Worldwide Handsome и неумелый пекарь

Успех «Caramel Cloud» после прихода Юны превзошёл все ожидания. О кофейне с «тем самым миловидным владельцем и волшебной кондитершей» заговорили в блогах и соцсетях. Люди выстраивались в очередь, чтобы попробовать воздушные суфле и фирменный кофе от Джина, который, казалось, стал ещё вкуснее. Но для самого Джина эти дни были наполнены не только гордостью, но и странным, нарастающим беспокойством. Он ловил себя на том, что всё чаще наблюдает за Юной. Не как босс за сотрудником, а как заворожённый зритель. Он следил, как она концентрированно хмурит бровки, взвешивая граммы муки, как высовывает кончик языка, выводя шоколадной глазурью замысловатые узоры, как тихо напевает что-то себе под нос, когда остаётся на кухне одна. Однажды вечером, за полчаса до закрытия, в кофейню ввалилась шумная компания подростков, заказавшая всё меню. Юна, и так уставшая после целого дня, молча кивнула и погрузилась в работу. Джин, стоя за стойкой, видел, как её движения стали чуть более медленными, а под глазами легли тёмные тени. Что-то острое и непривычное кольнуло его под ложечкой. Когда последний клиент ушёл, а Хосок, попрощавшись, отправился домой, в кофейне воцарилась тишина. Юна, сняв фартук, собирала свои вещи. — Юна-сси, — окликнул её Джин. Его голос прозвучал тише обычного. — Останься. Ненадолго. Она удивлённо подняла на него глаза. — Я… я всё уже убрала. — Это не по работе, — он вышел из-за стойки и жестом пригласил её пройти вглубь зала, к самому уютному столику у окна, за которым уже был накрыт один из столиков. На нём стояли две порции тёплого брауни с шариком ванильного мороженого и две чашки дымящегося какао. — Я думал, ты заслужила не только то, чтобы готовить десерты для других, но и чтобы кто-то приготовил для тебя, — сказал он, немного смущённо отводя взгляд. — Вернее, разогрел. Брауни твои, мороженое — магазинное. Но я лично положил сверху мяту. Юна смотрела то на десерт, то на него, и комок подкатил к горлу. Это было до смешного трогательно. — Спасибо, — прошептала она, садясь. — Это… неожиданно. — В хорошем смысле? — уточнил он, садясь напротив. — В очень хорошем, — она улыбнулась, и усталость словно начала понемногу отступать. Они ели десерт в тишине, прерываемой лишь звоном ложечек о фарфор. За окном зажглись фонари, окрашивая улицу в золотистые тона. — Знаешь, — снова заговорил Джин, — сегодня, когда я видел, как ты устаёшь из-за того заказа… мне стало не по себе. Я никогда не думал, что владение кофейней будет включать в себя желание… оградить кого-то от работы. Она посмотрела на него, и её сердце забилось чаще. — Я справлюсь. Я люблю свою работу. — Я знаю, — он кивнул. — Это видно. Ты светишься, когда печёшь. Как… как будто это не просто работа, а твоя стихия. Раньше для меня это место было просто бизнесом. Успешным, красивым, но бизнесом. А теперь… — он сделал паузу, вглядываясь в её лицо, — теперь здесь пахнет домом. Они замолчали, и тишина снова повисла между ними, но на этот раз она была густой, сладкой и полной невысказанного. Он протянул руку через стол и очень осторожно, почти невесомо, стёр с её уголка губ крошечное пятнышко шоколада. — Вот, — прошептал он, и его пальцы на секунду задержались на её коже, прежде чем он убрал руку. — Профессиональная деформация. Не могу смотреть на несовершенство. Он сказал это шутливым тоном, но в его глазах не было ни капли шутки. Там было что-то тёплое, глубокое и немного испуганное. Юна почувствовала, как по её щекам разливается жар. Она не нашлась, что ответить. Вместо этого она отломила кусочек своего брауни и протянула ему. — На, попробуй. Только не говори, что не идеален. Он взял угощение, и его пальцы снова коснулись её. На этот раз намеренно. — Он идеален, — тихо сказал Джин, глядя прямо на неё. — Потому что ты его сделала. В ту ночь они просидели в кофейне до позднего вечера, разговаривая уже не о рецептах и клиентах, а о мечтах, о страхах, о том, каким бывает вкус счастья. И оба понимали, что их война на кухне окончательно проиграна. На её месте расцвело нечто гораздо более хрупкое, сладкое и пугающе прекрасное. И ни один десерт в мире не мог сравниться с этим новым чувством.