Вершина.

      

Коᴦдᴀ ᴨᴀдᴀᴇɯь ᴄ ʙыᴄоᴛы, ᴨониʍᴀᴇɯь — ᴛоᴛ, ᴋᴛо дᴇᴩжᴀᴧ ᴛʙою ᴄᴛᴩᴀхоʙᴋу, ᴨᴩоᴄᴛо ᴩᴀзжᴀᴧ ᴩуᴋу.

__________________________________________________________________

      Мир Сокджина сузился до тёмного коридора и до железной хватки на его локте. Он едва чувствовал собственные ноги, и только рука Юнги, то ли поддерживая, то ли таща его, не давала ему исчезнуть. Дверь со скрипом отворилась, и следующий толчок заставил его переступить порог номера.       Чимин, спавший чутким, тревожным сном, вскочил на кровати от внезапного шума. Первой его реакцией была мгновенная ярость — какая наглость вломиться так среди ночи! Но взгляд скользнул с мрачного лица Юнги на сгорбленную, дрожащую фигуру Сокджина в проёме, и гнев испарился, сменившись леденящим ужасом. — Хён…       Омега вскочил с кровати, на ходу натягивая футболку, подхваченную со стула. Через секунду он уже был рядом с Сокджином, обвивая его руками в крепкой, безмолвной поддержке. И снова накатило. Казалось, слёз уже не осталось, но горло сдавил новый, более сильный спазм. Тихие слёзы сменились глухими, надрывными рыданиями, которые выливаются не из глаз, а из самой глубины души. Он вцепился в Чимина, как утопающий, плечи тряслись, а тело выгибалось от беззвучных, удушающих спазмов.       Чимин не говорил ни слова. Он просто держал его, крепче и крепче, гладя по спине, позволяя той буре вырваться наружу. Юнги молча закрыл дверь на ключ, подошёл к мини-бару и, налив в стакан чистого виски, протянул его Сокджину. — Пей. Медленно. Не дай произошедшему съесть тебя заживо, — тон его был жёстким, но ситуация требовала. — Давай же, Джин, тебе это нужно.       Сокджин с трудом разжал пальцы, сжимавшие ткань на спине Чимина, и дрожащей рукой взял стакан. Он сделал большой глоток, закашлялся, но алкоголь обжёг горло, вернув хоть каплю ощущения реальности. — Он… они… — Сокджин попытался говорить, но слова срывались в хрип. — Его руки… — Знаю, — коротко бросил Юнги, отходя к стене и скрещивая руки на груди. Его поза была напряжённой, как у стражника. — Видел. Чёрт возьми, видел.       Чимин увёл Сокджина к кровати, усадил его и, не отпуская руки, сел рядом. — Дыши, хён, — тихо сказал Чимин. — Просто дыши. Ты в безопасности. — Безопасность… — Сокджин горько усмехнулся, и звук вышел уродливым. — Я думал, безопасность — это мой дом. Моя семья. Мой муж.       Он поднял заплаканное лицо, его глаза были двумя бездонными колодцами боли. — Я отстраивал этот мир десять лет, Чимин. Каждый кирпичик. Каждую мелочь. А он… он взял и разбил его одним движением. — Омега всхлипнул, вытирая мокрые щёки ладонью. — За что он так со мной? Что я ему сделал? — Ты всё делал правильно, — твёрдо сказал Чимин, обнимая его крепче. — Просто он сломался. А когда люди ломаются, они начинают ломать всё вокруг.       Юнги молча подошёл и положил руку на плечо Сокджина. — Он выбрал лёгкий путь. Не потому что ты недостаточно хорош. А потому что ему не хватило смелости починить то, что сломалось в нём самом, и он решил, что будет проще обвинить в этом тебя.       Сокджин поднял заплаканное лицо: — Что мне теперь делать? — Сначала перестань плакать, — тихо сказал Юнги. — Просто дыши. — Он поджал губы и бросил взгляд в окно, где яркая луна подсвечивала пик К2. — Завтра мы идём на гору, и ты должен вернуться с неё любой ценой. Твои сыновья ждут тебя дома. Два мальчика, которые не должны остаться без папы из-за ошибок отца. Ты должен быть сильным ради них. — Да, — кивнул Сокджин, вытирая слёзы. Упоминание детей отрезвило сильнее пощечины. — Я должен вернуться к моим мальчикам. Но и он тоже. Каким бы ни был наш выбор после… Бонгю и Хан заслуживают иметь обоих родителей. Их мир не должен рухнуть вместе с нашим браком.       Он поднял взгляд, и в заплаканных глазах появилась чёткая ясность — та, что приходит после самого горького прозрения. — Мы можем разойтись как мужья. Но мы навсегда останемся родителями наших детей. И эту связь не разорвать даже предательством.       Чимин молча сжал его руку, понимая глубину этих слов, а Юнги в ответ коротко и уважительно кивнул. В комнате повисла тишина, и в этой звенящей паузе боль начала медленно, почти ощутимо, превращаться в решимость.       Сокджин замер, зажатый с двух сторон живым щитом из тел и молчаливой поддержки. Минуты текли, не требуя слов — эта тишина была не неловкой, а целебной, она наполняла пространство вокруг них спокойной, почти осязаемой силой.       И тогда Чимин, словно почувствовав, что тяжёлая волна немного отступила, осторожно нарушил молчание. Его пальцы мягко скользнули по экрану телефона, пока он не нашёл папку со старыми архивными фото. — Смотри, хён, — он показал на экран. — Эверест. Помнишь?       На фото они все — моложе, лица обветренные, но глаза горят. Намджун с гордым видом обнимал Сокджина, прижимая его к себе. Хосок дурачился, изображая супергероя на фоне вершины. Кихо стоял чуть в стороне, но с той самой влюблённой, счастливой улыбкой.       Сокджин смотрел на фотографию, и по его лицу пробежала тень. Не столько боли, сколько светлой печали по тому, что было безвозвратно утеряно. — Мы были другими, — тихо произнёс он. — Я думал, это навсегда. — Ничто не бывает навсегда, — так же тихо ответил Юнги, глядя на фото через плечо Чимина. Его взгляд на секунду задержался на фигуре Кихо. — Всё течёт. Всё меняется. Иногда — рушится. Но из обломков можно собрать что-то новое. Может быть, не такое же. Но своё.       Они ещё около часа листали старые снимки. Воспоминания, как бальзам, покрывали свежую рану. Сокджин понемногу успокаивался. Или, по крайней мере, делал вид, что успокоился, чтобы не тревожить друзей ещё больше. Наконец, он тяжело вздохнул и поднялся. — Я пойду в номер Тэхёна. — Останься, хён, — тут же предложил Чимин, вставая рядом с ним. — Переночуешь у нас. Места хватит.       