невозможности увидеться, что хоть волком вой. Анастасия разглядывает его с омерзительным осознанием того, что следующая встреча состоится завтра, если повезёт, а если нет, то через... бог весть, через сколько. Но через очень, невыносимо долгий срок. Она придвигается к нему, ложится на его плечо, устало утыкается носом в щёку, губами мазнув по толстой шее. Хочется плакать и молиться кому-нибудь, своему богу или его богу, чтобы их не разорвали, чтобы не оставили по разные стороны баррикад, чтобы не лишили и этого лучика надежды и счастья, последней радости и любви, которую она, не способная дать, теперь только принимала. Анвар, словно разбуженный, резко открывает глаза, не без удивления смотрит на Анастасию, но обнимает в ответ, совсем слегка, просто давая возможность быть рядом. Они молчат. В их молчании не поместится даже крошечная лужица: это молчание предназначено только для них двоих, только для их расставания и только для их горя.   — Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм... — Ой, гроза!  Тимур вскидывает глаза от книги в своих руках, вглядываясь в густые, тёмно-серые, гигантские клубы туч, полностью скрывшие и без того мутно-блеклое небо, успев даже поймать лёгкий проблеск беззвучной молнии, мелькнувшей вдалеке. Он лежит на даниных ногах, затылком прижавшись к чужому впалому животу и чувствуя плечами выпирающие косточки бёдер, поэтому, чтобы увидеть зарождающееся буйство стихии, он вынужден запрокинуть голову. Сам Царько только слегка изгибает шею, не выпуская пальцев из растрёпанных волос друга, которые беспорядочно перебирает. Его профиль в полумраке комнаты, освещённой только настольной лампой, кажется извращённо прекрасным, болезненно красивым — длинный нос с небольшой горбинкой, широкие скулы, налысо обритая голова, тёмные глаза на пустом, высушенном лице, чуть округлый подбородок и смягчённый овал лица. В любимом свитере с динозавриками и шортах он кажется таким уютно-домашним, таким романтично-прекрасным, что заглянувшая минут десять назад медсестра и не подумала прервать их или помешать.  — Ну всё, я у тебя ночую, — сообщает Тим. Даня улыбается: — Кайф. Но с кровати ты нафиг пойдёшь. — Я под кроватью буду спать. Раскат грома падает на землю резко, звонко и оглушительно — так, что из нескольких соседних комнат разом слышатся взвизги и плач, на которые спешат врачи и посещающие детей. Даня удивлённо поворачивается в сторону двери: — Щому бояться-то?... Гроза и гроза.  — Сам ведь понимаешь, у ребят нервы расшатанные, уставшие... Тут и не от грозы закричишь, — как-то неуверенно и осторожно замечает Тимур. Даня внимательно смотрит на него: — Волчонок... Ты що... Тоже боишься? Звегинцев выдыхает, неуверенно дёрнув рукой: — Не скажу, что прям боюсь... Но грозу я не люблю. В детстве боялся прям безумно, забивался под одеяло и наотрез отказывался вылезать, пока она не проходила. Даня удивлённо вскидывает блеклые брови, неосознанно поглаживает парня по виску: — Прости.. Я не знал. — Да ты о чём? Всё в порядке. Это глупо — бояться гроз, штормов и бури, живя в Питере, конечно, но всё равно... Это страшно. — Я люблю грозу, — честно признаётся Даня — И даже штормы чуть-чуть люблю. На Чёрном море они случаются нечасто, но всегда очень красиво, яростно, величественно... И пугает, и восхищает, понимаешь? — Понимаю. Но меня всё равно больше пугает. Они молчат, наблюдая за всё сгущающимися тучами, полностью скрывшими за собой небо. Данины пальцы продолжают рассеянно и мягко путаться в волосах Тима, чуть не начиная заплетать и расплетать маленькие косички.  В комнату заглядывает усталая медсестра: — У вас всё в порядке? Грозы боимся? Паникуем? Писаемся?  — Этот ссытся только от смеха после моих шуток, — беззаботно сообщает Тимур, мотнув головой куда-то вверх, в сторону Дани. Тот шлёпает его по плечу и мягко улыбается: — Всё добре, не боюсь... А можно к нам дверь закрыть? Пожалуйста. Просто страшно слушать... это. Медсестра мешкает, но, глянув на Тимура и работающую кнопку вызова персонала, со вздохом кивает: — Хорошо. Только, если что-то надо будет, зовите сразу. — Конечно! Она испаряется той же тенью, сдержанной, усталой, вымученной, полностью в серой одежде. Тимур снова глядит в окно, тихо произносит: — И всё-таки, страшно. Дождь. Гроза... Ведь шторм может убить человека. Сколько моряков умерло в бурях? А сколько людей каждый год убивают молнии? Даня с лёгкой тревогой заглядывает Тимуру в глаза, отчётливо услышав в его тоне что-то особое, уловив, что далеко не только в грозе дело, что есть что-то особое во всём этом, что у парня есть свои причины на этот страх. — Да... Но люди ведь погибают из-за всего. Ты не боишься машин, которые могут тебя сбить и не боишься сосулек только потому, что они могут упасть тебе на голову.  Тим вдруг улыбается, ласково треплет Даню по боку, снова устраивается поудобнее, вовлекаясь в книгу: — Справедливо... На чём я остановился? Исчезли висячие мосты... — Волчонок? — Да? Даня молчит. Тим чувствует это молчание, но не пробует смотреть на Царько, найти причину визуально и не требует её назвать. Он чувствует. Он всё прекрасно понимает. Он поднимает руку и тянет её назад, давая Дане возможность ухватиться за неё. Янгол оплетает горячие, длинные пальцы своими, истончившимися и холодными, сжимает изо всех сил, зная, что Тимур этого даже практически не почувствует. А гроза бушует за окном со всей природной яростью, со всем буйством беспощадных ветров и вод, обрушающихся на землю, на здания и людей, сносит всё на своём пути. Ветер отчаянно завывает, пытаясь пробиться в закрытые окна и запертые двери, пытаясь сломать стены, сорвать крыши, разодрать людей и обрывая листья с деревьев, унося их ветви и закручивая в страшном смерче.  По тихому, но частому, прерывистому дыханию Дани, Тимур прекрасно всё понимает. «А вдруг это последняя гроза в моей жизни...» Эта мысль не звучит вслух, но ощущается столь осязаемо, повисает в воздухе так отчётливо, что, кажется, руку протяни — обнимешь, обхватишь, к себе притянуть сможешь. Эта мысль тает в том, как Даня тянет руку к окну, раздаётся тихий звон его браслетов. Эта мысль перетекает в воздушный пар оттого, как Тимур закрывает книгу и отбрасывает в самый низ кровати, к ногам. Эта мысль слышится новым раскатом грома, оглушительно-жестоким и одуряюще-свежим, настоящим. — Можно закурю? Царько вздрагивает. Удивлённо смотрит на Тима, осторожно кивает. Звегинцев резко садится, растерянно выуживает из кармана ашку, глубоко затягивается и выдыхает фруктовый дым. Даня, почувствовав отчётливый запах клубники, слегка морщится, но молчит и терпеливо сносит этот аромат. В глазах у Тима стоят слёзы. — Тебе настолько страшно?... Прости, я не знал... — Нет-нет, всё норм. Это... Непроизвольно, не знаю, с чем связано.  Царько хочет приподняться, уложиться к Тиму на плечо и обнять, но не может. Поэтому тянет к парню руку, безмолвно прося за неё ухватиться и притянуть его к себе, и только тогда он прижимается к другу, буквально падает на него, чувствуя, как тонкая рука обхватывает его за пояс, поддерживая. Тимур слегка щекочет его, заставляя сдавленно рассмеяться, затем мотает головой. Даня этого не понимает, но молчит.  — Тим? — Да, Рапунцель? — Ты простил Никиту? Звегинцев отворачивается, гладит друга по голове и плечу. Когда он заговаривает, то голос его звучит утомлённо, устало и заботливо: — Как и всегда. И хочу, чтобы мы снова были вместе. Даня потирается щекой о его плечо и осторожно, робко обхватывает пальцами чужое запястье, отводя ото рта, не давая снова затянуться.  — Это неправильно. — А разве в этой жизни хоть что-то бывает правильно, Данёк? — с тоскливой нежностью откликается Тим, заглядывая ему в глаза. Царько не выдерживает этого тёплого, всепрощающе-честного взгляда, снова отворачивается к окну. Надо же, думает он, моя первая и последняя гроза в Питере.   Арина чувствует руку — холодную и мягкую, плавно бредущую по её плечу. Этот жест кажется каким-то чрезмерно интимным, личным, почти нежным, и ей это совершенно не нравится. — Ты останешься с ним? Леонидова холодно смеётся в ответ, слегка поворачивает голову. Панкрат по-прежнему стоит рядом, глядит на неё серьёзно и спокойно, с непроизвольным восхищением в электрически-синих глазах.  Они снова в его квартире. Леонидова сидит на диване, безынтересно листая в телефоне новостные порталы и чаты, отвечая на многочисленные непрочитанные сообщения. Тёмно-серые брюки и жилетка, надетая на голое тело, изумительно оттеняют чистую бледную кожу, делая её словно белой, почти сияющей. Тёмные волосы элегантно завиты и спадают по тонким плечам. Сонный и усталый Панкрат в одном полотенце рядом смотрится как-то нелепо и смешно, хотя даже мешки под глазами и влажные волосы не портят его холодной и свежей красоты, спокойной, стройной и пустой.  — А сам как думаешь? — поддевает в ответ Арина, прожигая его взглядом насквозь — Неужели ты до сих пор веришь в то, что я способна на благородство и верность, Панкраш?  — Не в отношении Елисея.  — Разумеется. Но ты-то другое дело, верно? Ты его любишь далеко не за деньги.  Легашов присаживается на подлокотник, поправляя полотенце. — Я не знаю, за что и на кой чёрт вообще я люблю этого ублюдка, Арин. Наверное, просто потому что... Потому что? Люблю и всё. Не могу по-другому. У тебя так бывало вообще? Хоть когда-нибудь? Хоть с кем-нибудь? Леонидова сглатывает. Она ненавидит, когда ей лезут в душу, особенно когда это делают те, кого она в последнюю очередь впустит. Она терпеть не может лишних вопросов, которые никого не должны касаться и которые, на её взгляд, вообще неуместны. — Да. С самой собой.  Панкрат едва заметно улыбается, задумчиво щурится на неё и качает головой: — Знаешь, чем дольше тебя знаю, тем больше убеждаюсь в том, что у тебя точно есть какая-то личная, трагичная история любви с мужчиной, который разбил твоё сердце и уничтожил в тебе хрупкую и нежную девочку, которую теперь ты окончательно похоронила, чтобы всем казаться бессердечной сукой, к которой и подступиться нельзя. Ведь так? Арина смотрит на него так, что он явно жалеет о своём вопросе, но взгляда не отводит — решает, дурачок, идти до конца. Леонидова откладывает телефон, грациозно закидывает ногу на ногу, задумчиво рассматривая острые мыски своих чёрных туфель. Под ними скрываются избитые, заклеенные и в несколько слоёв обмотанные пластырями и марлей пальцы. Цена её легкости и красоты на сцене. Она сидит так по меньшей мере две минуты, затем поднимается медленно и изящно, накрывает голое плечо Панкрата ледяными пальцами, гладит ноготками по влажной коже, бесчувственно чеканит: — Не ты ли ради этой «бессердечной суки» предал доверие и внимание своего обожаемого мужчины? Не ты ли спишь с ней? Не ты ли говорил этой «суке», как восхищаешься ею?  Панкрат медленно отстраняется, стряхивая её пальцы с плеча. Арина безразлично вздыхает, забирает с дивана свою сумочку и спокойно проходит в коридор, снимая с вешалки своё пальто: — Напишешь, когда перестанешь дуться. Она уходит, не хлопая дверью, а тихонько закрыв её за собой. Невозмутимо дожидается лифта, накинув верхнюю одежду на плечи, на ходу вызывает такси.  Уже усаживаясь на пассажирское сиденье и с головой уходя в звучащую в наушниках музыку, Арина вдруг действительно задумывается о словах Панкрата. А был ли у неё человек, которого бы она любила с такой же унизительной силой, с какой Легашов обожает Звегинцева? Вплоть до готовности рисковать работой и своей репутацией, своей головой, вплоть до развода с женой и всяческих ухищрений, вплоть до предательства собственных принципов и достоинства? Вплоть до абсолютного игнорирования голоса своей умирающей гордости, решив прислушиваться к чужим себялюбивым порывам, чужим желаниям и чужой уже не гордости, но гордыне?  