L'Encre et le Sang

      Воздух в апартаментах был густым и тяжёлым, наполненным запахом антисептика, крови и немой напряжённости. После перестрелки в порту тишина между ними обрела новое качество — не отсутствие звука, а звенящую пустоту, которую предстояло чем-то заполнить.       Лориан, одним резким движением скинув пропитанный кровью пиджак на пол, словно сбрасывая с себя бремя прошедшей схватки, тщательно засучил рукава белоснежной сорочки, обнажая сильные предплечья. Его взгляд, исполненный властности и не терпящий возражений, заставил Тарталью подчиниться и опуститься в мягкое кожаное кресло, стоявшее в центре гостиной.       Свет настольной лампы, тёплый и приглушенный, выхватил из полумрака его лицо, сделав его похожим на искусно высеченную мраморную статую. Черты его лица казались застывшими, жёсткими и сосредоточенными, словно каменная маска, скрывающая бурю эмоций, бушующих внутри. На его лице не отражалось ни страха, ни сочувствия, лишь холодная, расчётливая решимость. Он молча подошёл к старинному аптечному шкафчику, бережно открыл его и, с маниакальной педантичностью, разложил инструменты на небольшом столике, словно готовясь к сложной хирургической операции. Каждый предмет занял своё строго определенное место, выстроившись в идеально ровную линию. Его пальцы, обычно привыкшие к шелесту тонкой бумаги, шуршанию пергамента и тяжести старинных юридических фолиантов, теперь с неожиданной уверенностью и твёрдость взялись за острый пинцет и мягкую вату. Казалось, что он проводил эту процедуру не в первый раз, и его движения были исполнены профессионализма и точности.       — Лежите смирно, — его голос прозвучал ровно и спокойно, однако в нём явственно ощущалось стальное, почти нескрываемое напряжение. Каждое слово было выверено, каждое движение сдержано. — К счастью, пуля прошла навылет, не задев жизненно важных органов, но сейчас требуется тщательная очистка раны от возможных загрязнений и осколков. Это необходимо для предотвращения инфекции и скорейшего заживления.       Тарталья, осунувшийся и бледный от значительной потери крови, но сохранивший свою неизменную, фирменную ухмылку, с трудом прислонился к высокой спинке кресла, пытаясь принять более удобное положение.       — Право, не ожидал, что у такого видного прокурора из Фонтейна окажутся такие... умелые и ловкие руки, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, когда обжигающий антисептик болезненно коснулся кровоточащей раны. Его лицо исказилось от мимолётной гримасы боли. — Думал, вы, государственные мужи, только перьями и чернилами виртуозно орудуете, да законы строчите.       Лориан не удостоил его ответом, сосредоточившись на работе. В свете лампы он видел каждую деталь: напряжённые мышцы предплечья Тартальи, капли пота на висках, влажный блеск в его глазах от боли. Этот вид вызывал в нём странную, противоречивую бурю.       С одной стороны — холодное удовлетворение от того, что этот опасный хищник сейчас обездвижен и находится в его власти. С другой — тёмное, инстинктивное возбуждение от близости этого тела, от запаха его крови, смешанной с озоном, который теперь казался ещё более густым и насыщенным, будто сама сущность Тартальи выходила наружу через рану.       — Вам необычайно повезло, — произнёс Лориан, заканчивая свою работу и тщательно завязывая последний узел на белоснежном бинте, который резко контрастировал с загорелой кожей Тартальи. Он внимательно осмотрел свою работу, убедившись, что повязка сидит надёжно. — Пуля лишь слегка задела дельтовидную мышцу плеча. К счастью, никаких серьезных, критических повреждений нет. Рана неглубокая, кость не задета, и основные сосуды остались целы. Вам действительно повезло, что всё обошлось так легко.       — Повезло, говоришь? — Тарталья, опираясь на руку, медленно сел прямо. Его лицо на мгновение исказила гримаса боли, но в глазах уже вовсю плясали знакомые, озорные огоньки. Он явно был настроен на шутливый лад, несмотря на ранение. — Это никакое не везение, дорогой Монроз. Это был тщательно выверенный расчёт... Если бы этот стрелок действительно целился убить меня, а не просто напугать, то ты бы сейчас самозабвенно отмывал мелкие куски моего, без сомнения, гениального мозга с этих дорогих, между прочим, обоев. Так что благодари меня, Роза, за сохранность твоего интерьера.       