L'Encre et le Sang

      День первый: Предвестие       Воздух в апартаментах неуловимо начал меняться, словно предвещая нечто важное. Лориан, благодаря своему обострённому альфа-восприятию, ощутил эти перемены первым, словно тонкий инструмент, настроенный на малейшие колебания окружающего мира.       Знакомый, но в то же время тревожный запах Тартальи — отчётливые ноты озона и холодной стали, горьковатый отголосок пороха, который обычно едва улавливался в общем аромате — начал ощутимо густеть, становиться более плотным и насыщенным. Этот запах стал приобретать совершенно новые, неожиданные тёплые и даже пряные обертоны, словно к нему примешались ароматы далёких странствий и экзотических специй.       Сначала эти новые ноты были едва уловимыми, почти призрачными, витали в воздухе, как лёгкое дуновение ветра, доносящее ароматы с далёких цветущих полей, полных ярких красок и сладкого нектара. Но с каждым часом этот сложный аромат набирал силу, становился всё более насыщенным и отчётливым, постепенно превращаясь в навязчивое и неотступное присутствие, заполняющее собой всё пространство.       Сам Тарталья стал проявлять явные признаки беспокойства, его поведение изменилось. Его знаменитая, неукротимая энергия, которая обычно находила выход в изнурительных тренировках, в оттачивании боевых навыков или в показной, отточенной браваде, в этот раз оказалась запертой внутри, не находя выхода и лишь усиливая внутреннее напряжение. Он бесцельно метался по комнатам, словно зверь в клетке, его движения стали резкими, угловатыми и дёрганными, лишенными былой плавности и грации.       Взгляд, обычно такой ясный и насмешливый, излучающий уверенность и остроумие, теперь с трудом фокусировался на окружающих предметах, часто уходя в себя, в глубины терзающих его мыслей. Он стал раздражительным и вспыльчивым, отмахивался от заботливых вопросов Лориана, стараясь скрыть своё волнение, но при этом бессознательно не отходил от него дальше, чем на несколько шагов, словно инстинктивно ища точку опоры и защиты в этом нарастающем внутреннем шторме, который грозил поглотить его целиком.       — Ты сегодня особенно невыносим, — констатировал Лориан вечером, наблюдая, как Тарталья в пятый раз за час проходит из угла в угол кабинета.       — Оставь свои комментарии при себе, прокурор, — рявкнул тот в ответ, и в его голосе впервые прозвучала не притворная, а настоящая, голая агрессия. Но уже через мгновение он зажмурился, с силой потерев виски. — Просто... голова раскалывается.       Лориан медленно и молча кивнул, его взгляд выражал понимание. Он осознавал, что происходящее было чем-то большим, чем просто мимолетный приступ плохого настроения, обычная хандра или временная раздражительность. Нет, это было нечто иное. Это было только самое начало, едва заметное проявление чего-то гораздо более серьезного и зловещего. Это было предвестие, слабый отголосок приближающейся бури, первый тихий шепот Гона, предвещающий его скорое появление.       День второй: Нарастание       К утру второго дня зловоние, наполнившее апартаменты, обрело консистенцию густого сиропа. Приторный, удушающий, с отчетливой металлической нотой железа, запах прочно въелся в каждую вещь. Он проник в плотные шторы, ворсистые ковры, дорогую одежду, словно паразит, захватывающий территорию.       Лориану пришлось распахнуть настежь все окна в надежде проветрить помещение, но даже свежий воздух почти не справлялся с этой удушающей атакой. Источником этого тошнотворного аромата был сам Тарталья, это ощущалось как его личное, физическое излучение, исходящее из самой его сущности.       Самочувствие Тартальи продолжало стремительно ухудшаться. В его глазах появился лихорадочный блеск, неестественный и тревожный, а в пальцах рук ощущался мелкий, неконтролируемый тремор. Он практически перестал принимать пищу, лишь изредка делал несколько жалких глотков, в основном же только жадно пил воду большими глотками, словно пытаясь утолить внутренний жар. Кожа его стала горячей на ощупь, обжигающей, как раскаленный металл.       Временами он внезапно замирал, словно прислушиваясь к чему-то происходящему глубоко внутри себя, словно внимал некоему внутреннему голосу, а затем так же внезапно срывался с места и снова начинал беспорядочно двигаться по комнате, не в силах усидеть или устоять на месте ни секунды, обуреваемый необъяснимой тревогой и беспокойством.       — Сколько это обычно длится? — Лориан постарался, чтобы в его голосе не прозвучало ни малейшего намёка на беспокойство или, тем более, страх.       