must be the season of the witch

Николе хватило несколько долгих, затяжных минут для того, чтобы втиснуть мелкого в какую-то свободную спаленку и закрыть за собой дверь. Перестать слышать визги и глушащую музыку... И зажать Илью у ближайшей стенки.  Бедная ведьминская шляпка не выдержала давления и соскользнула с головы, ударившись о пол глухим хлопком. Вот отсюда всё и началось.

—

За час "ДО"

Ахуеть поиграли. Эта мысль возвращалась, как назойливое, злоебучее эхо каждый раз, когда Илья глядел в зеркало... who is this... diva? ...на то, как сетка чулок натягивается на бёдра и цепляется за подушечки пальцев, стоит только провести ладонью вдоль; как темная ткань короткой юбки едва прикрывает то, что должна прикрывать. В углу стояли миленькие сапоги, которые Илья пытался натянуть минут десять назад, и всё еще не был уверен, что они не убьют его ноги к концу вечера.  Каков ужас. Воздух вокруг был теплый, электрически натянутый от нервов и тусклого света лампы, от чувства, что он делает что-то идиотское и при этом чертовски, блять, интригующее. Пальцы машинально поправили ленту сбоку, уже непонятно откуда именно торчащую, а в голове всё тот же глухой откат: двадцать восемь килов из тридцати. Он вспоминает тот вечер, когда смех Макса прорезал тишину в наушниках. Спор на фраги – без проблем. Ничего нового, типа тренировки. Только на кон поставили не “по приколу”, а: — Давай тридцать киллов, – сказал он тогда, вытягиваясь в кресле. — Если не набьешь, ты идёшь на тусовку в том, что я выберу. Илья был уверен в себе. Катка шла идеально до последнего раунда. И вот он сидит, дыхание выровнялось, руки чуть дрожат на девайсах, цифры на экране мерцают. Двадцать восемь. Не тридцать. Двадцать восемь.  — Найс, Илья! – и до невозможного ехидное, – Поздравляю, теперь ты – ведьма. Илья тогда даже не сразу понял, насколько серьёзны пределы пиздеца. Думал пошутит и забудет. Но Макс потом ещё и в канал постик выложил, и в личку доконал: «Пацан слово держит?» Ну да, держит. И вот теперь, значит, на нем совсем пацанские чулки в сетку, корсет, чёрная юбка и дурацкая ведьмина шляпа, которую он уже трижды пытался снять от накатывающей истерии, собираясь послать всех на хуй и никуда не идти. Он выдыхает, чуть склонив голову, и снова смотрит на отражение. Честно? Выглядит охуительно. Даже слишком. И от этого только хуже. Ему никогда не было чем-то постыдным натянуть на себя розовую футболку с броским логотипчиком; прицепить дома заколочки, чтобы в глаза волосы не лезли... Но это чисто пределы нормы, да? А вот перестать удивляться тому, как странно это ощущается, ну, быть одновременно собой и каким-то другим, почти карикатурным образом, который Макс придумал, а теперь ему его исполнять. Смешно, глупо и одновременно до абсурдного приятно. Потому что, как бы он ни пытался убедить себя в обратном, где-то глубоко внутри горело восторгом осознание, что Никола это увидит. Что у того, как тогда в рандомный момент, давно, глаза реально загорелись. И это просто от шутки, что Илья мог бы надеть что-то подобное.  А теперь шутки кончились. Сердце стучит где-то под всеми этими слоями ткани, совсем повторяя внизу рваный бит от которого трясутся колени. Илья выдыхает, сгребает пальцами волосы, надевает шляпу, глядя на себя в отражении, дрожащего то ли от адреналина, то ли от того, что всё зашло вот настолько далеко. На мгновение он прикрыл глаза, выдохнул и прошептал: — Ахуеть поиграли.