Сокджин мягко улыбнулся и решительно покачал головой. Он посмотрел на них обоих — на Юнги, стоящего у стены с привычной суровостью, и на Чимина, с его большими, полными сочувствия глазами. — Нет. Вы должны побыть вдвоём. В тишине, — его голос дрогнул, но он продолжил. — Никому из нас не известно, что произойдёт на вершине. У вас есть этот вечер. Не тратьте его на меня.       Он обнял Чимина, потом кивнул Юнги — короткий, полный понимания жест между самыми старшими в их разбитой команде. И вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       В номере снова воцарилась тишина, теперь уже другая — интимная и звенящая. Чимин пошёл в ванную, умылся. Холодная вода освежила лицо, но не смогла смыть тяжесть с души. Он посмотрел на своё отражение в зеркале, затем на часы. 00:23. Спать оставалось всего ничего.       Когда он вернулся в комнату, Юнги уже лежал в кровати. Он скинул с себя всё, кроме боксёров, и откинул одеяло с одной стороны. Его тёмный, пронзительный взгляд был прикован к Чимину. — Иди ко мне.       Чимин не заставил себя ждать. Он юркнул под одеяло и мгновенно оказался в крепких, тёплых объятиях. Кожа Юнги была горячей, пахла чистотой и остывшим после грозы воздухом. Омега прижался лбом к его груди, вдыхая этот запах. — Тебе нужно поспать, — прошептал Юнги, его губы коснулись виска омеги. — Впереди тяжёлый путь. — Знаю, — выдохнул Чимин, зарываясь лицом в его шею. — Но я не могу выключить голову.       Пальцы Юнги медленно, почти лениво начали водить по его спине, рисуя круги вдоль позвоночника. Каждое прикосновение было весомым, обжигающим, заземляющим. — О чём думаешь? — спросил Юнги, губы скользнули по плечу омеги. — О том, каким будет наше утро, — тихо признался Чимин. — Не завтрашнее. А то, что наступит, когда всё это… закончится. Когда мы вернёмся домой.       Юнги на секунду замер, затем его губы прикоснулись к самой чувствительной точке у основания шеи Чимина, заставляя того вздрогнуть. — Утро будет обычным, — сказал Юнги, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Я буду заваривать кофе. Ты будешь ворчать, что он слишком крепкий. Потом мы поедем в студию. Ты будешь спорить с клиентом насчёт аранжировки, а я буду слушать и думать, какой же ты упрямый.       Его рука скользнула ниже, ладонь легла на поясницу Чимина, прижимая его ещё ближе. — А вечером… мы поедем на побережье. На тот пляж, что ты выбрал. И будем смотреть на звёзды, представляя нашу свадьбу. Такую, как ты хотел.       Чимин чувствовал, как по его щекам катятся слёзы. Не от боли, а от чего-то хрупкого и безмерно дорогого, что жило в этих словах. В этом обещании обычного утра. — Ты же не передумаешь? — прошептал он, цепляясь за Юнги. — Насчёт свадьбы? Насчёт пляжа?       Юнги отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. В его обычно суровых, острых глазах сейчас горела редкая, абсолютная нежность. — Я не передумаю ни в чём, что касается тебя, Пак Чимин. Никогда.       Альфа склонился к его плечу и оставил там медленный, влажный, но такой робкий поцелуй. Затем ещё один, чуть ниже. И ещё. Каждое прикосновение его губ было клятвой, начертанной на коже. Чимин закрыл глаза, позволив этому чувству — этой абсолютной, безоговорочной уверенности — смыть все страхи. Он обнял Юнги за шею, пальцами вплетаясь в его короткие волосы. — Я люблю тебя, — выдохнул омега, потихоньку проваливаясь в сон. — Никогда не оставляй меня. — Никогда, — ответил Юнги и притянул любимого так близко, что, казалось, между ними не осталось места для воздуха. — Спи. Я здесь.       Чимин, прижавшись к этому живому, дышащему щиту, наконец позволил сну унести себя. Впереди был ад, но здесь, в этих объятиях, был его единственный и нерушимый дом.

***

      Тэхён провалился в тяжёлый, беспокойный сон, где горные вершины смешивались с блеском хирургических инструментов, а ветер выл, как сирена скорой помощи. Он тонул в этом хаосе, пока сквозь его глубины не начал пробиваться настойчивый, глухой звук. Стук. Ещё один. Сначала он был просто частью кошмара, но постепенно его ритм стал слишком реальным, слишком назойливым, вырывая омегу из объятий забытья и возвращая в холодную реальность одинокого номера. Его сердце заколотилось где-то в горле, когда он окончательно понял: кто-то стучит в дверь.       Он резко сел на кровати. Кровь ударила в голову, заставляя его поморщиться от лёгкого головокружения. Сонный взгляд скользнул на электронные часы, стоящие на тумбочке: 00:17. Ледяная тяжесть опустилась в живот. Новости о Хосоке? Или…?       Накинув на плечи лёгкий халат, он босиком подошёл к двери и резко её распахнул, не став проверять глазок. В тускло освещённом коридоре стояла одинокая фигура. Сокджин. Его лицо было бледной маской, на которой яркими пятнами горели заплаканные, красные глаза. — Хён?! — удивление и мгновенная тревога смыли последние остатки сна. Улыбка, готовая было сорваться с его губ, замерла. Он всё понял. Без слов. По этой пустоте во взгляде старшего.       Он молча отступил, пропуская Сокджина в номер. — Как ты добрался? Где дети? — тихо спросил Тэхён, запирая дверь. — Дети у родителей, — голос Сокджина был хриплым, сорванным. — Я сел на первый же рейс после вашего вылета. Не мог сидеть и ждать.       Тэхён кивнул, его пальцы бессознательно сжали край халата. — Я так полагаю, Намджуна ты уже видел? — Видел, — кивнул Сокджин, и его губы искривились в чём-то, что должно было быть улыбкой, но получилось гримасой отвращения. — И его обнажённого помощника тоже. Когда я вошёл, они мило обнимались на кровати.       Взгляд Тэхёна мгновенно вспыхнул. Зрачки расширились, поглотив радужку, а на их дне вспыхнул багровый отблеск. Внутри него что-то закипело — ядовитое, уничтожающее. Впервые в жизни он испытал яростное желание убить собственного брата. — Сиди здесь, — это была не просьба, это был приказ. — Я сейчас вернусь.       