Он тщательно контролировал каждый мускул лица, стремясь выглядеть абсолютно невозмутимым. Они сидели в гостиной, и обстановка вокруг, обычно уютная и располагающая к беседе, сейчас казалась напряженной и гнетущей. Тарталья, словно маленький зверь, сжался в большом кресле, его поза выдавала крайнюю степень дискомфорта. Взгляд его был прикован к какой-то невидимой точке в пространстве, словно он пытался отыскать там ответы на мучившие его терзания.       — У всех по-разному, — пробормотал он, избегая зрительного контакта с Лорианом. Голос его звучал глухо и неуверенно, — Три дня. Иногда пять. Это зависит от силы... — он запнулся, словно слова давались ему с трудом, и с шумом сглотнул, — Раньше я просто уходил. Сбегал в Бездну, чтобы переждать. Или находил кого-то... чтобы хоть как-то облегчить это состояние. Но сейчас... — его взгляд внезапно метнулся к Лориану, и в нём Лориан увидел бушующую смесь ярости и беспомощности. — Сейчас я в золотой клетке. И эта клетка — ты. Я заперт здесь. С тобой.       Лориан почувствовал, как в его груди что-то болезненно сжимается, словно чья-то невидимая рука сдавила его сердце. Он был Альфой, и это означало, что он должен был взять ситуацию под контроль. Его природа, сама его сущность требовала либо подчинить себе этот вышедший из-под контроля Гон, обуздать его и усмирить, либо, если это невозможно, стать для Тартальи опорой — той самой твёрдой землёй, на которую он сможет опереться в этот непростой период.       И та, и другая перспектива представлялись Лориану одинаково опасными, чреватыми непредсказуемыми последствиями. Он понимал, что любой его неверный шаг может привести к катастрофе.       День третий: Пик       К третьему дню Тарталья изменился до неузнаваемости. От того, каким он был прежде, почти ничего не осталось. Он превратился в существо, движимое лишь первобытными инстинктами. Его разум, словно отступив в тень, уступил главенство слепой и неутолимой потребности. Запах, исходивший от него, стал настолько интенсивным и всепроникающим, что казалось, его можно было ощутить физически. Этот запах буквально давил на сознание Лориана, отравляя мысли и пробуждая в глубинах его души ответные, давно забытые инстинкты.       Тарталья больше не мог держаться на ногах. Обессиленный, он лежал на полу гостиной, свернувшись в плотный комок. Его тело била мелкая, непрекращающаяся дрожь. Звуки, вырывавшиеся из его горла, утратили всякую членораздельность и смысл – в них слышалась лишь мучительная боль и острая, неутолимая нужда. Эти стоны были выражением его крайней беспомощности и страдания, отголоском его внутренней борьбы с захлестнувшими его инстинктами. Он был полностью во власти своего тела, лишенный возможности контролировать себя.       Лориан стоял над ним, сжав кулаки. Он видел, как тот мучается, и каждая клетка его альфа-естества требовала действия. Контролировать. Успокоить. Взять.       — Тарталья, — позвал он, и его голос прозвучал хрипло, словно после долгого молчания. Слова давались с трудом, царапая горло.       Тарталья медленно, очень медленно повернул голову в его сторону. Движение было каким-то надломленным, полным усталости. Лориан увидел его глаза — абсолютно чёрные, без единого проблеска, лишь расширенные зрачки, поглотившие весь свет.       — Уйди… — просипел он едва слышно, словно выдохнул, но это была отчаянная, явная ложь, написанная на каждом его вздрагивающем мускуле, на каждой клеточке его тела.       Ложь, которую он не мог скрыть. Его тело, источающее жар и слабость, его пьянящий запах, его сама суть, вся его сущность взывали к Лориану, молили его остаться, умоляли не бросать его в этот трудный момент.       Лориан, не раздумывая, опустился на колени рядом с ним, на холодный каменный пол. Он осторожно протянул руку, коснулся его горячего, словно объятого пламенем, виска. Тарталья невольно зажмурился, словно от яркого света, и с отчаянной жаждой прижался к его прохладной ладони. В этом прикосновении читалась вся его боль, вся его надежда, вся его потребность в Лориан... От этого отчаянного жеста у Лориана перехватило дыхание, словно сдавило грудь невидимой рукой.       И тогда, глядя в эти полные отчаяния глаза, он принял окончательное решение. В его душе больше не осталось места для сомнений. Он не будет бороться с надвигающейся бурей. Он не будет пытаться доминировать над неукротимой стихией, подчинить её своей воле. Он больше не собирался сопротивляться. Он отпустит себя. Он станет её частью, растворится в ней, отдавшись на волю судьбы.