—

Губы вжались в губы, глубоко, жадно, ближе некуда. Мальчишка без особых раздумий подставляется под движения языка, позволяя слюне смешиваться грязно и пошло, пока смесь алкоголя, пота, пряного парфюма и их, личного, что уже давно въелось в кожу, подламывала ноги. Илья рассеяно тянется тонкими пальчиками к чужой шее, к влажному затылку, путая пальцами короткие пряди. Опора, ему очень-сильно-слишком нужна опора или он рухнет прямо так, дрожа коленками и елозя каблучками по холодному полу, которые он удачно умудряется сбросить. И как удивительно приятно забывался под родными руками весь тот стыд, что он ощущал когда вышел в комнату; тот липкий, назойливый, почти физически ощутимый стыд, от которого горели уши. Когда любая попытка аннулировать костюм, - поправить юбку, пригладить ленту, спрятать коленки, - была такой жалкой, такой детской, что не выдерживала даже столкновения с далека долетающими комплиментиками о «красивых ножках». Будто у него была задача демонстрировать их всем подряд. Только жопы не хватило. А теперь, вот так просто, он сдавал себя, затянутый в это непотребство, будто все эти рюши и шнурочки существовали изначально только для того, чтобы Никола мог снять с него стыд одним магическим прикосновением, одним выдохом в губы. Он ощущал себе только запах одеколона, не перебиваемый ничем посторонним. Ни отвратной, тошнотворной сладостью спиртного, ни душка чужих дешёвых костюмов, смешавшихся в нестерпимую мешанину. Даже Макс исчез из головы со своими пьяными смешками, со своими подначками, со своим «я хуею», ещё только закрепляющимся в памяти. И как же, сукаааа, удивительно приятно было стоять именно так, тут, как дорвавшиеся пубертатные друг к другу подростки. Ковачу, кажется, вообще насрать, как сбоку это выглядит. Он старался особо не грузить себя тем, от чего именно так сильно зазвенело в его башке, как и в яйцах: от самого костюма, идеально подходящего любимому, или факта, что Илья хотел, чтобы он видел это... Потом, всё потом. Пока есть пухлые губы, которые так вкусно можно зажать поочередно зубами, вызывая скулеж, ему ничего не нужно.  И, Боже, помоги Илье не умереть на месте от этого удушающего удовольствия и очередного спазма внизу, пока кожа плавилась и подстраивалась под прикосновения, вопя о большем доступе к себе, устав от тесноты, уместившейся посюду. Не концептуальной, телесной. Он уже успел проявить огромное сочувствие дамам, некогда носившим эти клетки для ребер двадцать четыре на семь.  Не разрывая поцелуй, руки Николы, подобно отклику на немой зов, огладили талию, плоский живот, сжав бока обтянутые тугой тканью, перебрали все-все доступные шнурочки, которые держали этот проклятый корсет и облапали бедра и пах, где топорщилась ткань мягких складок, заставив мальчишку довольно промычать.  — Ты больной, знаешь это, да? – рваный шепот у шеи. Он отстранился, чтобы отдышаться, позволить ушам насладиться всхлипами, вырывающимися из груди Ильи слишком мокро и живо, пока тот пытался продлить контакт. И вид у него был ебанутый в самом хорошем смысле. Раскрасневшийся, податливый, сладкий его мальчик... Боже, дай и Ковачу сил.  — Знаю, – не удивительно. Знает он. Илья не сразу понял, зачем его разворачивают в пространстве чужие руки. Лишь когда уловил под ладошками прохладу стены и Николины пальцы, что медленно скользнули по линии плеч, нащупывая переплетение кружева и тесемок ниже, его осенило. Ну да, хреновой идеей было бы трахаться в корсете, безусловно. Никола не торопился, он ладонью скользнул аккуратно к лопаткам, замечая как тянется за прикосновением Илья, выгибая спинку на сколько это было возможно. Какой же он красивый был даже с этого ракурса. Ковач поддел ленту, чуть потянул, и узелок поддался с едва слышным шорохом. Воздух коснулся открывшейся кожи, мальчик вздрогнул. Пальцы прошлись вдоль открывшейся части кожи, стараясь максимально прочувствовать скрытый за всей этой прелестью жар.  