Мысль, произнесённая с такой холодной и безучастной жестокостью, словно удар под дых, вызвала у Лориана внезапную острую боль, болезненный спазм, скрутивший его внутренности. Он резко, почти яростно, развернулся на каблуках и направился к массивному барному столу, словно убегая от преследовавшего его кошмара.       С нескрываемой силой, даже с ожесточением, он наполнил тяжёлый хрустальный бокал дорогим, выдержанным виски, плеснув щедрую порцию. Рука, державшая бокал, чуть заметно дрожала, выдавая его внутреннее напряжение и смятение, несмотря на все попытки сохранить видимость спокойствия.       Алкоголь обжёг воспалённое горло своим крепким вкусом, словно пытаясь выжечь изнутри этот ледяной холод, но не смог прогнать противный, сковывающий ком, который сжался под самыми рёбрами, парализуя волю и отравляя своим присутствием.       — Они знали, — проговорил Лориан тихо, почти шёпотом, больше для себя самого, чем для Тартальи, погружённый в собственные мрачные мысли и терзаемый мучительными сомнениями. Он пристально смотрел на тёмно-янтарную жидкость, плескавшуюся в бокале, словно пытаясь найти в ней ответы на мучившие его вопросы. — Они знали, что мы приедем сюда. Это была не просто случайная стычка, нелепое стечение обстоятельств. Это была тщательно спланированная засада, хитроумно расставленная ловушка. Засада на меня. А Вы... Вы оказались всего лишь разменной монетой в их грязной игре, пешкой, принесённой в жертву.       Тарталья поднялся с кресла, его движения были немного скованными, но полными прежней кошачьей грации. Он подошёл к бару, остановившись так близко, что Лориан снова почувствовал его запах — теперь с новой, тревожной нотой, чем-то диким и первобытным, что заставляло волосы на руках вставать дыбом.       — Не приуменьшай моих достоинств, — Тарталья протянул руку и взял его бокал, его пальцы на мгновение коснулись пальцев Лориана. Он отпил, не отрывая взгляда, и Лориан следил, как его горло двигается при глотке. Этот простой жест казался невероятно интимным, нарушающим все возможные границы. — Меня тоже хотели убрать. Тот, кто за этим стоит, не просто манипулирует — он чистит поле. И он боится. Боится того, что мы можем узнать вместе.       Лориан пристально смотрел на чуть заметный отпечаток, который его губы оставили на поверхности хрупкого хрустального бокала. Влажный след блестел в приглушенном свете, напоминая о недавнем прикосновении.       — Почему? — прозвучал его вопрос. Голос был почти неслышным, тихим, словно шёпот, еле различимый в окружающем полумраке. — Почему Вы решили вмешаться в эту схватку? Вы ведь могли просто остаться в стороне, наблюдать за происходящим, не подвергая себя опасности. Никто бы... не осудил... Вас за это.       Тарталья неспешно опустил свой бокал на барную стойку, и тишину прорезал глухой, короткий звук.       — Просто стало скучно, — ответил он, приподняв одно плечо в лёгком, небрежном жесте. Ухмылка на его лице уже не выглядела такой самоуверенной и дерзкой, как раньше. В ней промелькнула какая-то тень, — И потом... — его голос вдруг утратил насмешливые нотки, став более низким, серьёзным и даже немного угрожающим. — Я терпеть не могу, когда в мои дела вмешиваются посторонние. Особенно те, кто предпочитает наносить удары исподтишка, стреляя в спину. Таких я презираю больше всего.       Он надвигался на него, сокращая расстояние, шаг за шагом затесняя Лориана между лакированной поверхностью барной стойки и прохладной, шершавой стеной. Миллиметр за миллиметром личное пространство между ними таяло, уступая место давлению, сгущавшемуся в воздухе. Это было ощутимое, почти физическое напряжение, подпитанное этим тяжёлым, звериным ароматом, исходящим от преследователя. Он был пьянящим и опасным, как тёмный эль.       — Ну же, скажи мне правду, прокурор, — прошептал он, и каждое слово обжигало кожу Лориана горячим дыханием. — Почему ты выстрелил в того человека? Не просто чтобы остановить его. И уж точно не чтобы нанести лёгкое ранение... Я видел пламя в твоих глазах, Лориан. Это была ярость. Чистейшая, ничем не прикрытая, первобытная ярость. Откуда она взялась? Почему ты поддался ей?       Лориан молчал, как рыба, выброшенная на берег. Он чувствовал, что не может лгать. Он просто не в силах этого сделать. Не мог спрятаться за тщательно выстроенной стеной из юридических параграфов и процессуальных тонкостей.       