Улочка осеннего ветра.

вокруг шеи обтянулись наушники душат. они не то, чтобы они спасают, рушат. хлам и сырые вещи — вокруг меня. квартира затхлости. не это ли вечность? навсегда оставленный гнету халатности, навсегда танцующий на углях. не потеряйся в пропущенных днях. не потеряйся в бессмысленных днях, для которых ты безумию ровен. в каждом роду есть разряд «бескровнен». точно для твоей потерянной мечты, навечно затухшей в камине. когда ты будешь танцевать на мине, не подорвись к чертям, не оступись на половине, постарайся не утопать в помине засушенных свечей. в день разочарованных матерей постарайся без поиска найти морали, в честь которых тебя когда-то там назвали, в огранках частоты навязали понятие безудержного пульса. пораженная яркой дробью экспульсий, в огранках посеревшей пустоты, в семейном кругу отряд «бескровнен» — это ты. это точно ты. и вот, что я из этого заключаю: лучше сделать вид, что речам внимаю, не понимая дословности и язык. на самом деле, твой мозг привык, не вырабатывая серотонин, распределяя роли, корчиться каждый день от боли. хлам и сырые вещи — твоя воля, переданная городам. преданная городами. этот сырой подъездик был ведь когда-то нами. был ведь когда-то нам. в этом дне, когда мы построили не-настоящий вигвам. ты остался навечно. досада. боли. мы просрочили свои роли, мы просрочили свои же доли, мы подорвались на мине. в хлам. ты думал когда-нибудь о загробном мире? ты когда-нибудь думал почему небо может быть настолько синим? ты когда-нибудь думал почему легче — танцевать? разочарованная мать. ошеломленная мать. больше никогда тебя не обнимет. вывеска мигает красным. вывеска мигает синим. как на окнах замерзает потихоньку иней, как на окнах замерзают мои последние слова. в этих двадцати четырёх — двадцать два длятся примерно вечность. гудки в опостылой трубке и мисс беспечность не доходят до конца. отпевшие сигналы, полумесяц, тихий дворик, забытая дача, тупой топорик, неоновая москва — оставшиеся два часа, в которых обитают два разделённых пса, под именем спутников луны. и всё снова катилось к началу. туда, где мы. ты думал когда-нибудь о загробном мире? о том, что будет, когда мы его покинем? о том, что будет, когда мы насовсем остынем, забытые до конца. вокруг шеи обтянутые наушники играют тебе в мудреца, и говорят: танцуй, даже если с торца, танцуй, даже если ноги поломаны. никто никогда не приходит вовремя. никто никогда не заметит твоего лица. танцуй, даже если музыке нет конца. танцуй, даже если он есть. шёпот квартиры в ночи становится бессвязным. вывеска мигает синим. вывеска мигает красным. мораль кровостока заполняет пустые сердца. парад уродов начинается и до самого венца неоправданных стараний не встречает препятствий, растворенных полностью в своём кумире, ты когда-нибудь думал о загробном мире? скажи мне, если ты жив, старый, потрёпанный и, безусловно, уважаемый морем риф, в чем смысл думать о смерти, если ты по-прежнему жизнью горд? в чем смысл упоенья от встречи, если сейчас и доныне ты мёртв? ты мёртв. голос в голове от рифа ухмыляется и рассказывает о сказках лжеца, тысяча оправданий неумного человека в факторы из спектра «послушай!». наушники вокруг твоей шеи, которые душат. единственные, кто согласился спасти глупца.