Губы зачем-то коснулись места у лопатки, когда еще одна петля сдалась под нажимом пальцев. Маленький акт собственничества. Ещё одно движение и завязки расслабились сильнее, открывая доступ к тонкой линии позвоночника. Илья ластился к нему, жался и требовал, сам не зная чего именно. Больше воздуха в глотке или меньше пространства между ними. Нико тут был бессилен. Не перед этим отчаянным, почти паническим стремлением быть ближе. — Ещё чуть-чуть… потерпи, малыш... – пробормотал он, прежде чем пальцы чуть потянули, развязывая остаток.  Ткань немного задержалась, будто не хотела отпускать полюбившегося владельца, а потом тяжело скользнула вниз, по рёбрам, по талии, и опала сбоку. Это сочетание наготы и материи делало его почти неприлично красивым.  Под руками открылись сантиметры любимой кожи. Он протянул руку, провёл ладонью от затылка до низа спины, потом обратно, у поясницы надавливая сильнее, оставив за собой ускользающее тепло.  Илья сам прижался ближе, чуть нерешительно, но достаточно, чтобы дыхание сперло. Обнажившейся спиной и задницей прямо так, несколько раз беспорядочно двинувшись со стороны в сторону. Член Нико, всё еще тесно зажатый в брюках, дернулся почти болезненно в своей очевидности, реагируя на знакомое тело. Никола склонился к горящей шее, вдохнул запах ожидания, соли, пока губы скользнули по открывшейся золотистой коже, пересекая нетерпеливые движения снизу. Он клянется, пару минут этой агонии заставили бы кончить его прямо в штаны. Ждать такого перформанса никто не собирался. Потом попрактикуют. Он схватил мальчишку за талию и потянул к кровати, шаг за шагом, продолжая целовать то в шею, то в ключицу, то место под ухом, где была особенно чувствительная зона. Под коленями тихо скрипнула кровать, когда Нико толкнул его к краю и аккуратно навис над ним, не торопясь, разглядывая. Полутьма комнаты красиво подчеркивала каждый изгиб тонкого тела, оказавшееся в тенях постели. Илья выгнулся, шире раздвинул ноги, обхватил Николины бедра, теперь совсем протестующе скребя ногтями по мышцам чужого плеча, бугрящимися под сраной рубашкой. Хотелось жаться кожа к коже, а не к бездушному хлопку. — Сними, – выдохнул он, глухо, запинаясь. — Пожалуйста, Никола… Тот засмеялся тихо, подчинился, отлипая от жара любимого тельца. Слава богу он не фанат замысловатых хэллоуинских костюмов. Пуговицы поддались одна за другой, шелестя, пока рубашка не съехала с плеч, обнажив широкую грудь и сильные руки. У Ильи по телу озноб прошел, потому что он знал, как всё это бесстыдное великолепие, состоявшее из сплошных мышц и заботы, накроет его. И треск ткани, и звон ремня колокольчиком стучали в низу живота. Нико откинул одежду в сторону, задержался на секунду, глядя сверху вниз. — Так лучше? – хриплое, хотя ответ был очевиден. Голый до пояса, ни капельки не скрывавший возбуждение, он снова склонился над мелким, пока тот назло ему ерзал, посягая на большее. Никола улыбнулся. Голодный к ласке Илья – одно из самых любимых его зрелищ. Он провёл пальцами по горящему лицу, большим пальцем задев припухлость нижней губы, щеку, спустился к шее, потом вниз, по груди, где торчали крошечные соски и ничего не скрывало дрожащую кожу. Илья закрыл глаза, чуть отвернув голову и приоткрыл губы в тихом стоне, пока правый сосок неожиданно захватил жаркий рот.  