Я хочу проигрывать тебе всегда

Конро и Мидори подошли к школе вечером — оба развалились от усталости: экзамены в Токио выжали их как лимон, а знойный день оставил на коже липкую пленку пота. Воздух ещё хранил запах асфальта и облаков чадящего воздуха. — Ну и как? — устало спросил Конро, опираясь на столб. — Сложно было? — Не спрашивай, — с глухим стоном схватился за голову Конро. — Это был не экзамен, а какой-то ад. Рядом с огневиком не так жарко, как среди этой толпы родителей, которые будто считают своих детей единственными достойными академии. И эта бюрократия… треклятая. Мидори тяжело вздохнула, в её глазах — привычное спокойствие, словно внутри был тихий озерный омут, который ничто не колышет. — Я же тебе говорила, что будет примерно так, но ты меня не послушал, — сухо ответила она. — Да ещё какой-то мужик нашего с тобой возраста начал к ней клеиться, — лицо Конро покраснело от возмущения, голос стал резче, почти рвущимся. — Противно. Как можно смотреть на ребёнка в таком ключе? Меня прямо тошнит. Хибачи поднял глаза и почти пропищал, чтобы остановить поток представлений отца: — Не пытайся это представлять, — громко сказал он. — И вот зачем ты это сказал? — воскликнул Конро, — теперь я буду это видеть во всех красках. Фуууу. Она же ещё ребёнок! Мидори усмехнулась и шагнула вперёд, голос её был ровен, но в нём проскользнула нотка стального спокойствия: — С точки зрения науки я подросток, а не ребёнок. Если я уже способна породить жизнь, то подобных случаев вокруг будет много. Правда, в основном это будут подростки, не мужланы, которые годятся мне в отцы. Они просто не могут построить нормальные отношения со сверстницами — вот и лезут к неокрепшим умам. — Это из твоих книжек? — прищурился Конро. — Нет, — Мидори пожала плечами, — это мои наблюдения. Конро скептически хмыкнул, в глазах играла неуверенность: — Иногда я сомневаюсь: а точно ли тебе четырнадцать? Мидори сначала прищурилась, потом забросила голову и рассмеялась, мягко, почти детски: — Тебе просто повезло, отец. У меня этот период проходит ровно. А если бы у нас в семье была диктатура, а не гармония и понимание, то я бы вела себя, ну... как Бэнимару — крушила бы всё вокруг. Бэнимару, лежавший в тени куста и лениво сдувающий упавшую прядь волос с лица, фыркнул, но не стал спорить — такие колкости уже были для него обычным делом. — Слушай, Хибачи, это ведь странно. Мы с тобой в её возрасте вели себя, как бог на душу положит: перечили, бунтовали... А она — такая спокойная. — Конро глядел на дочь с явной смесью гордости и недоумения. Хибачи пожевал губы, в голосе пробежала усталая улыбка: — Радуйся, что нам не пришлось пережить то, что пережили наши родители. Иначе ты бы давно кого-нибудь убил. — Кстати, Мидори сегодня долго общалась с какой-то девочкой своего возраста, — вдруг вспомнил Конро. — Да? И кто она такая? — глаза Хибачи заискрились любопытством. — Ее зовут Хибана, — Мидори ответила, будто пересказывала факты из справочника, но в её голосе было тепло. — Она сирота, увлекается химией и хочет изучить способность от «дьявола». — «От дьявола»? — Конро вскинул брови, в его лице мелькнула смесь ужаса и интереса. — Угу. Она считает, что наши способности — от дьявола, потому что они убивают. В этом есть доля правды, как ни крути, — Мидори посмотрела в сторону закатного неба, и на её лице мелькнуло тёмное размышление. — Интересная мысль, — тихо сказал Хибачи. Мякоть его голоса стала мягче. Мидори подошла и попыталась обнять его, но он отшатнулся с улыбкой усталого стервца: — Дорогая, я грязный и вонючий после тренировки. Давай разберёмся после онсэна. — О, вы идёте в онсэн? — её глаза заблестели мечтательно. — Так хочется с вами, но… — Ладно, собирайтесь, — засмеялся он, — я пойду домой. Отцу не помешает расслабиться. Она громко хихикнула, глядя на измученного Конро, и пошла в сторону дома с лёгкой походкой, будто экзамены — это вовсе не груз, а всего лишь маленькая преграда на пути к большим планам. Прошла неделя томительного ожидания. Каждое утро Хибачи с надеждой заглядывал в комнату Конро: «Результаты?» — «НЕТ», — слышал он в ответ, и уходил опечаленный, но не терявший надежды. Их утренний ритуал — чай, разговоры и тихий страх — оставался неизменным, пока в один десятиминутный час мира не нарушил стук в дверь. — Мидори-чан, вам письмо из Токио, — донёсся знакомый голос Ямады, почтальона с лукавой улыбкой. Хибачи вырвался к двери первым, за ним — Конро, словно кто-то дал старт, и они оба рванули, как два спортсмена. Мидори осталась сидеть, не шелохнувшись: в её лице не было ни надежды, ни страха — только холодное спокойствие, как у волка, читающего ветер. — Может, сама хочешь открыть? — спросил Конро, дрожа от нетерпения. Они замерли в одинаковой позе — на секунду мир подвис, и теперь важен был только тонкий конверт в руках отца. Конро аккуратно порвал верхнюю полоску и вынул сложенный лист. Его голос дрогнул: — Она поступила, — сказал он, а затем, словно не веря, добавил, — и расходы на обучение и общежитие покроют из бюджета академии. Мидори внезапно встала. На её лице мелькнула искра — не буйная радость, а тихое, глубокое удовлетворение, которое разлилось по телу, согревая изнутри. Отцовские лица поменялись: Хибачи будто разжался от счастья, Конро расплылся в улыбке, глаза блестели, как у мальчика. Она вырвала листок из рук Конро и прочитала ещё раз, вслух, но без лишней надрывной эмоции — скорее с тихой гордостью, которая говорила о том, что этот успех — общий, их общий шаг в будущее. И на секунду весь усталый, выжженный день растворился: в комнате осталась только тёплая волна облегчения, смешанная с предвкушением нового начала.