Не дав Сокджину возможности возразить, Тэхён вылетел в коридор и с размаху ударил кулаком по двери номера напротив. Грохот разнёсся в ночной тишине.       Через несколько секунд дверь рывком открылась. На пороге стоял Чонгук. Сонный, с взъерошенными волосами, с голым торсом и в одних только спортивных боксёрах.       Тэхён на несколько секунд растерялся. Его взгляд, против воли, скользнул по знакомому рельефу мышц, по шраму на ребре, оставленному старой травмой в горах. Кровь ударила в виски и отхлынула вниз, к животу. Он резко тряхнул головой, отгоняя наваждение. — Ты всегда открываешь дверь в одних только трусах? — выпалил он, пытаясь скрыть смущение за шипом раздражения.       Чонгук медленно выгнул бровь. В его сонных, но насмешливых глазах вспыхнул знакомый огонёк. — А ты бы предпочёл, чтобы я открывал без них? — его низкий, прокуренный сном голос прозвучал как ласка по коже, и Тэхён почувствовал, как по спине бегут мурашки. — Так, иди оденься, — омега отвёл глаза, пытаясь сохранить суровость. — Мы идём к Намджуну.       Чонгук нахмурился, мгновенно становясь серьёзным. Короткий взгляд метнулся куда-то за спину омеги. — Зачем? — Будем драться, — без обиняков заявил Тэхён.       Но в этот момент сзади него раздался спокойный, леденящий баритон: — С кем это ты драться собрался, доктор Ким?       Тэхён испуганно подпрыгнул и резко обернулся. В нескольких шагах от него, прислонившись к стене плечом, стоял Намджун. Взгляд брата был уставшим, подавленным, будто это он поймал мужа на измене. — С тобой, козёл, — зарычал Тэхён, тыкая в него пальцем. — И с этим… твоим «помощником».       Намджун проглотил оскорбление. Заслужил и похуже. Он тяжело вздохнул и посмотрел на Чонгука. — Я так понимаю, Сокджин здесь, — кивнул в сторону номера Тэхёна. — Чон, забери-ка своего мужа, — Намджун сделал шаг вперёд и грубо подтолкнул брата в сторону Чонгука. — А мне надо поговорить со своим.       Прежде чем Тэхён успел возмутиться, сильная рука альфы обхватила его за локоть и с силой втянула в номер. Дверь с громким щелчком захлопнулась, и он услышал, как повернулся ключ в замке. — Выпусти! — Тэхён попытался вырваться. — Ты слышал, что он сказал?! Поговорить он хочет! Надо было разговаривать раньше! Перед тем как трахать помощника! Свинья! — Тэхён, хватит! — Чонгук грубо прижал его к двери, их тела столкнулись так близко, что Тэхён почувствовал жар его кожи. — Ты рвёшься спасать чужой брак, когда мы похоронили свой без единого боя! — Он мой брат! — выкрикнул Тэхён, отчаянно пытаясь вырваться. — А ты… ты просто сбежал! Согласился на развод, даже не попытавшись бороться! — Бороться? — Чонгук издал горький, надломленный звук. — Я пытался. Говорил, пробовал достучаться, предлагал пойти к психологу, взывал к помощи друзей. Но ты сказал «хватит». И тогда я сдался. Подписал эти чёртовы бумаги, потому что иного выхода уже не видел. — его голос сорвался, наполняясь горечью. — А ты? Ты требовал «нормальной жизни», но сам прятался в операционной при первой же возможности, лишь бы не встречаться с нашими проблемами лицом к лицу! Ты говорил, что хочешь детей и барбекю по воскресеньям, но ни разу… слышишь, ни разу не позволил мне быть рядом, когда тебе было по-настоящему больно!       Альфа тяжело вздохнул и разжал хватку на плечах бывшего мужа. — Я бы сжёг все горы, все вершины мира… Если бы ты хоть раз дрался за нас с тем же огнём, с которым сейчас готов разнести всё к чёрту из-за чужого брака. Но для нашего ты нашёл лишь одно слово — «развод».       Тишина ударила по ушам. Тэхён замер, внезапно ослеплённый этой простой истиной. Да, он был готов на всё, чтобы защитить Сокджина, но свой собственный брак счёл недостойным даже малейшей битвы. Тэхён смотрел в глаза бывшего мужа и видел не сдержанного сильного альфу, а израненного мужчину, который до сих пор истекал кровью от расставания.       Воздух в комнате загустел, зарядившись напряжением, которое искало выхода… и оно нашло проводника.       Поцелуй не был нежным. Это было столкновение. Жесткое, отчаянное сталкивание губ, зубов и накопленной боли. Это не была просьба о примирении. Это была битва — яростная, безрассудная попытка через боль и плоть доказать, что они ещё живы. Что та связь, которую они когда-то расторгли на бумаге, до сих пор бьётся в крови и вбита в память клеток.       Одежда полетела на пол. Прикосновения были грубыми, почти жестокими, оставляющими следы на коже. Никаких нежностей, только выплёск накопившегося адреналина, страха и невыносимой тоски.       Чонгук подхватил омегу на руки, пальцы сжимали бёдра с такой силой, что должны были остаться синяки. Каждое движение было криком, каждое прикосновение — попыткой достучаться, заставить чувствовать. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук, губами обжигая кожу на шее Тэхёна. — Больше жизни.       Тэхён впился пальцами в его спину, отвечая с той же яростью. Это было дико, почти по-звериному, но именно так, как надо. Они касаниями говорили правду, которую годами скрывали за молчанием и упрёками.       Чонгук опустил его на простыни. Губы вновь нашли губы Тэхёна в долгом, глубоком поцелуе, в котором смешались вся боль и тоска трёх лет разлуки. Его ладони, грубые и покрытые шрамами от верёвок, плавно скользили по обнажённым бокам омеги, заставляя кожу гореть под каждым прикосновением. — Я так долго ждал, — прошептал Чонгук, перемещая поцелуи по линии челюсти Тэхёна к шее. Чувствовал, как учащённо бьётся пульс под его губами. — Ждал, чтобы снова почувствовать твою кожу.       Он опустился ниже, оставляя влажный, горячий след по грудной клетке, заставляя Тэхёна выгибаться и издавать сдавленные стоны. Когда его губы обхватили бусинки сосков, Тэхён вскрикнул, впиваясь пальцами в волосы альфы, его бёдра непроизвольно дёрнулись.       