Пальцами второй руки Ковач сжал вторую бусинку, заставляя Илюшу теряться от ощущений. Он не знал на чем именно концентрироваться: на царапающей бороде и языке, что так старательно доводит до помутнения в мозгу, или на давлении в паху, ведь он, сам того особо не контролируя, уже нетерпеливо поднимал бедра. Беспрепятственно.  А ведь в любой другой вечер Нико, возможно, сказал бы ему остановиться, приказал бы ждать разрешения, быть послушным и хорошим... А тут и сейчас нарочно отпускал всё привычные правила, желая наградить за его мучения и тесные тряпки. Ковач оторвался от своего занятия, выпрямился немного, чтобы перевести дыхание, ибо по швам трещала выдержка и затуманивало разум вместе с этими подрагиваниями тела под ним. На секунду он взглянув вверх. Понял, что зря. Замялся. Лицо Илюши было блаженно-расслабленным, разметавшиеся ангельские прядки волос налипли ко взмокшим вискам и весь он, с этим разлившимся от щек до груди румянцем, был таким невыносимо-прекрасным… Нико мог бы ублажать себя этим видом сколько угодно, если бы не Илья, что за несколько секунд упущенного удовольствия почти успел возмутиться, почти успел заныть, желая заставить вернуться к прерванному. Это было почти трогательно. Ладони обхватили узкие бедра, впиваясь пальцами в мякоть кожи, обтянутую тонкой сеткой. Одна из самых вылюбленных им частей прекрасного тела, теперь оказавшаяся еще более соблазнительной. Пиздец. Никола опустился ниже рваной цепочкой поцелуев, подмечая, что Илья совсем прикрыл глаза, словно пряча что-то в них. Неужели стыдился своего же наслаждения в этом положении?.. Ему стоило развеять это чувство. Губы скользнули по нежной коже под коленкой, выше, к краю чулка, к внутренней стороне где тонкая резинка обнимала кожу, оставляя лёгкую вмятину. Никола поцеловал там, где начиналась сетка. Потом чуть выше, где не было ничего, кроме миллиметров открытой плоти.  Юбка задралась, ткань сбилась у талии. Илья хотел её поправить, словно ощутил взгляд на собственном члене, что натягивал ткань трусов, но пальцы лишь бессильно скользнули по животу. Тело не слушалось. Всё в нём, от трепыхающихся ресниц до сведённых бёдер, было таким жалко-милым. Нико только усмехнулся, глядя, как тот теряется между стыдом и желанием, между нуждой прикрыться и потребностью быть увиденным. Без иронии – если это ведьмовская магия, то он уже проклят, ведь ставит себе пометочку в уме уломать мелкого на кружевное... Но сейчас ему этого более чем предостаточно.  Он нащупывает язычок молнии, что быстро разъезжается под давлением. Пальцы зацепились за мягкий материал юбки и белья одновременно, потянули вниз медленно, намеренно, как будто сам процесс был отдельным наслаждением. Одежда сползала лениво, сантиметр за сантиметром открывая нетронутые, просящие прикосновений бедра. Он чувствовал под подушечками пальцев мелко содрогающиеся мышцы, как дыхание Ильи сбивается с каждым движением. Когда ткань наконец оказалась у коленей, Нико чуть наклонился, перехватил взгляд, затуманенный, полуприкрытый и хрипло сказал: — Оставь это, – тихое, едва лишь пальцы задели край чулка. Голос у него ломался и хотелось верить, что от личного его стыда. — Пусть останутся.  