В тот момент, когда его взгляд упал на алеющую кровь, пропитавшую ткань на плече Тартальи, что-то внутри него сломалось. Какой-то древний, дремавший в глубине сознания инстинкт, сплетенный из чувства собственничества и жажды отмщения, вдруг пробудился и поднял голову. Он был сильным и требовательным, как голодный зверь.       — Он... он причинил Вам вред — с трудом произнёс он, словно слова застревали в горле, и собственный голос показался ему грубым, словно принадлежал кому-то другому, совсем незнакомому. В нём звучала непривычная хрипотца, выдававшая его внутреннее волнение.       Усмешка, игравшая на губах Тартальи, смягчилась, приобрела оттенок почти нежной грусти, и от этого стала казаться ещё более зловещей и пугающей. В её мягкости чувствовалась скрытая угроза, словно хищник, готовящийся к прыжку.       — Ну вот, видишь, — тихо произнёс Тарталья. — А ты всё время твердишь, что между нами нет ничего общего, что мы с тобой не союзники... Или даже больше.

***

      Больше слов не потребовалось. Гнев, невысказанные вопросы, адреналин, странное чувство долга и то тёмное влечение, что тлело между ними с первой встречи — всё это слилось в единый клубок, требовавший немедленного выхода.       На этот раз Лориан двинулся первым. Не со слепой яростью, как в прошлый раз, а с холодной, обдуманной решимостью. Его рука вцепилась в затылок Тартальи, притягивая его к себе в поцелуе, который не был ни нежным, ни ласковым. Это было сражение за господство, за право диктовать условия этой гремучей связи.       Он вдавливал Тарталью в стену, чувствуя, как тот на мгновение замирает от неожиданности, а затем отвечает с той же свирепой готовностью, кусая его губу до крови, словно бросая вызов его праву на доминирование.       Лориан отстранился, резко оборвав поцелуй, его дыхание было сбивчивым и неровным. Он заглянул в расширившиеся зрачки Тартальи и увидел там отблеск собственной, неукротимой одержимости. Это было зеркальное отражение, где каждый из них видел готовность другого идти до конца.       — Сегодня, — прошипел он сквозь зубы, его голос был полон напряжения, когда он сорвал с Тартальи грязную, испачканную кровью водолазку. Ткань затрещала, сопротивляясь, но поддалась его напору. — Сегодня правила устанавливаю только я. И ты будешь подчиняться.       Он не позволял себе грубость, в его действиях не было необдуманности. Каждое движение было выверенным, методичным. Он был неумолим в своём намерении. Его пальцы, словно опытные картографы, скользнули по разгоряченной коже Тартальи, вырисовывая невидимую карту напряженных, словно натянутые струны, мышц. Каждое прикосновение ощущалось не просто как касание, а как выверенный удар, направленный точно в брешь в обороне. Это была игра, где каждый жест имел свой вес и значение.       Когда его ладонь мягко, но уверенно обхватила основание горла Тартальи, не сдавливая, не причиняя боли, а просто утверждая полный и безоговорочный контроль, тот не смог сдержать низкий, утробный, почти звериный стон, вырвавшийся из самой глубины его существа. Лориан чувствовал, как под его пальцами бешено бьётся учащённый пульс, выдавая волнение и предвкушение.       — На колени, — приказал Лориан, и его голос, обычно мягкий и ровный, звучал сейчас тёмно, властно и требовательно, словно бархатный шёпот, облечённый в сталь. В этом приказе не было просьбы, лишь непоколебимая уверенность в том, что он будет исполнен.       Тарталья, с той же вызывающей ухмылкой, которая всегда играла на его губах, медленно опустился на колени перед Лорианом. В его глазах, словно в тёмном омуте, плескалось сложное сочетание чувств: вызов, брошенный всему миру, и в то же время что-то более тёмное, какая-то покорность, смешанная с азартом опасной игры. Взгляд его, не отрываясь, изучал лицо Лориана, словно пытался разгадать его мысли.       Лориан, словно хищник, одной рукой вцепился в его рыжие, мягкие волосы, оттягивая голову назад, принуждая к подчинению. Другая его рука, твёрдая и уверенная, расстегивала собственные брюки, отбрасывая прочь последние преграды.       