Нет. Разумеется, нет. У неё было много мужчин и пара женщин. Некоторых из них она любила, некоторые любили её. Впрочем, мужчины преимущественно отдавали должное её телу и красоте, привлекательности, хрупкости, недоступности, её таланту быть одновременно холодной и кокетливой, одновременно далёкой и близкой. Женщины же — одна режиссерка, сделавшая её своей музой и опорой, другая, Анечка, только проститутка — прекрасно понимали, что она представляет собой намного более умного и интересного человека, а не просто красивую куклу и картинку, но сейчас, оглядываясь на прошлое, Арина со всей явственностью осознаёт, что это и в половину не та любовь, о которой мечтают маленькие девочки и не та любовь, которой посвящали стихи, поэмы и музыку. Она устало разглядывает мчащиеся мимо лужи и дворы мрачного города, укрывшего её от старой жизни — там, где была Волга, где была южная жара, где были не верящие в её успех родители и подруги, где были стены величественного балетного училища, где были советские постройки и где была «Родина-мать». В наушниках заунывно плачет скрипка — «Зима. Аллегро» Вивальди звучит трагичнее любых романсов и симфоний, любых балетов.  Арина знает, что она не заточена под то, чтобы её любили, как жену, чтобы ей готовили завтрак в постель и помогали застёгивать молнию на платье, чтобы ей, не спрашивая, покупали её любимые протеиновые батончики и прокладки в «эти дни», чтобы её целовали в шею, пока она красится, чтобы любовались ей, ненакрашенной. Она знает, что она не создана для долгосрочных отношениях, построенных на любви и взаимопонимании, что её никто не закутает в плед и не донесёт до кровати на руках тот единственный раз в году, когда она позволяет себе расплакаться, устать, быть слабой. Она знает, что за неё не отдадут жизнь и не сбросятся с крыши, что за неё не предадут себя и кого-нибудь из близких, что ради неё можно совершить рыцарский, напыщенно-вальяжный подвиг, но никогда не стать единственно любящим и не помочь, когда помощь действительно нужна. Арина знает себе цену, и у неё есть чёткая планка, которую она не собирается менять или понижать. Она знает, что более чем достойна того, кто будет в состоянии её обеспечить, что достойна человека не самой худшей внешности и не психопата-алкоголика, поднимающего на неё руку. Она знает, что её безупречный внешний вид, её острый и прозорливый ум, её ловко подвешенный язык, её талант, её умение держать себя и способность уступать, когда это необходимо, стоят всех земных денег и она заслуживает достойных, крепких и здоровых отношений. И всё равно, с мысленной горькой усмешкой думает она, ты одна. Ты одна. Это не только о любви и отношениях, но и о друзьях. У тебя совершенно нет подруг, которым можно уткнуться в плечо и выплакаться, у тебя нет рядом крепкого плеча, у тебя нет человека, который будет шептать, как любит, и это будет правдой. Ты идеал, Арина, ты весишь меньше пятидесяти килограмм, ты учишь английский, ты образована, ты красива, ты неплохо готовишь и ты талантлива. Но почему, ответь сама себе, своему внутреннему голосу, почему даже неухоженные, даже толстые, даже бездарные, даже глупые девушки находят себе достойных мужчин и женщин? Почему совершенно ничтожные и ничего из себя не представляющие люди с такой лёгкостью вступают в отношения и становятся любимыми, нужными, дорогими, обожаемыми? Почему?... От этих мыслей её отвлекает пришедшее на телефон уведомление от одного из коллег Елисея, касающееся бизнеса. Неприятности на проверке их фармацевтического производства. Арина едва заметно качает головой. Потому что она по-другому расставляет приоритеты.