Вместо ответа Илья потянул его к себе, вынуждая Николу сжать одно из его бедер, освободив вторую руку, лишь бы не задавить весом, и втянул в поцелуй. Проворные ладони скользнули на шею и он выгнулся, прижав лопатки к простыне, чтобы удобнее было притереться к животу. Если Илья не могу найти удовольствие – оно само шло к нему. Тут же хриплый, сбивчивый и недовольный звук в коваческий рот стал указанием обратить внимание на то, что требовало его с самого начала. Его член нетерпеливо дрожал на впалом животе, уже влажный от капелек выступившей смазки. Нико провёл ладонью вдоль линии светлых волосков чуть медленнее, чем следовало бы, наслаждаясь каждым вздрагиванием под пальцами, прежде чем широкая ладонь обхватила длину, несколько медлительно провела вниз, размазывая липкую жидкость. Илья зажмурился, поглубже вжался головой в подушку, окончательно прерывая поцелуй сладким стоном, когда большим пальцем Ковач надавил на чувствительную головку, позволяя еще одной капле запачкать пальцы. Кожа мальчишки снова покрылась мурашками. Ебаный тактильный перегруз. — Никола... – слишком жалобное, чтобы не обратить внимания. — Ну, пожалуйста... Дома... Дома будешь видом наслаждаться.  Конечно, мелкий бы не вытерпел. Для него в принципе не существовало барьера в «хочу – надо попросить». Как и для Ковача в «хочет – надо исполнить», прежде подумав головой, а не членом, что сейчас, к слову, напоминал о себе неприятным давлением в боксерах. Потому Нико решился подразнить его еще немножко, вымолить знакомого скулежа, пока окончательно не сошел с ума с этой детской упрямостью. Специально остановился у основания, чуть крепче пережимая ствол именно там, где пульсация под тонкой кожей была слишком ощутимой. Илья с таким положением дел совсем не согласен. Дергает ножкой, осознает, что та всё еще затянута порнушную, нелепую сеточку. Но это работает. Нико даже возмущаться не хочет, он понимает. В каком-то невиданном порыве нежности касается губами горячего лба, прежде чем перехватывает коленку, отодвигая в сторону, фиксирует так, чтобы вид демонстративно для самого себя же открывался и на ноги, и на поджавшиеся яички, и на идеальную задницу. Он стискивает в пальцах упругую ягодицу, слегка обнажая пульсирующую дырочку, всё еще слегка покрасневшую от их игр прошлым вечером... И, боже, блять, запоздало вспоминает, что у них ведь нету смазки. Они же не дома, даже не в отеле с дежурным наборчиком под боком. Они в чужой, душной и пыльной спальне. Никола тормозит. Илья не дурачок, он знает его повадки и это десятизаповедное по отношению к нему «не навреди». Даже если они уже неоднократно трахались лишь по слюне и остаткам контроля. Ведь бывало и меньшее: зажатые и нетерпеливые тела где-то в закромах турнирных арен, когда не то, что нету выдержки, а и времени на все прелюдии, которые и не нужны по факту, потому что обоим нравится эта грань меж болью и удовольствием. Оттого Илья сейчас сучит пяточкой по постели, вскидывая голубые глаза на верх, что совсем неадекватно искрятся этим хочу-хочу-хочу: — Ну же, Никола, – и елозит на одном месте, пытаясь наткнуться на чужие пальцы. — Хватит тупить, ты можешь... Тот знает, что может. Знает. Но как всегда не получается иногда с его мальчиком на первобытных, что злит и себя, и его. — Мне потом придется тебя на руках носить, – выдыхает подобно в оправдание самому себе. — Похуй, – рваное на русском, — трахни меня. Это было последними словами снимающим барьеры самообладания у Николы Ковача. Йор велком. В ход идет слюна. Много. Она стекает по пальцам тёплой, вязкой каплей. Нико скользит по внутренней стороне бедра, по нежной складочке ближе к промежности, утыкаясь в пульсирующую дырочку, давая понять, что последует за этим. Два пальца входят почти без особого труда. Резкий, неясный звук, вырывается со рта Ильи, сопровождает первое влажное поглаживание нежных стеночек внутри. Его член дёргается, прижатый к