Он вошёл в рот Тартальи резко, без малейшего предупреждения, словно обрушился, как лавина. Лориан наблюдал, как веки Тартальи непроизвольно смыкаются от неожиданного ощущения, как тело вздрагивает в ответ. Он намеренно не позволял ему задавать ритм, лишая контроля, двигаясь медленно и глубоко, заставляя того давиться воздухом, чувствуя, как влага слез появляется на его ресницах, предательски выдавая борьбу. Лориан видел, как обильная слюна некрасивой струйкой стекает по подбородку Тартальи, и чувствовал, как его собственное тело напрягается до предела от этого унизительного, но невероятно эротичного зрелища, от власти, которую он держал в своих руках.       Затем он резко потянул его за волосы, грубо заставляя подняться с колен. Он развернул Тарталью к холодной, бездушной стене, словно к орудию пыток.       — Руки на стену, — скомандовал он властно, и Тарталья повиновался беспрекословно, его пальцы, чуть дрожа, растопырились по холодной поверхности, ища хоть какую-то опору.       Лориан прижался всем телом к его спине, чувствуя жар разгоряченной кожи через тонкую ткань своих брюк, ощущая каждый изгиб, каждое движение под собой. Он медленно провёл рукой по его боку, спускаясь всё ниже и ниже, к внутренней поверхности бедра, заставляя Тарталью вздрогнуть от прикосновения.       Его пальцы, настойчиво ищущие, наконец нашли вход, сухой и тугой, не готовый к вторжению. Лориан не стал спешить, смакуя момент, растягивая удовольствие от предвкушения. Он использовал слюну, свою и Тартальи, щедро смазывая, готовя к предстоящей близости, наблюдая, как спина под ним выгибается дугой, как дыхание становится прерывистым и неровным, словно загнанный зверь.       Когда он вошёл в Тарталью, тот издал резкий, громкий крик, будто пронзённый молнией. Ногти Тартальи, словно когти, впились в бумажные обои, оставляя на них глубокие царапины. В этом звуке смешались боль, ошеломление и внезапный шок от вторжения.       Лориан замер на мгновение, давая телу Тартальи время привыкнуть к его вторжению, чувствуя, как каждая мышца вокруг него пульсирует в ответ на это вторжение. Он ощущал жар, исходящий от тела Тартальи, и его учащённое сердцебиение.              Затем Лориан начал двигаться, но не в безумной ярости, а с неумолимой, размеренной силой, словно машина, запрограммированная на одно-единственное действие. Каждый толчок был точным, выверенным до миллиметра и невероятно глубоким, вышибающим весь воздух из лёгких Тартальи, заставляя его задыхаться. Одной рукой Лориан крепко держал его за бедро, приподнимая и слегка меняя угол проникновения, усиливая ощущения. Другой рукой он обхватил шею Тартальи, прижимая его к холодной стене, полностью контролируя каждый его вдох, каждый сдавленный стон, каждый звук, вырывающийся из его горла.       Тарталья был в его власти, не имея возможности сопротивляться, даже если бы захотел.       — Чьё это тело? — прошептал Лориан ему прямо на ухо, обжигая его горячим дыханием, его губы едва коснулись ушной раковины, вызывая дрожь. Голос Лориана был низким и хриплым, полным доминирования.       Тарталья, с огромным трудом переводя дыхание, тяжко выдавил слова сквозь стиснутые зубы, борясь с болью и желанием одновременно:       — Т-твоё...       — Скажи громче, чтобы я услышал. Убеди меня в этом.       — Твоё! — это было уже почти не человеческое слово, а рычание, полное ярости, отчаяния и вместе с тем полного, абсолютного подчинения воле Лориана, признание своей полной зависимости от него.       Тарталья больше не сопротивлялся, отдавшись во власть ощущений, захлестнувших его.       Волна оргазма обрушилась на Лориана, подобно ледяной души, принося с собой ни с чем не сравнимое чувство победы и абсолютного превосходства. Этот триумф был всепоглощающим, не оставляющим места ни для чего, кроме ликующего удовлетворения.       Он жадно впился зубами в нежную кожу шеи Тартальи, словно ставя печать, безошибочно определяющую принадлежность. В этот момент он ощутил, как тело, которое он крепко держал в своих объятиях, отозвалось дрожью ответного, достигающего пика наслаждения.       Они застыли в неподвижности, словно пригвождённые к холодной стене, их тела била мелкая дрожь, выдающая бурю эмоций. Они были связаны этим актом, в котором переплелись абсолютное доминирование и безоговорочная капитуляция, подчинение воле партнёра. Это было слияние, в котором один утверждал свою власть, а другой без остатка отдавался во власть этой силы. Их связь в этот миг была неразрывна, скреплена этим взрывом страсти и взаимного подчинения.