Язык Чонгука вырисовывал мокрые круги вокруг затвердевших сосков, прежде чем зубы сжали один из них с лёгким прикусом. Тэхён застонал громче, его спина выгнулась от наслаждения. — Ты так же чувствителен, как и раньше, — прошептал Чонгук, перемещаясь между грудями, оставляя их обе влажными и возбуждёнными. Он слегка подул на покрасневшую кожу, вызывая новый взрыв озноба у Тэхёна.       Чонгук медленно опускался ниже, оставляя горячие поцелуи по напряжённому животу. Каждое прикосновение его губ заставляло кожу омеги гореть, мурашки бежали по бокам. Его пальцы, сильные и уверенные, впивались в бёдра омеги, удерживая его на месте, когда дыхание альфы стало горячим веером на самой чувствительной коже внутренней поверхности бёдер.       Тэхён зажмурился, слыша, как собственное дыхание стало частым и прерывистым. Губы Чонгука обхватили его возбуждённый член. Нежный, но настойчивый язык провёл снизу вверх, заставив омегу резко выдохнуть и вцепиться пальцами в волосы альфы. — Медленнее… — попытался прошептать он, но голос сорвался на стон, когда Чонгук взял его глубже, ритмично двигаясь. Одна рука альфы продолжала прижимать его бедро к матрасу, а другая скользнула ниже, чтобы нежно ласкать мошонку, заставляя Тэхёна выгибаться всем телом.       Чонгук не ослаблял ритма, губы плотно обхватывали твёрдый член, а язык вырисовывал мокрые круги по самому чувствительному месту на головке. Второй рукой он продолжал ласкать яйца, то слегка сжимая, то нежно перебирая пальцами.       Тэхён уже не мог сдерживать стоны. Его бёдра непроизвольно двигались в такт движениям альфы, пальцы безнадёжно запутались в тёмных волосах. — Я… я сейчас кончу… — с трудом выдохнул он, чувствуя, как волна удовольствия подступает всё ближе.       Чонгук лишь глубже взял его в рот, и этого оказалось достаточно. Тэхён закричал, его тело затряслось в мощном оргазме. Альфа не отстранился, продолжая ласкать его языком, пока последние спазмы не стихли.       Когда Чонгук поднял голову, его губы блестели. Он медленно поднялся по телу Тэхёна, оставляя лёгкие поцелуи на влажной коже живота и груди. Их взгляды встретились — в глазах альфы горела тёмная, хищная нежность. — Я ещё не закончил, — прошептал он, и его пальцы плавно раздвинули ягодицы омеги.       Смазав анус естественной смазкой, альфа начал медленное, методичное движение. Один палец осторожно проник внутрь, вызывая у Тэхёна тихий прерывистый стон. Чонгук внимательно следил за реакцией, нежно покусывая его нижнюю губу. — Расслабься… — его голос был низким и бархатным. — Я не сделаю тебе больно.       Когда второй палец присоединился к первому, растягивая и подготавливая, Тэхён закинул голову назад. Ощущение было одновременно непривычным и волнующим — пальцы двигались с уверенностью человека, знающего каждую частичку его тела. — Помнишь, как раньше? — прошептал Чонгук, увеличивая амплитуду движений. — Как твоё тело откликалось на мои прикосновения?       Тэхён мог только кивнуть, потеряв дар речи от нахлынувших ощущений. Его тело постепенно открывалось, принимая всё более уверенные движения альфы. Чонгук добавил третий палец, и он резко вдохнул, впиваясь ногтями в его плечи. Растяжка становилась интенсивнее, и боль смешивалась с нарастающим удовольствием. — Я готов… хочу, — прошептал Тэхён, облизывая губы.       Чонгук аккуратно вытащил пальцы и, обхватив ими свой твёрдый член, медленно вошёл в него. Омега зажмурился, чувствуя, как его тело постепенно принимает альфу. Ощущение заполненности было почти невыносимым, но невероятно правильным. — Открой глаза, — мягко приказал Чонгук. — Я хочу видеть тебя.       Тэхён повиновался, и их взгляды встретились. Альфа начал двигаться с медленным, безжалостным ритмом. Каждый толчок был глубоким и выверенным, заставляя Тэхёна ощущать каждый сантиметр своего тела. Его ногти впились в спину альфы, оставляя красные полосы на загорелой коже.       Дыхание участилось, превратившись в прерывистые стоны. Тэхён обвил ногами талию Чонгука, притягивая его глубже. Глаза блестели от слёз, но он не отводил взгляда, впитывая каждую эмоцию на лице альфы.       Чонгук ускорил движения, его бёдра встречались с ягодицами Тэхёна с отлаженным ритмом. Глухие шлепки смешивались с прерывистыми стонами и низкими рыками. Одна рука альфы крепко держала бедро Тэхёна, помогая сохранять нужный ритм, а другая скользнула между их телами, обхватывая возбуждённый член омеги.       Тэхён закинул голову назад, его тело напряглось как струна. Двойная стимуляция сводила его с ума — каждый толчок внутри него совпадал с уверенными движениями руки. Пальцы омеги впились в простыни, судорожно сминая ткань.       Чонгук изменил угол, и омега взвыл, его спина выгнулась дугой. Альфа почувствовал, как тело под ним начало содрогаться в преддверии оргазма. Он перешёл на бесперебойные толчки, каждый раз точно попадая по простате.       Тэхён с громким криком достиг кульминации, его горячая сперма брызнула фонтаном, пачкая оба живота белёсыми полосами. Внутренние спазмы омеги сжали Чонгука как тиски, и тот с хриплым рыком излился в него, заполняя до краёв.       Через несколько секунд альфа аккуратно вышел и, упав на подушки, утащил омегу за собой.       Когда их дыхание немного выровнялось, Тэхён попытался приподняться, чтобы уйти, но рука Чонгука крепко обвила его талию, возвращая обратно. — Не уходи, — голос альфы был хриплым от усталости. — Просто поспи со мной эти последние часы. Пожалуйста.       Тэхён замер, чувствуя, как тёплое дыхание обжигает его кожу. Впервые за три года он не нашёл сил сопротивляться. — Хорошо.       Рука альфы легче сжала его талию, а губы коснулись виска в безмолвной благодарности. В тишине ночи, за несколько часов до восхождения, они нашли временное перемирие в тепле друг друга.