животу, оставляя влажный след. Никола не делает паузу, но смотрит наверх, чисто удостоверить себя в нормальности всего происходящего, потому что не может избавится от дурацкой тяги защитить любимого от любого дискомфорта, особенно когда мозг начинает путать звуки удовлетворенного и болючего... И ощущает, как от зрелища перехватывает низ живота. Мальчишка выгибается, - явно от самой ужасной боли в мире ага, да, - натягиваются даже тонкие жилки на шее, пока он ладошками сжимает простыню и пытается расслабиться как может, вопреки логике невольно двигая бёдрами навстречу. Еще и чёрные нити обнимают тонкие икры, контрастируют словно вторая кожа. От этого весь он кажется ещё более неприлично открытым и тут, и там. Он всё же слегка гиперзаботливая мамочка. Забудем. Каждый новый толчок настойчивых пальцев тянет, отдает звездочками под веками и покалыванием где-то под крестцом, когда Ковач двигает пальцами чуть глубже, чуть быстрее. Губы Илюши в этот миг пытаются выдать слова, или просто выдох, или мольбу какую-то, но вместо – выходит только тихое «ммм» и новый стон, срывающийся на хрип. Никола чувствует, как в какой-то момент мышцы внутри подрагивают, жадно захватывая пальцы. Вот оно что. Он повторяет движение, нащупывает комочек мышц, узнаваемый по внезапному, сорвавшемуся стону, когда всё повторяется. Илья более резво подаётся навстречу, даже не пытаясь сморгнуть с липких ресниц наваждение, в которое его загоняет собственное слепое доверие такому раскрытому положению и чужим руках. Нико хотел бы сдержаться. Хотел. Но он живой человек, а так же блядское животное, которое имеет право хотеть своего парня. Илья точно оказывается не против, когда он вынимает медленно пальцы, хотя и правда нехотя, наблюдая, как мышцы сжимаются вокруг пустоты. Нико сглатывает скопившийся жаркий ком, выдыхает, почти психует себе под нос. — Смотри на меня, – требовательно, не просьба. Илья поднимает глаза, зрачки расширены до безумия, дыхание сбивается на вдохе. Он кивает едва, почти незаметно, и от этого почему-то кажется самым послушным. Вовеки. Нико стаскивает боксеры, освобождая, наконец, жаждущий, истекающий член. Он скользит бедром к бедру, коленом раздвигая ноги шире, зажав пальцами одной руки тазовую косточку, чтобы не оставалось ни сантиметра пространства между ними. Илья взмокший под ним, желанный, сам подаётся ближе и Ковач ощущает, как их дыхания смешиваются, как грудь мальчишки дрожит в такт его собственному пульсу. Кожа липнет рьяно, скользкая от пота. Он несколько раз проводит кулаком по длине, размазывая смазку и разводит ягодицы, скользит головкой к дырочке, позволяя упереться в горячий, подрагивающий вход. Илья дергается, зажмуривается, дает пальцам возможность перекочевать на чужие плечи, но не отталкивает. Только сильнее подаётся навстречу, ловя его движение с каким-то слишком высоким по тональности хныканьем. — Ну же... – непозволительный звук. Этого хватило. Никола вталкивается медленно, даже слишком, давая время привыкнуть к каждому распирающему сантиметру, ощущая, как всё сопротивляется и впускает одновременно, как мышцы стягиваются и пульсируют вокруг него. Смазки было определенно мало. Внутри не так влажно и призывно открыто, как обычно бывало после долгих мучений Ильи в их постели, когда под ним появлялись влажные пятнышки... А просто до жути жарко, тесно, такое знакомое захватывающее тепло, обволакивающее каждый нерв. Но это ни капельки не хуже. Они оба на секунду замирают, когда он входит до конца. Нико чует, как напряжение в теле Илюши с каждой секундочкой медленно уступает, как принимает его член