Ангелы не летают

24. Её лицо кажется иссушенным, высосанным, похожим на камень из песка. Сухого и слипшегося, постоянно грозящегося насовсем рассыпаться в труху.  Анастасия глядит на гроб пусто и растерянно. Из-за глубоких синяков под её глазами кажется, что над скулами зияют чёрные провалины, ямы; губы тяжело двигаются, отказываясь разлепляться, челюсти попросту стынут, не отходя друг от друга. Она медленно поправляет жёсткую причёску — волосы она стянула, зализала, будто гвоздями вбила, в высокий пучок на затылке, сверху завязан платок. Ей больно касаться головы, больно от самого её существования. Она кажется себе старой скульптурой в трещинах. Коснёшься — развалится. У неё стучит, оглушительно заходится в висках. Колотится беспощадно сердце. Руки трясутся, их не спрятать и никуда не пристроить; сильно тянет живот... Анастасия чувствует, что она очень близка, как никогда близка к тому, чтобы потерять сознание. Она смотрит на тело своего ангела, своего хрупкого и обожаемого мальчика, над которым отец Илья тянет заунывную и тоскливую молитву за упокой. Анастасия этой молитвы не знает — она принципиально не учила её, используя как некий оберег то, что она знает и читает каждый день всевозможные молитвы за здравие, но не знает ни слова из упокойной. Ведь она не верит, что когда-нибудь её мальчика у неё заберут. Она показывает богу — она не пойдёт на поводу у его игры, у его самолюбия. Она не вернёт ему его дар и не отдаст ему его ангела. Она в это верила, но сейчас смотрит ранеными чёрными дырами в правдивое и усталое лицо батюшки — он молод по сравнению со своими коллегами, ему, кажется, тридцать пять. Он шепчет, глядит на умиротворённое лицо подростка, которого возвращает обратно на небеса, и что-то в нём проходится страшной судорогой. Где-то в глубине души отец Илья, кажется, чувствует, что отпевает ангела, что отпевает того, кто гораздо больше посланник бога, чем он. Он догадывается об этом как-то подсознательно, как-то неискренне, просто ощущает на кончиках пальцев, но, разумеется, никогда не скажет об этом вслух и не посмеет признаться. Он чувствует и то, что Даня — непростой янгол, что он падший, но смотрит в чёрные дыры на лице его несчастной, его сломленной глубокой болью матери, и не подаёт виду. Он выполняет свою работу, он отмаливает, отшепчивает это хрупкое существо.  Ася крестится каждые несколько секунд, так старательно и быстро, будто от этого что-то резко исправится и поменяется, будто смерть обойдёт её саму стороной, увидев, как много беглых просьб Христу она успела послать. Ефим мрачно теребит в руках потрёпанную чёрную кепку, бурчит практически беззвучно себе под нос что-то об упокоении души, но не пытается горевать. Анастасия видит их вялую набожность, видит усталость, видит, как они глядят на неё сами — без сочувствия, с пустым желанием поскорее закончить всё это и уйти отсюда, уехать, забыть о бесконечном горе, которое теперь будет лишь тянуться за семьей шлейфом и лежать на плечах привычным грузом, но не сдавливать тисками, не сжирать каждую секунду подчистую... Царько отворачивается от родителей, вдруг отчётливо ощутив приступ тошноты, отвращения и боли. Ей приятнее смотреть на абсолютно чужого священника, на отца Илью, который через своё горе, через свою веру сочувствует ей намного больше, сожалеет о её утрате, но молчит, не наставляет и ни к чему не принуждает. Ей приятнее глядеть на его широкую и слегка дрожащую ладонь, которая кладёт на низкий лоб её ангела венчик из лент и изображения Господа, слушать его глубокий тенор, но не думать, не погружаться заново в бесконечную пучину страха и ужаса. Анастасия смотрит на тощее, тонкое, иссушенное тело Дани — ещё хуже, чем у неё — облачённое в белый мягкий костюм, делающий его ещё светлее, ещё хрупче. Глаза у него закрыты, лицо совершенно неживое, такое