***

      Намджун шагнул в номер, на мгновение оглушённый тишиной после грохота и криков Тэхёна в коридоре. Чонгук разберётся с его братом — эта мысль пронеслась краем сознания, не принося облегчения.       Воздух в комнате был неподвижным и густым. Он вдохнул — и знакомый запах ударил в нёбо, заставив сердце сжаться. Терпкая лаванда Тэхёна звучала на верхних нотах, а под ним, слабый, еле уловимый, — тёплый аромат спелого яблока, который он узнал бы из тысячи. Запах Сокджина.       Из-за приоткрытой двери ванной донёсся тихий, ровный звук воды. А следом — голос. Тот самый, что когда-то шептал ему «доброе утро». Теперь он звучал отстранённо и устало. — Тэхён-и, подай полотенце, пожалуйста.       Намджун взглядом нашёл сложенное на стуле банное полотенце. Взяв его, он подошёл к открытой двери ванны.       Сокджин стоял, вцепившись левой рукой в керамику раковины — покрасневшие пальцы впивались в холодную поверхность, будто только это и удерживало его от падения. Правой он резко, почти яростно, швырял горсти ледяной воды в лицо. Он не умывался — он смывал. Смывал позор, размазанный по его коже, смывал остатки доверия, впитанные с чужим потом. Каждое движение его плеч было отчётливым, почти болезненным усилием — словно под тонкой кожей скрывалась не мышца, а натянутая струна, готовая лопнуть.       Альфа застыл в дверном проёме, глядя на отражение Сокджина в зеркале. Он узнавал каждое движение — тысячу раз видел, как тот так же умывается по утрам. Его рука сама потянулась вперёд, чтобы коснуться его плеча, как делала это раньше. Просто дотронуться. Просто вернуть всё как было.       Инстинкт требовал одного — шагнуть вперёд, обнять, вдохнуть знакомый запах и забыть всё, как кошмарный сон.       Но тут же, холодной волной, накатило воспоминание. Не о Джиу. Нет. О себе. О том, как он часами сидел в машине у дома, боясь зайти внутрь, в этот идеальный мир, где у каждого предмета было своё место, а у каждого чувства — своя запретная полка. Где его буйная, хаотичная натура чувствовала себя словно в клетке.       Почувствовав чужое присутствие, Сокджин резко выпрямился, и их взгляды встретились в отражении зеркала. — Вот, — глухо произнёс Намджун, протягивая полотенце. — Тэхён вышел.       Сокджин медленно развернулся. Его глаза были красными и припухшими, но взгляд — ясным и не по-детски усталым. Он молча взял полотенце, промокнул лицо и, не торопясь, развесил его на крючке. Потом подошёл к Намджуну, стоявшему в дверном проёме. — Джин, мы можем поговорить?       Сокджин тихо, почти беззвучно хмыкнул. В его глазах мелькнула тень горькой иронии. — Не сегодня, Намджун, я устал, — коротко бросил он, глядя куда-то в пространство за плечом альфы. — Дай мне пройти, пожалуйста.       Намджун даже не шелохнулся, его массивная фигура всё так же заполняла дверной проём. — Я не уйду, пока мы не поговорим, — его голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Хотя бы выслушай меня.       Сокджин медленно перевёл на него взгляд, и в его глазах не было ни обиды, ни гнева… только пустота. — Разговор предполагает, что есть что обсуждать, — произнёс он ровно. — Между нами остались только технические детали. Раздел имущества. График встреч с детьми. Всё остальное ты уже решил без меня.       Он сделал шаг вперёд, и Намджун невольно отступил, пропуская его в комнату. — Всё, что нужно было сказать, ты сказал своими поступками, — омега подошёл к окну и посмотрел на далёкие горы. — Сейчас нам не о чём говорить, мы просто должны вернуться домой живыми. Ради наших детей. А всё остальное… — он тяжело вздохнул, — …уже не имеет значения.       Намджун стоял, ощущая, как почва уходит из-под ног. Воздух в комнате стал густым, давя на грудь. Он видел, как Сокджин поворачивается к нему спиной, и это молчаливое отторжение ранило больнее любого крика. — Нет! — слово вырвалось хриплым, надломленным рыком. — Не имеет значения? А что имело, Джин? Наш идеальный дом? Твой безупречный распорядок? Эти дурацкие чашки, которые должны были стоять строго параллельно краю стола?!       Он сделал шаг вперёд, его голос сорвался на шёпот, полный ядовитой горечи: — Я пытался дышать в твоём вылизанном до стерильности мире! Но ты… Ты давно уже не видел меня. Ты видел мужа, отца, добытчика — идеальную картинку для семейного альбома. А я… я просто хотел снова услышать, как ты смеёшься, когда у тебя на щеке остаётся след от муки. Услышать хоть одно «чёрт возьми» вместо этого вечного «всё в порядке».       Сокджин медленно повернулся. В его глазах не было ни капли понимания — лишь ледяная, отполированная до блеска боль. — И ты решил, что лучший способ вернуть этот смех — это переспать со своим секретарём? — его голос был тихим и острым, как тонкий лёд. — Ты разрушил наш мир не потому, что искал смех, Намджун. Ты разрушил его потому, что оказался слишком слаб, чтобы починить то, что дало трещину. Ты не хотел чинить. Ты хотел сбежать.       Джин посмотрел на Намджуна с усталым, окончательным пониманием. — Ты говоришь, что я строил идеальный мир. А что делал ты? Ты наблюдал со стороны, копил обиды, а когда стены окончательно рухнули — ты просто перешагнул через обломки к тому, кто не требовал от тебя ничего, кроме лёгкости. Поздравляю. Ты получил свою лёгкость. А я остаюсь с нашими детьми и осколками нашего «неидеального» прошлого. Теперь это только мои осколки.       Намджун застыл, пронзённый этой тихой речью. Он искал в их браке страсть, а Сокджин искал надёжность. Они говорили на разных языках, думая, что говорят об одном. И теперь не осталось ничего, кроме взаимных претензий, похороненных под обвалом доверия. — Уходи, Намджун, — омега поднял руку, указывая на дверь. — Я устал и хочу отдохнуть перед вылетом. — Хорошо, — это единственное слово, которое он смог выжать из себя. Оно прозвучало тихо и сломленно. — Я…       Недоговорив, он развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор: они оба проиграли, просто потеряли разное.