узкая задница. Мальчик обхватывает его предплечье тонкими пальцами, как будто ищет опору, и выдыхает тихо, морща свое прекрасное личико в сладкой гримасе, на языке его чувствительности означающей «наконец ты во мне». Никола с ума сходит от того, какое он чудо. Нетерпеливое чудо. Вряд ли соображалки мелкого хватало на что-то другое, кроме как желания поскорее ощутить распирающий его с каждой фрикцией член, потому он и подтолкнул его совсем нетерпеливо, задев коленкой бок... Намек был понят прекрасно. Почти полностью выйдя, Ковач втолкнулся снова, разбивая шум их дыхания пошлым шлепком яиц о ягодицы. Илья застонал и, кажется, опять забылся за новым движением. Контролируемые, короткие толчки заполняли Илью до самого конца. Он трясся вместе с воздухом, что затянулся еще большей и душной сладостью. Он цеплялся короткими ноготками за любой доступный сантиметр кожи Нико, оставляя красные полосы. Поднимал бедра навстречу, кусая и без того выпотрошенные губы. Если бы сейчас у него спросили «сладость или гадость», он бы определенно, как ребенок, тоже выбрал бы сладость, а если поточнее, то остаться вот так, на члене Нико, полностью окруженным его вниманием и заботой, на всю ебаную жизнь. С каждым новым новым движением он притирался к их животам членом, что беспомощно тек, оставив маленькую лужицу над пупком. Ускользающее удовольствие заставляло сжиматься на растягивающем его стволе, словно желая прочувствовать каждую жилку, каждую знакомую венку, уловив то привычное наслаждение. Мокрое дыхание сбивается на короткие, судорожные глотки, на что-то почти паническое, будто удовольствие уже слишком большое, чтобы справляться с телом. Он уже не двигается сознательно, повисая на сильном теле, словно коала. Его просто по инерции подталкивает изнутри. Илья зажмуривается, голова мотается из стороны в сторону, как бы отрицая накатывающий оргазм. Оргазм, что подступал слишком быстро. Невозможно неотвратимо. Никола знает все эти маленькие признаки, как никто другой. Илья дрожит пуще прежнего плечами, коленями, даже пальцы на ногах поджимаются. Да и что говорить о мальчишке, который обычно едва мог сдерживаться? Даже у него самого, много терпимее в этом плане, внизу всё стягивается до боли, яйца поджимаются так, что каждая фрикция отзывается острой, горячей вспышкой в позвоночнике. Давление подкатывает к основанию члена плотной, распирающей волной, будто кто-то изнутри медленно раскручивает раскаленную пружинку и подталкивает оргазм. Нико склоняется над ним, дыхание горячим пятном ложится на шею, язык слизывает несколько соленых капель. Тот всхлипывает, роняет тело больше на мягкое, и в этот же миг Ковач накрывает его рот, вылизывает глубоко, с хищной своей жаждой. Параллельно он хватает Илюшину коленку, путает пальцами в нитках, с жалобным скрипом разрывая парочку, но это уже ничего. Новые купят, получше. А пока он каким-то образом умудряется прижать ножку к судорожно ходящей груди и вталкивается еще глубже, попадая по простате снова и снова, ему ни-че-го не нужно. Пальцы второй руки ложатся на плоскость живота. Соскальзывают, прижимаются сначала чуть ниже, чем нужно, оглаживая кожу рядом с подрагивающим членом. Не долго, совсем коротко, потому что Илья натурально воет ему в рот. Умоляет так. Под ладонью оказывается влажная плоть. Илья чувствует себя разобранным до последней нервного окончания, а Никола – пришибленным, потому что мальчишка сжимается на нем так резко, что он едва не кончает. Никола дрочит так, что перед глазами почти рябит. Внизу продолжает вбиваться так, что у Ильи под кожей вибрирует всё от