усталое, измученное, маленькие руки сложены на животе. Ей не верится, что она вообще имеет хоть какое-то отношение к этому бездыханному ангелу, что когда-то давно она родила его, она его создала и теперь она с ним навсегда прощается. Она стоит, такая же мёртвая, как лежащее в гробу тело, такая же опустошённая и гораздо более несчастная. Отец Илья вкладывает в обессилевшие мальчишеские руки листок с разрешительной молитвой, заканчивая церемонию, поднимает взгляд на семейство Царько: — Можете сказать последнее «прости» и попрощаться с усопшим. Ася первой кидается к внуку, будто решив, что сейчас она всё изменит — сейчас, своим извинением, она навсегда отмолит у Дани его обиды, её собственные ошибки и её грубости с ним, будто сейчас самый важный момент их отношений, будто всё будет прощено его пустым телом её живому телу через этот поцелуй. Она наклоняется, быстро шепчет несколько коротких, обрывистых слов, прижимается губами к его лбу и отстраняется, судорожно крестясь. Следующим подходит Ефим, качает головой, выражая немое причитание, коротко целует внука и отходит, неторопливо, нерасторопно и устало.  Анастасия идёт к сыну последней.  Она смотрит на его умиротворённое лицо.  Данечко. Её нежный и хрупкий ангел. Её ребёнок, её творение, её возможность искупления и её самый страшный грех. Она смотрит на тело, некогда такое живое, бегающее, прыгающее, плачущее... Она помнит первый день его жизни — Даня родился чуть раньше срока, но с перевесом. Она помнит маленький орущий кулечёк, который ей выдали спустя долгие и мучительные часы родов; помнит, какой он был смешной, чуть влажный и шумный; помнит, как он впервые глотнул её молока и как беспокойно ворочался всё младенчество. Она помнила первый его шаг, сделанный в одесской кухоньке: за столом сидела сестра Ира, пила кофе и курила, Анастасия же держала сына на коленках, пристроившись на полу, он выбрался из объятий и пополз, а потом вдруг упёрся ручками в паркет, медленно разогнулся, робко шагнул и тут же упал под ноги тётке. Женщины радостно закричали и засмеялись... Анастасия помнит, каким он был пухленьким и смешным мальчишкой, как таскал с соседского подоконника клубнику, убегал купаться без спроса. Помнит, как приходил с разорванными штанами и содранными коленками, смущался, уплетал зефир коробками. Помнит, как он смеялся — всегда оглушительно громко — как тараторил на немецком, сам зашивал свои дурацкие яркие рубашки, кормил бродячих собак. Он редко злился, больше улыбался, пил на ночь кефир.  Анастасия смотрит на сшитые бесцветной ниткой мёртвые губы, на выбеленное сухое лицо, на невыносимо острые широкие скулы, морщинистый лоб. Она помнит время, когда вместо костей у него были щёчки, когда под глазами не было синяков и мешков, когда эти губы тянулись в искреннюю улыбку просто так, без повода. Она помнит время, когда Даня верил, что выздоровеет, когда она обещала ему это раз за разом, и он раз за разом вёлся, кивал, клялся быть сильным и клялся, что выкарабкается, вырастет и принесёт ей целый огромный букет хризантем, её любимых цветов. Она помнит время, когда Даня ходил, бегал, плакал от счастья, узнав о ремиссии. Она помнит, как он впервые рассказывал ей, сидя на перилах балкона, болтая ногами и запивая зефир сладким чаем, про своего нового друга Манфреда, какой он хороший и интересный. Она помнит, как застала его трясущимся от слёз в тот ужасный день — 24 февраля 2022 года, когда рухнула жалостливая иллюзия, которую не доломали в 2014. Сама она не плакала, словно знала, что надо хранить слёзы до смерти сестры. Она помнит, как он лепил ей подарки и рисовал открытки, как засыпал после химиотерапии, усталый, в слезах, со свежевыбритой головой, припав к её груди. Она помнит долгую сказку длиной почти в пятнадцать лет целиком, со всеми её крошечными деталями, мелочами, со всеми