dishonest

С тех пор, как Йен вмешался, прошло три дня. Три длинных, вязких, как грязь после ливня, дня. Ника старалась делать вид, что всё нормально. Шла в школу, шутила с Менди, бросала сигаретные бычки в лужи. Но внутри всё звенело — как будто после удара по металлу. Она не разговаривала с Йеном. И он, чёрт возьми, не пытался. Хотя она чувствовала его взгляд. В столовой, на уроках, в коридоре. Он будто следил не из любопытства — а чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. И это раздражало ещё сильнее. — Ты с ним переспала? — спросила Менди однажды, абсолютно спокойно, намазывая арахисовое масло на хлеб. — Что? — Ну, вы оба ведёте себя так, будто между вами что-то произошло. Ника поперхнулась. — Господи, Менди, ты больная. — Просто проверяю гипотезу. На биологии их снова посадили рядом. Миссис Слейтер продолжала издеваться судьбой. Йен писал что-то в тетради, она — рисовала в полях фигурки, чтобы не смотреть на него. — Твой отец снова буянит? — спросил он негромко. Она замерла. — С чего ты взял? — Слышно. Через улицу. Ника уткнулась в тетрадь. — Я сказала ему пару слов, он успокоился. — Уверена? — Йен, отвали. — Просто спросил. Он поднял глаза — и впервые она не выдержала. Что-то в его лице было другим. Никаким, не вызывающим. Только тёплым. И от этого стало ещё хуже. Она резко встала, сжав кулаки: — Хватит смотреть на меня так. Я не какая-то чертова жертва, ясно? — Я и не думаю, что ты жертва. — Он пожал плечами. — Я думаю, ты сильная. — Тогда заткнись и дай мне быть сильной по-своему. Она ушла с урока, бросив тетрадь на парту. А Йен остался сидеть, сжимая ручку, и впервые поймал себя на том, что просто хочет, чтобы она не исчезала. Неделя прошла. Снег ещё не лёг, но воздух уже кусался. Йен стоял у старого магазина, закуривая. И увидел её — с Менди и Микки. Ника смеялась. Настояще, открыто. Такой он её не видел. Микки что-то крикнул, побежал к приятелям, Менди ушла к автомату, и Ника осталась одна, на секунду. Йен подошёл. — Милкович. — Галлагер. — Мы теперь снова здороваемся? — Это не приветствие, это рефлекс. Она скрестила руки, глядя мимо. Йен протянул сигарету. — Мирный жест. — Я не беру подачки от врагов. — Тогда просто никотин. Она взяла. Сделала затяжку. Молча. Дым между ними вился, как будто пытался стать разговором. — Ты избегала меня, — сказал он. — А ты удивлён? — Не особо. Но скучал по твоим оскорблениям. Ника усмехнулась, глядя куда-то вдаль. — Знаешь, Галлагер, ты странный. Ты лезешь туда, куда не надо, а потом ведёшь себя так, будто тебе не всё равно. — А тебе — всё равно? — Конечно. Он кивнул, будто поверил, но по глазам было видно — не поверил ни секунды. Пауза. И вдруг — ветер, холод, и рука Йена, которая по привычке прикрыла её от порыва. Секунда — и она отстранилась. — Не делай так. — Что? — Как будто тебе есть дело. Она ушла. Но потом — остановилась на полпути. Обернулась. — …Спасибо тогда, — тихо. — За ту ночь. Йен только кивнул. Ника развернулась и ушла быстро, будто испугалась собственных слов. Саут-Сайд готовился к Рождеству, если это вообще можно было так назвать: гирлянды на ржавых заборах, бумажные снежинки, облезшая ёлка у магазина. Школа жила по инерции. На физре Йен и Ника оказались в одной команде. Тренер орал, мяч летал, кто-то ругался — обычный хаос. И всё же между ними чувствовалось что-то другое: движение чуть ближе, чем нужно; взгляд чуть дольше, чем позволено. — Не отвлекайся, Галлагер, — бросила она. — Или проиграешь. — Это угроза? — Предупреждение. Он поймал мяч, передал ей. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Секунда — и будто ток пробежал. Оба резко отдёрнули руки. — Ты это почувствовала? — спросил он тихо, сбитым голосом. — Что? — Ничего. Забей. Ника отвернулась, сжимая ладони. Сердце колотилось, будто кто-то включил его на максимум. После урока она вышла из раздевалки и увидела его у стены. Он просто стоял, ждал. — Что тебе? — Хотел убедиться, что ты не врежешь мне за то, что я поймал мяч не туда. — Ха. Жди, пока не передумаю. Он улыбнулся. — Ты изменилась, Милкович. — В худшую сторону, надеюсь. — Наоборот. Она хотела что-то сказать — но не смогла. Только бросила взгляд — быстрый, острый. И пошла прочь. А Йен остался стоять, с той самой глупой улыбкой, которую не мог стереть даже холод Саут-Сайда.