солнечного сплетения до горла. Илья не знает, сколько минут проходит за всем этим. Его бьет судорогой, он пытается вдохнуть, но только громче стонет. Он и не думал, что так умеет: с размытым криком, высоким, растворенным в эйфории скулежом, заливая кулак Николы и собственный живот липкой спермой. Чужой оргазм проходит сквозь ковачевские ребра вспышкой. Он втолкнулся глубже, замер, застыв в нём, глубоко, насколько вообще позволяет тело, глухо рыкнул в Ильин рот, что всё еще слабо прижимался к нему, и кончил так сильно, точно его вывернуло изнутри. А Илья всё сжимался и сжимался на нём, будто не хотел отпускать ни одну каплю. Покрывало под ними скомкано, влажное от пота, липнет к коже. Несколько секунд нет ничего только хриплое, разорванное дыхание обоих. Илья чувствует, как по животу течёт, стекает вниз к боку густая сперма, а внутри остается жар, от которого хребет сводит сладкой судорогой. Нико первым медленно, почти болезненно делает длинный, низкий выдох, будто пытается выгнать из тела всю побочку. Он не двигается. Ни на сантиметр. Только пальцы, до сих пор сжимающие Илюшкину коленку, понемногу расслабляются, скользят вниз по натянутому чулку. Рваная нитка цепляется за сустав и он тихо смеется, выдохом, недоверчивым. — Живой, малыш? – шепчет Никола, целуя ему висок, отодвигая налипшие золотые вихры. Тот молчит. Лежит под ним почти распластанный, в каком-то послесмертном состоянии блаженства. Никола поднимает его чуть, пробует пошевелить и пошевелиться... Это почти ошибка. Илья едва слышно стонет: внутри всё настолько чувствительно, что даже малейшее движение Нико вызывает новую волну тряски. Мягкую. Зудящую. Слишком живую. Ковачу самому двигаться не хочется совсем. Но долго так не пролежишь. Он перекладывает вес чуть в сторону, чтобы не придавить мальчика, убирает ладонь с живота. Кладёт руку рядом на матрас, шикает что-то успокаивающее и выходит. Первое ощущение – растягивающая пустота. Илья закусывает губу, едва сдерживая звук. Даже не потому что больно, нет. Просто слишком. Голая нервная система. Второе – разлитое тепло. Илья не сразу понимает, что член Нико больше не внутри. Только когда растянутая дырочка сжимается от пустоты, он чувствует, как часть спермы вытекает наружу, стекает по промежности к простыне, оставляя горячий след и он окончательно содрогается от этого ощущения. Никола тут же кладет чистую руку на выступающие ребра, растирая широкий, успокаивающий круг. Тело мальчика сейчас что-то вроде оголенной, трогательной уязвимости. Он аккуратно вытирает ладонь о край съехавшего одеяла, - да простит хозяин комнаты, - непроизвольно морщась от грязи, что они сотвории, но без тени раздражения. Наоборот, с чем-то почти дико довольным. — Я тебя... Прокляну... – еле выдавливает Илья. — Ты сначала с кровати встать попытайся. И лишь смеется, пока ладонь охватывает тонкий корпус до лопатки сразу. Илья только бормочет что-то невразумительное, больше похожее на «да-пшел-ты», чем на удовлетворенное подначками мурчание. Ковач разворачивает его на бок, к себе, чтобы видеть лицо, чтобы случайно не свалился с края кровати. Тело Ильи послушно скользит по покрывалу и тот подтягивается его ближе, почти вплотную. Оставляет только тепло своего живота, касающееся влажного живота Ильи. Одной рукой он поправляет ему челку, что прилипла к мокрому лбу. Другой нащупывает его ладонь и легко зажимает пальцы Ильи между своими. — Дома п-повторим. – мелкий совсем ахуел. Никола усмехается устало, нежно, даже сам не веря, что он слышит это. Просто прижимает этот упрямый лоб к своей груди. Их дыхание смешивается.