***

      Позже, когда ночь окутала спальню Лориана непроницаемой тьмой, единственными звуками, нарушавшими тишину, были их прерывистые вздохи и неровное дыхание. Тарталья, расположившись на спине, закинул здоровую руку за голову, согнув её в локте. В тусклом лунном свете, проникавшем сквозь окно, чётко вырисовывался его мужественный профиль, отбрасывая причудливые тени на стену.       Лориан же, наоборот, сидел на самом краю кровати, отвернувшись от него. Спиной он ощущал, как застывает влага от пережитого, и лёгкое, едва заметное жжение от оставленных царапин. Кожа всё ещё хранила память о недавних событиях.       — Знаешь, — произнёс Тарталья тихо, его голос звучал почти как шёпот, наполненный задумчивостью. — призраки... они ведь не всегда приходят извне, не всегда являются нам из потустороннего мира.       Лориан медленно повернулся к нему лицом. Серебристый лунный свет, заливавший комнату, теперь освещал не надменного и насмешливого воина, каким он привык его видеть, а человека, погружённого в собственные мысли, смотрящего в какую-то далёкую пустоту, в глубины своих внутренних демонов. В его взгляде читалась борьба с самим собой.       — Что ты имеешь в виду? — его собственный голос был хриплым.       — Тот, кто за этим стоит... — Тарталья перевёл на него тяжёлый, пронзительный взгляд, — он не случайный преступник. Он знает, как я думаю. Чувствует, как думаешь ты. Он играет на наших слабостях, — он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. — Он использует против нас наших же призраков. Мою жажду боя. Твою... одержимость контролем и порядком.       Лориан смотрел в глаза Тартальи, и волна ледяной уверенности начала медленно, но неуклонно подниматься в нём, заполняя каждую клеточку его существа. Она вытесняла последние слабые отголоски страха, разъедала назойливые сомнения, словно кислота. Тарталья был абсолютно прав в своих словах.       Этот невидимый враг, что плел свои интриги из тени, был настоящим мастером психологической войны. Он являлся архитектором изощренных ловушек, искусно построенных из самых сокровенных страхов Лориана и его товарищей, из их глубинных инстинктов, которые должны были защищать, но теперь оборачивались против них.       Однако теперь, когда Лориан чувствовал на своих губах солоноватый привкус собственной крови, когда ощущал на коже болезненные следы ногтей, оставленные партнёром, он осознавал, что правила игры кардинально изменились.       У него появилось нечто, чего точно не было у этого хитроумного и коварного врага. Нечто совершенно непредсказуемое, таящее в себе огромную опасность и абсолютно лишенное моральных принципов. Это было нечто большее, чем просто союзник, помогающий в трудную минуту. Это было нечто большее, чем просто пленник, удерживаемый силой. Это стало частью его самого, тёмной и неприрученной стороной его личности, которую он больше не собирался отвергать, не собирался подавлять или игнорировать.       Он осторожно лег рядом с Тартальей, их плечи почти соприкасались в густой темноте, окутавшей их со всех сторон. Тишина казалась почти осязаемой, наполненной напряжением и предчувствием.       — Тогда мы найдем его призраков, — произнес Лориан тихо, но в его голосе звучала непоколебимая твёрдость. — раньше, чем он сможет найти наши. Мы заставим его пожалеть о том, что он вообще посмел встать у нас на пути.