***

      Он повёл Тарталью в спальню, и тот, словно зачарованный, последовал за ним. Шаг за шагом, почти не отдавая себе отчёта в происходящем, Тарталья двигался вперёд, повинуясь неясному зову. Его тело, натянутое как струна, казалось готовым в любой момент сорваться, рассыпаться на тысячи осколков. Каждое движение давалось с трудом, каждый вдох обжигал лёгкие.       В спальне царил полумрак, мягкий свет ламп окутывал комнату томной негой, словно оберегая её от вторжения внешнего мира. Лориан, не спеша, принялся раздевать Тарталью. Медленно и тщательно, как будто совершал священный ритуал, он освобождал его от пут одежды, снимая с него последние признаки цивилизации.       Тарталья не оказывал ни малейшего сопротивления, полностью отдавшись во власть чужой воле. Он стоял, дрожа всем телом, словно осенний лист на ветру. Его взгляд был прикован к Лориану. В этом взгляде читалась целая гамма чувств: немой вопрос, отчаянная надежда и первобытное, животное ожидание чего-то неизбежного.       Когда они оба стояли обнажёнными, Лориан ощутил на себе всю силу, всю мощь Гона, обрушившуюся на него подобно неудержимой волне. Это было почти физическое давление, настолько ощутимым было это всепоглощающее чувство. Забыв обо всём на свете, он притянул Тарталью к себе, и их тела слились в первом, отчаянном поцелуе. В этом поцелуе не было места нежности и ласке, лишь голод, неутолимая жажда друг друга и безмолвное признание неизбежности того, что должно произойти. Каждый нерв, каждая клетка тела кричали от желания, взывая к немедленному удовлетворению.       На этот раз всё происходило совершенно иначе, чем обычно. Не было ни намёка на привычную борьбу за доминирование и власть, которая всегда сопутствовала их встречам. Напротив, всё напоминало тщательно выверенный ритуал, танец, где Лориану отводилась роль ведомого, подчиняющегося чужой воле. Тарталья, словно движимый невидимой рукой, направляемый древним, глубинным инстинктом, был далёк от грубости, но его настойчивость была неумолимой, непреклонной.              Каждое его прикосновение говорило о требовательности, о праве собственности, его поцелуи обжигали властью, от которой невозможно было укрыться. С какой-то странной, почти церемониальной точностью, будто исполняя древний обряд, он бережно укладывал Лориана на мягкую постель, утопающую в полумраке комнаты. Его взгляд изучал тело Лориана с пристальным вниманием, словно исследуя неизведанную территорию, на которую он, Тарталья, предъявлял свои древние, незыблемые права. Права, уходящие корнями в саму суть их природы.       — Мой, — прошептал он, его горячие губы скользнули по чувствительной коже ключицы Лориана, вызывая волну мурашек. — Ты понимаешь это? Мой. Ты... Принадлежишь мне.       И Лориан, к своему собственному ужасу, смешанному с необъяснимым восторгом, внезапно понял. Суть того, что Тарталья пытался донести до него, проникла глубоко в его сознание, минуя разум и логику. Его собственная альфа-природа, обычно такая сдержанная, контролируемая, тщательно подавляемая в угоду общественным нормам, откликнулась на это властное заявление, словно пробудившись от долгого сна. Она не подчинялась слепо, не отказывалась от своей воли, но признавала. Признавала первобытную силу этой потребности, её исконную, почти священную правоту. Признавала право Тартальи на него.       Когда Тарталья вошёл в него, это было далеко от акта насилия, от принуждения и боли. Скорее, это ощущалось как долгожданное свершение, как завершение некоего важного этапа, как соединение двух половинок одного целого.       Лориан не смог сдержать вскрик, его пальцы судорожно впились в белоснежные простыни, пытаясь удержаться за реальность. Боль, острая и обжигающая, причудливо смешалась с чувством невероятной, запретной полноты, всепоглощающего заполнения пустоты внутри. Тарталья задал ритм — глубокий, неспешный, выверенный, ритуальный. Каждое его движение было клятвой верности, каждое прикосновение — печатью, закрепляющей их союз навеки.       Он сжимал бёдра Лориана, его пальцы впивались в плоть, оставляя ощутимые синяки на нежной коже. Его взгляд, пристальный и изучающий, был неотрывно прикован к лицу, находящемуся прямо под ним, стремясь уловить и расшифровать каждую мимолетную эмоцию, каждое изменение в выражении. Затем, словно повинуясь неудержимой силе, его губы вновь коснулись шеи Лориана, обжигая её своим горячим дыханием. Дыхание его было прерывистым и неровным, выдавая бушующие внутри инстинкты, которые требовали всё больше и больше близости, требуя отметить Лориана как свою собственность, закрепить своё право на него.       Внезапно его зубы сомкнулись на чувствительном участке между шеей и плечом, причиняя острую боль.       Это не было меткой в традиционном понимании. Альфы не обладают способностью ставить метки друг на друга, это против природы. Это было нечто совершенно иное — необузданный, яростный и первобытный укус, словно отчаянная попытка присвоить себе Лориана, утвердить свою доминирующую власть на самом физическом, кровном уровне, заявить свои права на его тело и душу. Боль была настолько ослепительной и всепоглощающей, что казалась невыносимой. Лориан издал протяжный, полный муки и наслаждения вой, его тело непроизвольно выгнулось дугой, и в тот же миг мир вокруг него словно взорвался ослепительно белым светом. Невероятной силы оргазм, подобно обжигающей лаве, нахлынул на него, стирая всё вокруг, выжигая все мысли и чувства, кроме этого единственного момента, этой нестерпимой боли, и этого человека, который сейчас был для него всем миром.       Он чувствовал, как и Тарталья приближается к своей наивысшей точке, его собственное тело отзывалось на это предвкушением. Момент кульминации для Тартальи настал внезапно, обрушившись на него волной ощущений. Каждой клеточкой своего существа он ощущал этот мощный, последний толчок, сотрясавший его тело. В этот миг из его груди вырвался низкий, утробный звук, похожий на рык победителя. Казалось, этот звук рождается в самой глубине его души, проходя через всё его естество и вырываясь наружу, чтобы ознаменовать пик блаженства. Это был триумфальный рык, говорящий о полном и безоговорочном удовлетворении.