***

      Дверь в номер Джиу была заперта. Намджун постучал по ней костяшками пальцев — три отрывистых, властных удара, не терпящих возражений. Он не ждал приглашения; его присутствие здесь было приговором, а не визитом.       Из-за двери донёсся тихий щелчок замка. Дверь отворилась ровно настолько, чтобы в проёме возникла тень Джиу. Он не выглядел удивлённым. Казалось, он весь этот час сидел в темноте, прислушиваясь к шагам в коридоре, зная, что рано или поздно они остановятся у его порога.       Намджун настойчиво шагнул внутрь, заставив Джиу отступить. Воздух в номере был густым и сладким — всё тем же нарочито-безупречным ароматом сливочного ликёра, который когда-то казался ему бальзамом, а теперь резал ноздри, напоминая о яде, который он сам же добровольно пил все эти месяцы.       Джиу присел на краешек кровати, покорно сложив руки на коленях. Он неотрывно следил за мечущимся по номеру альфой. — Ну говори же, Намджун, — голос Джиу был ровным, но безжизненным, будто кто-то выключил в нём все эмоции. — Что пришёл сюда, чтобы отправить меня обратно. Как ненужную вещь. Как ошибку.       Намджун остановился посреди комнаты, сжав челюсти. Эти слова, произнесённые так спокойно, обезоружили его сильнее любой истерики. Давление в висках нарастало, смешиваясь с горечью стыда. — Ты должен уехать, — это прозвучало тише, чем альфа планировал. Голос сорвался, выдав его собственную неуверенность. — Следующим рейсом. Так… будет лучше. — Лучше для кого, Намджун? — Джиу не двигался. — Для тебя? Чтобы стало легче дышать? Или для него, чтобы он перестал видеть живое доказательство твоей слабости? — Джиу!       Резкий шаг вперёд, и его руки взметнулись, готовые схватить омегу за плечи, но застыли в сантиметре от кожи, сжатые в бессильные кулаки. Он не позволил себе прикоснуться. — Ты вообще понимаешь, где мы? — его голос был низким и густым, как горный туман. — Здесь не до выяснения отношений. Впереди гора, которая ломает тех, кто отвлекается. А наша команда… и так висит на волоске. Одного неверного шага хватит, чтобы всё рухнуло. И твоё присутствие — и есть этот шаг, — он тяжело вздохнул, растирая лицо влажными ладонями. — Это моя вина, не надо было брать тебя собой. Уезжай, Джиу, тебе здесь не место. — Моё место там, где ты! — сорвался Джиу. В его глазах, таких пустых секунду назад, вспыхнул огонь болезненной, одержимой веры. — Даже если это место — в аду, который мы создали вместе. Ты думаешь, я не знал, на что иду? Я знал, что стану для них чудовищем, разлучником. Но я не мог остаться там, зная, что ты здесь.       Намджун смотрел на омегу и видел в его глазах не расчёт, а ту самую слепую преданность, которую сам же и взрастил. — Я не заслуживаю твоей преданности, — прошептал он, отводя взгляд. — А ты не заслуживаешь моей грязи. — Но ты принял её, когда было трудно, — уже тише парировал Джиу. — Ты принимал моё утешение, мою поддержку. Ты использовал меня как глоток воздуха, а теперь, когда начался настоящий шторм, хочешь, чтобы я просто исчез?       Омега медленно поднялся, его движения были осторожными, как у раненого зверя. — Я не уеду. Но я сдержу слово. Я буду тенью. Тылом, — он говорил быстро, с отчаянной убеждённостью. — Я останусь в базовом лагере. Буду делать то, что умею — говорить с нужными людьми, решать проблемы. Буду твоей страховкой на земле. Но я не уеду. Потому что если с тобой что-то случится там… а меня не будет здесь, чтобы сделать всё возможное… я никогда себе этого не прощу.       Джиу посмотрел на него с такой бездонной, саморазрушительной любовью, что у Намджуна ком поперёк горла встал. Это была не просьба. Это была клятва.       Намджун опустил голову. Он пришёл изгнать своё искушение, свою слабость, а вместо этого получил обет верности, который был страшнее любого обвинения. Сделать правильный, сильный поступок и настоять на отъезде требовало моральных сил, которых у него не осталось. А здесь… здесь ему предлагали продолжить быть слабым, но при этом чувствовать, что его слабость кому-то нужна.       Он не сказал ни слова. Молчание было его ответом — трусливым, позорным, но единственно возможным для него в этот момент. Он развернулся и вышел, не в силах вынести этот взгляд.       А за его спиной Джиу медленно опустился на колени, уткнувшись лбом в край кровати. Его плечи затряслись в беззвучных, удушающих рыданиях. Он выиграл эту битву. Он остался. Но цена этой победы была такой горькой, что вкус собственной одержимости вызывал у него рвотный позыв. Он добился своего — права быть тенью человека, который, возможно, никогда не полюбит его по-настоящему. И в этой мучительной, добровольной кабале он нашёл своё извращённое, болезненное счастье.

***

      Ровно в пять утра семеро человек стояли перед вертолётом. Утро было ледяным, воздух — разреженным, и от этой пустоты в ушах стоял звон. Ещё мгновение — и тишину разорвёт грохот мотора.       Винт начал медленно вращаться, поднимая с земли не просто снежную пыль, а целую бурю из острых ледяных иголок. Они впивались в кожу, словно сама гора давала им понять — пощады здесь не будет.       Чонгук и Юнги внимательно проверяли крепление груза. Их движения были точными, почти машинальными — ритуал, отточенный годами. Но если присмотреться, можно было заметить, как Чонгук на долю секунды задерживал взгляд на Тэхёне, а Юнги стоял так, чтобы всегда видеть Чимина периферией зрения. Чем ближе К2, тем тотальней контроль.       Тэхён, Чимин и Сокджин сбились в кучку, инстинктивно ища друг у друга тепла. — Кажется, сегодня ещё холоднее, — пробормотал Тэхён, растирая перчатками замёрзшие пальцы.       Его взгляд, сканируя команду, зацепился за Намджуна. Тот, наклоняясь за рюкзаком, вдруг застыл, его лицо исказилось от резкой боли, а ладонь потянулась к пояснице именно к тому месту, где при старой травме позвоночника зажат нерв.       Намджун повернул голову, и их взгляды пересеклись. Он тут же выпрямился и едва заметно кивнул младшему, будто говоря: «Не волнуйся. Я справлюсь». Тэхён почувствовал, как знакомый медицинский холодок пробежал по спине — тот самый, что предвещал плохие новости в операционной. Рука сама потянулась к груди, будто пытаясь нащупать пульс не у себя, а у брата, через десяток метров расстояния. — Тэ, всё в порядке? — Чимин коснулся его плеча. — Ты побледнел.       Тэхён заставил свои мышцы расслабиться и, растянув на лице подобие улыбки, повернулся к другу. — Высота берёт своё, — выдавил он, и это была не совсем ложь. Его тошнило от осознания, что самый большой риск для Намджуна — не гора, а его собственная упрямая воля. — Пройдёт. Не отвлекайся.       Сокджин молчал. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону заснеженных пиков. Его обычно спокойное лицо было маской, под которой бушевали демоны прошлой ночи. Он был здесь физически, но мыслями — в разбитом мире своего брака.       