kink-november tsots edition

      Закулисье театра затихает после спектакля. Гул зрителей, гром оваций и шум толпы сменяются приглушенным светом и тишиной пустых коридоров.              Премьера прошла блестяще.              Леон, всё ещё в тонком трико и балетных туфлях, сидит на стуле перед зеркалом, окруженный горами цветов. Два самых дорогих сердцу букета стоят рядом: классические белые лилии от Клива и изысканные черные орхидеи от Винсента.              Они сами тоже здесь — заполняют небольшую гримерку своим напряженным присутствием.              — Двигаться больше не могу, — тихо выдыхает Леон, откидывая голову назад и прикрывая глаза. Он сияет, счастливый от успешной премьеры, но его тело, потяжелевшее и уставшее, просит покоя.              Клив, всё ещё в строгом костюме, но уже с расстегнутым воротником, приседает перед ним на корточки. Его движения уверенные, лишенные привычной резкости.              — Знаю, — произносит он неожиданно мягко. Он бережно снимает с ног Леона балетки, и его сильные руки обхватывают изящную стопу. Пальцы находят точки напряжения, разминают напряженные мышцы и суставы со знанием дела. — Помнишь, после «Щелкунчика» ты вообще не мог ходить? Даже лицей пропускал.              Леон расслабленно улыбается, не открывая глаз.              — Помню. А ты тогда маячил у меня под окнами, пока дядя не отправил тебя домой.              Клив не отвечает, только его движение становятся еще бережнее. Он знает это тело, знает его привычки, его слабости — знак их общего прошлого, их детской близости, которую теперь они так осторожно восстанавливают.              В это время Винсент, наблюдающий за ними с тихой ревностью, приближается. Он не говорит лишнего. Его тонкие, прохладные пальцы касаются виска Леона, отодвигают прядку светлых волос. Затем его губы прикасаются к его лбу, потом — к уголку рта.              Леон вздыхает.              — Ты был прекрасен, — шепчет Винсент прямо в его губы, и его голос, обычно язвительный, звучит мягко и искренне. — Абсолютно божественен.              Леон открывает глаза и тонет во взгляде Винсента. Потом он переводит глаза на Клива, который, не прекращая массажа, смотрит на них обоих снизу вверх. В его взгляде — то же безмолвное обожание, что и всегда, но теперь совсем без гнева. Только принятие того странного союза, который они образуют.              Винсент снова целует Леона, и поцелуи его становятся глубже, настойчивее. Руки Клива плавно перемещаются выше, ладони ложатся на затянутые в трико бедра Леона, ощущая под тонкой тканью едва уловимую дрожь.              Гримерка полна нежных прикосновений, прерывистого дыхания и понимающих взглядов.              Они вместе помогают Леону подняться, и Клив, не отпуская его руки, целует Леона в губы — не так, как Винсент, с его страстью, а с нежностью, от которой у Леона подкашиваются ноги.              Втроем они оказываются на широком диване, предназначенном для отдыха артистов. Одежда, мешающая притереться кожей к коже, оказывается на полу.              Руки Клива, сильные и уверенные, скользят по спине Леона, в то время как губы Винсента опускаются по его шее, ключицам, грудной клетке. Они окружают его, заполняют собой всё его пространство, все чувства.              Возбуждение нарастает, становится влажным и жарким. Клив первым не выдерживает.              — Позволь… — тихо выдыхает Клив, его лоб упирается в плечо Леона сзади.              Они не уточняют, что именно, но это и не нужно.              Клив, стоя на коленях, с благоговейным трепетом смотрит вниз — туда, где его тело соединяется с телом Леона, а член скользит между его плотно сомкнутых бедер.              Влажная теплота, тесное пространство, смазка, следы Винсента, который был там же пару минут назад… Мысль о том, что он скользит по тому же пути, что и его соперник, по смеси из смазки и его семени, пробивает его до дрожи. Он закатывает глаза и глухо стонет.              Винсент, наблюдающий за этим, целует Леона в висок и шепчет ему на ухо что-то по-французски, томное и обволакивающее. Он не может оторвать взгляда от трепещущих ресниц Леона и тянется рукой ниже, накрывая его движущиеся вдоль напряженной плоти пальцы своими.              Его пальцы на мгновение задевают головку Клива, и они оба краснеют, все еще находящиеся в немом отрицании того, что между ними все бешено искрит. Клив гортанно рычит и двигает бедрами резко, а после — тянется дальше, через Леона, и прижимается губами к губам Винсента.              Леон, зажатый между ними, становится центром бури. Его тело отвечает на каждое движение, каждый их стон и влажный звук поцелуев заставляет его только крепче сжать бедра и толкаться в ладонь Винсента, сжимающую его крепко, но нежно.              Он чувствует себя абсолютно цельным теперь рядом с ними.              Клив кончает первым, с тихим, сдавленным криком. Его тело напрягается и обмякает, проливая семя между бёдер Леона, а после — Леон сам не понимает, как это вышло — оказывается между его бедер, отталкивает руки Винсента и ведет языком по всей длине от основания до головки, заглатывает так глубоко, что Леон давится стоном и закатывает глаза.              Последнее, что он осознает остатками разума после яркой вспышки оргазма — Винсент, целующий Клива прямо в испачканный рот.              Тишина возвращается, остается только дыхание. Они лежат втроем на диване, их тела сплетены, кожа липкая, воздух насыщен запахом секса и цветов.              Клив первым нарушает молчание. Его голос хриплый, но с ноткой насмешки:              — Надеюсь, те, кто здесь убираются, ничего не поймут.              Винсент фыркает, прижимаясь губами к виску Леона.              — Деньги решают всё, даже избавляют от лишнего любопытства.              Леон смеётся — тихо, счастливо, чувствуя тяжесть и жар их тел вокруг себя. Его гримерка в театре, храме искусства, на мгновение становится прибежищем чему-то личному и настоящему.              И он — этого настоящего центр.