слезами и радостями. Она помнит, какого цвета у Дани были глаза на одесском солнце и как они потемнели в Питере. Она знает, что, целуя его, вкладывает в поцелуй весь смысл жизни, навсегда с ним прощается, лишается его. Однажды и насовсем. Поэтому она застывает, согнувшись, будто кукла с заевшими шарнирами. Она замирает, наклонившись. Стоит так с минуту и очень, очень осторожно жмётся губами к его лбу, некрепко, несильно, не тревожа потусторонний покой. Затем выпрямляется. — Прости, янгол мой, що не умерла с тобой. После этого она крестится, больше из чувства вины перед отцом Ильёй, чем из религиозных чувств, отходит от Дани, словно отрекается от него. Ей больно смотреть на пустое существо там, в подушках, существо, отпущенное ею и поцелованное напоследок. Тошнить начинает ещё сильнее, но она заставляет себя стоять прямо, терпеть и ждать — ждать, пока всё закончится, пока гроб накроют крышкой и завершат наконец этот непонятный спектакль. У неё снова кружится голова от бессонницы, усталости и мутного чувства голода. Она забыла позавтракать, хотя хотелось. Или не хотелось? Как она вообще может чего-то хотеть в день похорон сына? Как она вообще может чего-то хотеть, когда Дани больше нет?  Но потом правда стоит поесть. Обязательно поесть на поминках. Не хочется упасть в обморок, учитывая, что рядом будут только родители, а помощь от них — хуже любых ударов и хуже любого равнодушия, хуже самого обморока. Так что лучше есть сквозь тошноту, но не получать поддержку от них. Ася и Ефим в это время стоят в стороне, склонив головы и будто испугавшись необходимости постоянно стоять возле гроба, стремясь отдалиться от смерти, не быть задетыми её запахом, её близостью, ощущением её — смерти, которая так опасна именно для них, которая давно крадётся по пятам за их стареющими душами и дряхлыми телами, которая давно желает их поймать, но пока не стучалась всерьёз, не требовала к себе, занятая охотой на их внука, а теперь, прикончившая одну жертву и выклевавшая ей все внутренности, готовая приняться и за них, разобраться наконец с должниками, поглотить и их. Анастасия вполоборота глядит на отца и мать, но тут вспоминает, что пора выносить гроб, отворачивается.  Ей мертвец важнее всех живых. Ей не нужен никто и не нужно ничто, кроме этого бездыханного ангела.  И она медленно выходит из храма вслед за ним.   Лезвие бритвы осторожно и бережно идёт по грубой коже, снимая жёсткую тёмную щетину. Кадык на мощной шее резко дёргается, но царапины не остаётся. — Причина тряски? — даже не пытаясь изображать улыбку, безэмоционально произносит Агафья. Володя вяло выдыхает. Он сидит на низкой табуретке в ванной, запрокинув голову и уставившись на энергосберегающую лампу в потолке. Серые штаны и темно-синяя толстовка — Дане бы такой наряд совсем не понравился, но нормы есть нормы. Агафья же убрала волосы, сами по себе вызывающие и яркие, в крепкий узел на затылке, облачилась в чёрные свитер и брюки, и теперь стоит, бреет Вову, закусив пухлую губу до маленькой кровоточащей ранки. Володя дышит глубоко и медленно, Агафья прерывисто, но спокойно.  — Как думаешь, я могу надеть шапку, которую он подарил? — Его любимую? — Да. — Думаю, можешь. — Дане бы не понравилось всё это. Дане бы ни черта не понравился этот ебучий цирк. Агафья ополаскивает станок под струёй тёплой воды, стряхивает и, взяв Шмаля свободной рукой за подбородок, заставляет приподнять голову, приподнимаясь сбривать короткие волоски с угла его нижней челюсти. — Даня как-то сказал, что он хотел бы переродиться в дерево. В дуб. Огромный, многолетний, крепкий, с толстым и прочным стволом.  