Джиу, одетый в дорогую, но бесполезную здесь куртку, стоял поодаль. Он чувствовал на себе тяжесть редких взглядов — осуждающих, изучающих, презрительных. Его пальцы нервно теребили молнию на рюкзаке.       Пилот, коренастый мужчина в потрёпанной куртке, резко махнул рукой: — Погрузка!       Намджун, взвалив последний рюкзак, развернулся и инстинктивно протянул руку Сокджину — старый жест, привычка многих лет, сработавшая на автопилоте. Помочь ему подняться. — Я сам, — Джин даже не взглянул на него. Вцепившись в холодный поручень, он рывком, используя лишь силу собственных мышц, забрался в кабину и демонстративно прошёл к заднему ряду.       Намджун застыл на секунду, его рука беспомощно опустилась. Он глубоко вдохнул, стараясь успокоить внутреннего зверя, который с разбегу бьётся о клетку, обвиняя его в потере своего омеги. — Намджун… — тихий голос раздался откуда-то снизу, вырывая его из оцепенения. — Помоги мне, пожалуйста.       Джиу нерешительно топтался около вертолёта, с трудом управляясь с неуклюжим рюкзаком. Молча, без единого слова, Намджун протянул руку и одним рывком помог омеге забраться внутрь. Жест был не нежным, а чисто механическим, но альфа не оставил бы его одного бороться с высотой и тяжёлой дверью.       Вертолёт рванул с места, и мир за иллюминаторами поплыл вниз. Они летели молча. Грохот мотора и вибрация заполнили пространство, сделав ненужными любые слова. Лишь изредка Юнги и Чонгук, сидевшие рядом с пилотом, обменивались короткими, выверенными фразами, сверяясь с картой и маршрутом.       За стеклом разворачивалась панорама ледяного ада. Изумрудные реки, петляющие в глубоких ущельях, сменялись гигантскими ледниками, испещрёнными трещинами, похожими на шрамы. Белоснежные склоны упирались в серое небо. С каждым километром воздух за бортом становился всё разреженнее, а пейзаж — всё суровее и безжизненнее.       Через полчаса пилот указал рукой вперёд. Внизу, на морене, у подножия исполинской тёмной пирамиды К2, виднелись яркие пятна палаток. Базовый лагерь.       Вертолёт с грохотом приземлился, поднимая вихрь ледяной крупы. Из кабины первым выпрыгнул Чонгук, его взгляд сразу оценил обстановку. К ним уже шла группа людей во главе с мужчиной в ярко-красной ветровке.       Несмотря на пронизывающий ветер, он шёл без суеты, его высокая, подтянутая фигура дышала спокойной силой. Чуть раскосые глаза выдавали восточноазиатское происхождение. Кожа на лице была грубой, испещрённой мелкими морщинами — свидетельство множества сезонов, проведённых на высоте. Острую скулу рассекал короткий, ясно очерченный шрам длиной в пару сантиметров. Он не портил его внешность, а наоборот придавал ей лёгкую, опасную загадочность, словно горы оставили на нём свою личную подпись. — Добро пожаловать в ад, — его голос был низким и хриплым. Он обвёл взглядом всех семерых. — Я Самуэль Макото, начальник этой спасательной операции, но зовите меня просто Сэм.       Сэм обменялся рукопожатиями с альфами, за секунду считывая каждого из них: «Чонгук: взгляд на равных — лидер. Намджун: сильная хватка — вспыльчивый. Юнги: холодная кожа — непредсказуемый». — Моя команда ждёт в Лагере 1 на высоте шесть тысяч, — спасатель говорил спокойно, по-деловому, указывая рукой на мрачный склон, уходящий в облака. — Погодное окно узкое. Шторм накроет нас через сорок восемь часов, может, меньше. Ваши друзья в Лагере 3, это выше семи тысяч. Связь оборвалась четыре дня назад, но вчера мы получили слабый сигнал.       Боковым зрением он заметил что-то инородное. Повернувшись, он наткнулся на большие глаза Джиу, чья городская одежда резко контрастировала с окружением. — Он остаётся в базовом лагере, — раздался низкий голос Намджуна, предвещая назревающий вопрос. — Понял, — кивнул Сэм, его взгляд скользнул по Джиу, оценивая и откладывая в сторону как не относящееся к делу. Затем он перевёл внимание на остальных омег. — Тэхён, — Чонгук указал взглядом на бывшего мужа. — Врач. Травматолог.       Сэм коротко кивнул. Ценный кадр. Но глаза доктора были полны не только профессиональной концентрации — в них читалась личная одержимость. Опасная смесь. — Чимин, — представил Юнги, не двигаясь с места. Его властный тон не требовал пояснений — это его омега.       Самуэль встретился с ним взглядом. Опытный. Чувствовалась скрытая сила в теле, но глаза выдавали внутреннюю дрожь, которую Чимин старательно подавлял. Рядом с непредсказуемым Юнги это могло быть как силой, так и слабостью.       И, наконец, его взгляд упал на Сокджина. В отличие от других, чьё напряжение было написано на лице, этот омега был странно спокоен. Слишком спокоен. И в этом ледяном самообладании Сэм, видевший на своём веку десятки сломленных людей, узнал ту самую опасную грань, за которой человек перестаёт беречь себя. — Ладно, — спасатель развернулся к группе, разрывая момент. — Акклиматизацию придётся проскакать галопом. Это опасно для всех, — он сделал небольшую паузу, и его взгляд снова, на долю секунды, вернулся к Сокджину, — Особенно для тех, чьи силы уже подточены. Не пренебрегайте мелочами. Вода. Энергетические гели. Первые признаки горняшки — сразу говорите.       Слова Сэма доносились до Намджуна как глухой, отдалённый гул. Весь его мир сузился до спины Сокджина и до взгляда этого проклятого спасателя. Он видел, как тёмные глаза Сэма, холодные и оценивающие, снова и снова, будто против воли, возвращались к его мужу. Всего на мгновение. Всего на долю секунды. Но Намджуну хватило и этого.       Внутри него поднималась знакомая, чёрная волна. Все, кто его знал, были в курсе — Ким Намджун не просто ревнив. Он — собственник до мозга костей, и его ревность могла достигать патологических, абсурдных масштабов. Прямо сейчас каждый его инстинкт кричал, требовал одного — шагнуть вперёд, грубо схватить Сокджина за запястье и оттащить за свою спину. Спрятать. Пометить. Чтобы этот чужой альфа и все остальные поняли раз и навсегда: этот человек — его. Его муж. Его омега. Его собственность, которую он сам же и растоптал.       Челюсти Намджуна сомкнулись так, что заболели виски. Он с силой вжал ногти в ладони, чувствуя, как острые когти его внутреннего зверя царапают изнутри, рвутся наружу. Но он сжал пальцы ног до хруста, заставляя себя оставаться на месте. Единственное, что он мог позволить себе сейчас — это этот немой, пожирающий взгляд, впивающийся в спину спасателя.       Сэм, казалось, не заметил тяжёлого взгляда Намджуна. Он кивнул группе и развернулся, чтобы вести их к лагерю. — Следуйте за мной, покажу, где можно разместиться. Экономьте силы, дорога до Лагеря 1 займёт всё ваше внимание.       Он повёл их к группе палаток, встроенных в каменистый склон для защиты от ветра. Воздух был тонким и колючим, каждый вдох обжигал лёгкие. Где-то там, высоко над их головами, за свинцовыми тучами, скрывалась вершина К2. И на её склонах, в ледяном плену на высоте более семи тысяч метров, медленно угасали Хосок и его команда. Каждый шаг вперёд отсюда был шагом против времени, тикающего с неумолимой скоростью в разреженном воздухе смертельной высоты.