***

      Они лежали неподвижно, в тишине, которая казалась почти осязаемой. Тишину прорезало лишь их тяжёлое, сбившееся дыхание, каждый вдох и выдох звучали как отдельные удары. Запах Гона, резкий и чуждый, начал медленно отступать, как будто рассеиваясь под напором более знакомых ароматов. Ему на смену приходила привычная смесь их собственных запахов – ощущался лёгкий оттенок озона, словно после грозы, чувствовался запах холодной стали, грубой кожи и, к сожалению, неизбежный запах крови, уже начинавшей сворачиваться.       Тарталья по-прежнему лежал сверху, всем своим весом придавливая Лориана. Его вес ощущался тяжёлым, но вместе с тем и согревающим, словно одеяло в холодную ночь. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, он приподнял голову. Его глаза, до этого затуманенные, постепенно прояснялись, возвращая себе прежнюю глубину и цвет. В глубине зрачков, как в зеркале, отражались сложные чувства: шок от произошедшего, жгучий стыд за свои действия и смущение от осознания того, на что он оказался способен в порыве страсти или безумия. Он опустил взгляд на шею Лориана, туда, где отчётливо виднелся тёмный след его зубов. След был глубоким и недвусмысленным, словно клеймо, оставленное им на чужой коже. Вокруг следа виднелась запёкшаяся кровь, тёмная корка, напоминавшая о произошедшей схватке или акте насилия.       — Я... — его голос сорвался. — Я не...       Лориан медленно поднял руку, его пальцы неуверенно приблизились к месту укуса. Лёгкое прикосновение обожгло его, острая боль вспыхнула под кожей – живое и болезненное напоминание о произошедшем. Эта боль, пульсирующая и настойчивая, не позволяла ему забыть.       — Ты поступил так, как велела тебе твоя сущность, — произнёс Лориан, его голос звучал приглушенно и почти безжизненно. В его словах не слышалось ни тени гнева или возмущения. Лишь глубокая, всепоглощающая усталость, тяжёлое и молчаливое принятие свершившегося факта. Принятие того, что изменить уже ничего нельзя.       — Но я укусил, я не должен был этого делать... Альфы так себя не ведут, альфы так не поступают... — пробормотал Тарталья, чувствуя, как стыд и раскаяние волной накатывают на него.       — Мы с тобой давно уже перешли ту грань, — мягко перебил его Лориан, пытаясь успокоить дрожащего Тарталью. Он нежно потянулся к нему, словно стараясь укрыть от всего мира, и притянул его голову к своей груди, позволяя ему почувствовать тепло и защиту. — Просто засни, отдохни. Всё плохое уже позади, всё кончено. Больше не о чём беспокоиться.       Тарталья застыл на месте, словно пораженный внезапным ударом, и лишь мгновение спустя его напряженное тело начало медленно оседать, пока наконец не обрело полную расслабленность. Гон отпрянул назад, оставляя за собой ощутимую пустоту, словно вырванный с корнем цветок. Эта пустота была наполнена не только физической усталостью и эмоциональным опустошением, вызванным произошедшим, но и осознанием свершившегося.       Однако, вместе с этим, Гон оставил нечто большее, нечто, что навсегда изменило обоих — шрам, который теперь украшал тело Лориана. Этот шрам был не просто поверхностной раной, свидетельством физической близости, а глубокой, выжженной печатью, символом произошедшего. Печатью союза, заключенного не по законам человеческим, не в рамках общепринятых норм и правил, а в тёмных, неизведанных глубинах древней, неподвластной никому, кроме самой себя, природы. Это была сила, стихия, не признающая границ и ограничений.       И Тарталья, и Лориан, оба они отчетливо понимали, без слов чувствовали тяжесть момента и его необратимость — пути назад больше не существует.