Володя перехватывает её запястье, отводит бледную руку от своего лица, несколько долгих секунд смотрит на неё. Ояцкая молча наблюдает за его лицом, не сопротивляясь и отчего-то даже дышать начиная тише, глубже. Шмаль усмехается так, как будто услышал самую жестокую шутку в своей жизни: — Предлагаешь зарыть на его могиле жёлудь? — Ты как биологию сдавать планируешь, гений? Человеческие останки выделяют тяжёлые металлы при разложении. — Это ты конченая, если грибковые сети вокруг образуются, они питательные вещества из трупика высосут и растению отдадут.  — Ну а токсичные вещества? Ты про биокапсулы говоришь, там особые условия нужны. Плюс у Дани из-за болезни кислотно-щелочный баланс вообще не подходит для правильного разложения. Они вдруг оба резко замолкают, осознав, что обсуждают. Агафья вырывает у него руку, гораздо более жёстко заставляя его снова откинуть голову назад, заканчивая с правой щекой. Шмаль жмурится. — Гаш? — М? — Надо у Тимура руки проверить.  Рыжая проводит мокрой ладонью по его щеке, стирая остатки пены. Володя открывает глаза, глядит в её, усталые, словно разучившиеся плакать глаза. Вдруг ловит губами бегло скользнувшие пальцы, оставляя на них смазанный, но очевидный поцелуй. Агафья отворачивается от него, чтобы окончательно промыть бритву под водой и убрать её в шкафчик над раковиной. Вова поднимается со своего места, возвышаясь над ней со спины на голову, тихо спрашивает: — И долго ты будешь за ней бегать? Месяц? Год? — Столько, сколько потребуется. — А если она так и не поймёт, любит ли тебя? — Значит, разойдёмся. — Как у тебя всё просто, Гаш. — Найди себе девушку. И Лёше найди тоже, пожалуйста, он без тебя не справится. — Можно я тебя всё-таки трахну как-нибудь? По дружбе, ради приличия. Она резко оборачивается, глядит на него. Затем приподнимается на цыпочках, впиваясь в губы Володи укусом, грубым и беспощадным, но позволяющим ответить, позволяющим тут же просунуть язык ей в рот, дающим разрешение и на то, чтобы руками сгрести её свитер, залезть под него и крепко сжать большую, упругую грудь, вжимая в раковину.  В дверь ванной стучатся. — Ребят, ехать пора! — звучит из-за слоя дерева голос Исаака Владимировича, такой же зычный, но печальный и безрадостный. Вова высвобождается из крепкого плена горячих рук, тут же чувствуя, как девушка отодвигает воротник, вцепляясь в его шею и плечи, но кричит отцу: — Идём, бать! Ты отвезёшь нас на кладбище? — Да! Агафья резко отстраняется, поправляя одежду обоих. Володя наклоняется, срывая беглый и рваный поцелуй с её губ, тут же отпирая дверь и выходя в коридор первым.  Лёша, шнурующий тяжёлые чёрные ботинки из кожи, смотрит на брата и девушку коротко и безэмоционально, затем прячет глаза. Вова вдруг хватает его за волосы, заставляя снова посмотреть на себя, требовательно вглядывается в лицо брата: — Блять, Лёха! Зрачки мне покажи! — Успокойся, он просто пьяный, — мягко возражает Исаак, возникая из кухни с небольшим рюкзачком и термосом горячего кофе. Агафья смотрит на него: — Вы после похорон сразу на работу? — Я и на похороны не задержусь, только вас заброшу и уеду, простите. Я просто не люблю эту традицию присутствия на похоронах абсолютно чужих людей. Все трое синхронно, с пониманием кивают. Исаак Владимирович осторожно обращается к Гаше, когда галантно помогает ей надеть куртку: — Я думал, ты с братом будешь... Поддержите друг друга... — Он с общаги едет. И когда я звонила, сказал, что ему не нужно никакой помощи и поддержки от меня, что он сам справится... И всё такое прочее.  Исаак только вздыхает в ответ. Когда все четверо усаживаются в машину, парни, не сговариваясь, уступают Агафье переднее пассажирское место. Исаак держится за руль странно, как будто неуверенно, пустыми глазами глядит на дорогу впереди: — После похорон куда вы? — Смотря по состоянию остальных, — откликается Агафья — Если Тиму или Вите плохо будет, к ним поедем. Может, разделимся. — Только лишнюю ответственность на себя не берите, — просит Исаак — Помогать помогайте, но сейчас никому не сладко. Парни, если узнаю, что вы просто подумали употребить, снова запру в подвале, привяжу к батарее и заставлю проходить всё лечение заново. Услышали меня? — Да, — в один голос отвечают братья. Исаак утомлённо кивает, смотрит на Агафью: — Скажите Елису, чтобы с Тимуром лёг спать в одной комнате и по возможности вообще его одного не оставлял.  Ояцкая кивает: — Знаю. Путь они продолжают в полной тишине, каждый думая о своём.  Но, подъезжая к кладбищу, все четверо выглядывают из окон, смотрят в небо и видят, что скапливаются тучи, явно обещая грозу. Это бы Дане понравилось, думает Агафья, сумев даже улыбнуться. Хоть что-то настоящее среди этого унылого праздника. Хоть что-то правдивое.   Елисей ведёт машину одной рукой, второй некрепко держа сына за плечо. Он осторожно притормаживает у кладбищенских ворот, затем вполоборота поворачивается к Тиму. Тот сидит на пассажирском сидении, стиснув в пальцах поникший букет васильков. Опустошённый взгляд куда-то вниз, отстранённое выражение осунувшегося лица... В сочетании с чёрным костюмом, который он когда-то надевал на похороны матери, всё это старило его, добавляло лет десять. Елисей чувствует прошедшую по всему телу дрожь, глядя на него. — Малыш... — Прости, задумался. Идём? Звегинцев тянется к нему и бережно, нежно целует в висок. Отстранившись, тихо шепчет: — Я всегда с тобой. Помнишь об этом? Тот кивает, даже умудрившись выдавить из себя некое вялое подобие улыбки. Затем отворачивается и дёргает ручку двери, выскальзывая из машины ломкой тенью — невесомый, мрачный и немой. Елисей вздыхает, но выходит следом. Он знает, как Тимуру больно. Он знает, как ему страшно. И он бы всё на свете отдал, чтобы забрать его боль себе, целиком, троекратно умножив, убив себя, измучившись и лично изрезав свою же плоть, сердце и сущность. Он не может вынести этого, не может смотреть... Вдруг Звегинцев замирает, увидев номера ещё одной только подъехавшей машины. Затем вскидывает глаза на выходящих из неё двоих людей и тихо матерится на турецком себе под нос — только этого не хватало! — Елисей Андреевич, Тимка, привет, — негромко и очень вежливо произносит Ирина Юрьевна Левышева, подходя к ним. Тимур как-то неосознанно, машинально морщится (ненавистное «Тимка» режет слух), но кивает в ответ: — Здравствуйте, Ирина Юрьевна. Привет, Никита. Тот открывает рот и тут же закрывает. Они стоят, друг напротив друга — Левышев, который выше на треть головы, в какой-то чёрной бесформенной куртке, широкоплечий, с мешающейся чёлкой и с извечно сверкающими изумрудными глазами, смотрящий ранено и загнанно, резко утративший всю свою весёлость и бахвальство, без белозубой очаровательной ухмылки, и Тимур, вдруг резко ставший таким маленьким, ещё более тщедушным, с узкими плечами и бёдрами, в длинном пальто, с зализанными назад серыми волосами и глядящий так пронзительно-нежно, с такой глубокой, старческой печалью — стоят, как два раненых зверя, не знающие, куда себя деть. Тим вдруг как-то странно содрогается и протягивает Никите правую руку. Тот рассеянно глядит на трясущиеся длинные пальцы — он целовал эти пальцы, он сжимал их, он прятал их в своем кармане, он позволял этим пальцам касаться себя везде... — и слегка их стискивает, едва-едва, сам чувствуя всю бредовость этого движения. — Привет, — сипло бормочет Левышев, кидает беглый взгляд на Звегинцева-старшего, опускает голову, тушуясь — Здравствуйте, Елисей Андреевич... — Здравствуй, — не говорит, но режет воздух языком в ответ брюнет. Руки он Никите не протягивает, но вежливо разворачивается к его матери, галантно касается её плеча — Ирина Юрьевна. Тимур натягивает некое подобие лёгкой полуулыбки, обращаясь к женщине: — Как Вы? Как Игорь Николаевич? — Хорошо, спасибо, Тимка... Ты-то как? Совсем перестал у нас бывать... — Всё в порядке. Идём? Последнее он говорит лично Никите, отчего вздрагивают все четверо. Левышев растерянно закусывает губу, но спешно кивает и, обернувшись пару раз на мать, неловко и медленно бредёт вслед за бывшим возлюбленным на кладбище. Елисей и Ирина стоят где-то полминуты, и только Звегинцев собирается пойти к машине, как женщина вдруг тяжко вздыхает и качает головой: — Никита без него загибается, Елисей Андреевич. Таскает в дом своего этого нового приятеля... Гордея.. Странного этого... И весь гаснет на глазах. Плохо ему. Брюнет проглатывает все ужасные и хлёсткие слова о её сыне, которые так давно хотел высказать, выразить и сообщить. Он обессиленно потирает лоб. Ирина продолжает: — Тим вечно придёт, уберётся у него, мне поможет с готовкой, всех нас развеселит, даже кот, Апельсин, только к нему из чужих на руки и шёл. Он как член семьи был, Вы же знаете, Елисей Андреевич... Ну не смотрите на меня, как на дуру. Я всё знаю о них. Вообще всё. — Всё?... — изумлённо переспрашивает Елисей, ошалело уставившись на женщину. Та кивает с печальным вздохом —Никита сам признался или....? — Нет, я сама догадалась, и очень давно. Знаете ли, два года отношений тяжело скрыть. Да и конспираторы из них ужасные — когда к твоему сыну приходит на ночёвку «друг», а потом они в одной постели, искусанные и сонные, пахнущие одинаково... Или когда бегут друг к другу через полгорода, чтобы увидеться на пять минут.... Или неоправданно дорогие подарки с обеих сторон... Я давно поняла всё. Сначала, конечно, была в ужасе, — Ирина мрачнеет, но тут же пожимает плечами — А потом стала узнавать Тима всё ближе и ближе, видела, как он на Никиту влияет. Мой сын буквально светился, стоило быть рядом Вашему; даже начал читать, смотреть хорошее кино, в театр ходить... Ну я и подумала: что в этом такого, в конце концов? В их возрасте это нормально. Переболеют, перебесятся. — Игорь тоже всё знает? — Нет, что Вы! Он не поймёт, не простит... Он человек консервативный, в СССР воспитан. — Как и мы с Вами, — мягко напоминает Елисей, жестом предлагая сесть в машину, чтобы не мёрзнуть. Ирина благодарно кивает и забирается на пассажирское сиденье «лексуса»: — Тут Вы правы, но... Мы, женщины, в целом мягче к этому. А Вы... Честно, когда до меня дошло, что Вы в курсе — а это чувствуется — я была в шоке.  — Я просто люблю сына, — жёстко отзывается Звегинцев — Не подумайте, что я обвиняю Игоря в обратном, но у меня нет никого ближе Тима. Он — моя семья. К тому же... раньше мне казалось, что Никита в силах сделать его счастливым. Левышева вздрагивает. Она поднимает на брюнета загнанные, повлажневшие глаза, стискивает его локоть: — Простите, — шепчет она — За Никиту простите. Богом клянусь, ни за что на свете я так не была на него зла, как на эту историю с Гордеем... Я ему намекала, говорила, мол, где Тимур, мне не нравится твой новый приятель... Но не могу же я прямо, он-то считает, что мы до сих пор в неведении.  Никита и Тимур в это время подходят к свежевырытой яме — будущей колыбели Дани. Рядом уже стоят Шмали, Гаша и Виталик. Спустя пару минут появляется Юра, ещё через пять — Инесса. Помимо них тут присутствуют Наталья Анатольевна и Ипполит Иннокентьевич — одна классная руководительница, второй просто как педагог — вдобавок ещё двое девочек-одноклассниц, несколько ребят с параллели, Коля Плещеев и психолог из больницы по фамилии Ступин. — Привет. — Привет. Ну как ты? — Скоро они приедут? — Дайте покурить. — Ты что, пьяный? Господи, блять! — Дорогу от храма перекрыли, будут объезжать. — Всё нормально, он не в стельку. — Я тут больше получаса не протяну... Именно в это мгновение Володя оборачивается и видит притормозивший у ворот кладбища катафалк. Он поправляет шапочку и бросает через плечо тихо разговаривающим друзьям: — Даня. Все замолкают. Инесса, которая в тёмной и мрачной одежде почему-то кажется ещё младше, хрупче и смешнее, чем она есть, тихо всхлипывает и отворачивается. На плечах гроб несут четверо мужчин, одетые в идеально выглаженные чёрные костюмы и перчатки — будто несут шубу короля или какую-то драгоценность. Тим чувствует, как ноги вдруг начинают подкашиваться; знакомое чувство спирающего дыхания, быстрый шум в голове, стучащий, ворочащийся и резкий; резкий приступ тревоги захлёстывает... Только не паничка. Пожалуйста, только не паничка. Вдруг он ощущает, как рука Никиты плавно и осторожно обхватывает его пальцы — некрепко, но отчётливо. Он смотрит в родные изумрудные глаза, но Левышев глядит только на приближащуюся мрачную процессию. От этого прикосновения хочется встряхнуться, заплакать, рухнуть куда-то и снова взлететь, но Тим послушно принимает это, как факт, отворачивается к гробу. За носильщиками идёт семейство Царько — Анастасия и Ася в платках и в закрытых наглухо чёрных платьях, Ефим в стареньком костюме и кепке. Они не смотрят на друзей их покойного ангела, только себе под ноги.  Гроб подносят прямо к дыре, ставят к краю.  Анастасия оглядывает присутствующих мутным взглядом, особенно долго смотрит на Тимура, затем медленно, неловко, как-то прихрамывая, подходит к нему. Никита прячет их переплетённые руки в карман, слегка заводя за спину, но Царько смотрит прямо Тиму в глаза — и ему содрогнуться хочется от этих чёрных дыр на женском лице, от этих бездонных колодцев усталой боли и слёз. — Отец таки не приехав? — сипловатым голосом спрашивает она без какой-либо интонации. Звегинцев тихо склоняет голову: — Сидит в машине, он меня привёз сюда. Анастасия кивает и отворачивается, будто потеряв всякий интерес к Тимуру и его присутствию здесь вообще. Маленькая, тощая и хрупкая, она плетётся подальше от ребят, вяло здороваясь с теми, кто делает это первыми, замирает в отдалении, зябко обхватив себя за плечи. К ней склоняется Игорь Ступин — тоже весь какой-то ломаный, худой и невысокий, негромко что-то говорит. Она вздрагивает и смотрит на него странно, но не зло. Неловко треплет по плечу и отстраняется. Тимур переводит глаза на гроб. Покойная мама; дыра посередине груди; пятно крови на идеальной коже; широко распахнутые зелёные глаза; последний рваный крик, застывший на губах. Горы цветов на могиле, венки. Пускающие фальшивые слёзы коллеги и читающие пафосные речи поклонники. Всё это проносится перед глазами быстро, в одну единую секунду, чтобы тут же оборваться новой, пульсирующей болью, мыслью: Даня лежит сейчас в этой деревянной темнице, сейчас его опускают в сырую землю, сейчас каждый из них поможет засыпать его, схоронить и убрать навсегда. Дани больше нет. Больше нет юного янгола. Больше нет верного друга, почти брата, родного, близкого, желавшего жить и летать, пахнущего августовскими яблоками, честностью, зефиром и одесским солнцем. Больше нет крылатого и безгрешного мальчика, подарившего им всем надежду, сильнейшую и нетронутую, беспрекословную, чистую надежду. Тимур смотрит, как Ефим первым бросает в могилу внука ком земли лопатой, провожает старческую фигуру глазами. Даня боялся этого старого чёрта. Даня боялся высоты, но у него были крылья.  Тимур глубоко дышит, чувствуя, как его руку стискивают прохладные пальцы Никиты. Ему вдруг становится противно — будто они занимаются чем-то одуряюще интимным, будто трахаются у даниной могилы, беззастенчиво и грубо — но Тим не находит в себе сил вырвать ладонь, не находит сил сопротивляться. «Прости, малышарик, — думает он, — но я солгал тебе тогда. Я обещал, что больше никогда не буду резать себя, но... Но, Даня, милый, родной мой Даня, я знаю, ты бы понял и ты бы простил. Ты же знал, что это обещание — ложь» Но, когда на крышку даниного гроба падает последний ком земли, у всех в голове вдруг звенит пустота — замирают, оборвавшись, мысли. На кладбище повисает мёртвая тишина.