***

                                          День третий.              Высота 7200 метров. Лагерь 3.       Ночь была долгой и мучительной. Хосок, всегда такой сдержанный, не мог подавить сдавленные стоны. Каждый его вдох был похож на удар ножом, отзываясь эхом в ледяной тишине палатки. Субин не сомкнул глаз. Он сидел, сжавшись в комок у ног альфы, и, слушая это хриплое, прерывистое дыхание, чувствуя, как с каждым стоном в его собственной груди что-то разрывается на части. Он ловил каждый звук, будто мог силой воли вдохнуть в Хосока жизнь, и в то же время безумно боялся услышать тишину.       На рассвете, когда ветер на мгновение стих, Карл резко повернулся к остальным. Его лицо было серым от усталости и мороза, но взгляд, устремлённый на каждого по очереди, — твёрдым, как лёд склона. — Всё. Хватит, — голос прозвучал хрипло, но не допуская возражений. — Мы не сможем его спустить. Тащить беспомощного человека по этому рельефу — верная смерть для всех. А оставаться здесь, ждать чуда, значит подписать смертный приговор каждому из нас. — Он устало провёл рукой в толстой перчатке по обмороженным, потрескавшимся щекам. — Решение принято. Я беру на себя всю ответственность. Мы спускаемся вниз. Без Хосока.       В палатке повисла шоковая, оглушительная тишина, которую нарушил только очередной, особенно болезненный и прерывистый вздох Хосока. — Нет.       Тихий, но чёткий голос Субина разрезал тяжёлое молчание. Его пальцы бессознательно сжимали край спальника. — Я остаюсь, — повторил он, поднимая взгляд на Карла. В его глазах не было истерики — лишь странное, леденящее спокойствие, граничащее с отчаянием.       Карл с силой ударил ладонью по своему бедру, отчего в тесном пространстве гулко хлопнуло. — Субин, опомнись! Это не героизм, это самоубийство! Ты не спасёшь его, а просто подпишешь себе смертный приговор! У него сломаны рёбра, возможно, повреждено лёгкое! Каждый час здесь крадёт у него шансы! А ты... ты просто умрёшь рядом с ним, когда кончатся еда и газ! — Откуда ты знаешь, что они сломаны?! Может, это просто трещина! Не хорони его живого! — внезапно взорвался Субин, в его голосе звенела сталь. Он вскочил на ноги, заслоняя собой лежащего Хосока. — Вы уходите и бросаете его здесь умирать в одиночестве! Как трусы! — Мы идём за помощью! Чтобы кто-то вообще выжил! — закричал в ответ Карл, лицо исказилось от ярости и бессилия. — Мы спустимся и отправим за ним спасателей... — ВЕРТОЛЁТ! — перебил его Субин, отчаянно тыча пальцем в брезентовую стенку палатки, за которой выл ветер, словно насмехаясь над их жалкими спорами. — Единственный его шанс — это вертолёт! Идите и сделайте так, чтобы его прислали! Добейтесь! Сядьте сами за эту чёртову вертушку! Но спасите его! А я останусь и буду следить, чтобы он дождался! Чтобы у него был хоть один шанс! Понял?!       Его грудь вздымалась, а в глазах, полных слёз ярости и отчаяния, горел огонь фанатичной решимости. Он больше не просил. Он требовал. Это была агония, приказ.       Карл несколько секунд молча смотрел на него, его взгляд скользнул по бледному, безжизненному лицу Хосока, по искажённому гримасой боли даже в беспамятстве. Потом он резко, почти отчаянно, кивнул. — Хорошо, — это слово прозвучало как приговор. — Будь по-твоему. Но помни — каждый день, который ты здесь пробудешь, будет отнимать у тебя шанс на выживание. У вас еды на трое суток, если растянуть. Газ — две баллонки. Вертолёт... — он горько, беззвучно усмехнулся, — ...если его вообще пошлют в эту погоду, может прийти через день, а может через неделю. Или никогда.       Он развернулся и начал отдавать приказы остальным, уже не глядя на омегу: — Оставляем им вторую палатку, все горелки, три четверти еды и аптечку. Бери только самое необходимое. Выходим через десять минут.       Субин молча наблюдал, как они спешно перекладывают снаряжение. Его руки дрожали, но внутри всё было спокойно. Решение было принято.       Когда группа ушла, в палатке воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь свистом ветра и хриплым дыханием Хосока. Субин остался наедине с этим звуком — звуком медленного угасания. Его руки дрожали так, что он едва мог набрать лекарство в шприц. Он не медик — лишь проходил базовые курсы, тайно надеясь когда-нибудь спасти этого человека, но представляя это совсем в других обстоятельствах.       Игла вошла в мышцу. Хосок слабо вздрогнул, даже без сознания чувствуя боль. Субин замер, сжимая пустой шприц, и вдруг его вырвало — судорожно, беззвучно, от нервного перенапряжения и страха. Он сгрёб снег, засыпал рвоту, вытер лицо — и снова сел у изголовья, превратившись в тень, в молчаливого стража.       Через несколько часов жар начал спадать. Хосок пришёл в себя, его веки медленно приоткрылись. — Ты... — голос альфы еле слышным шёпотом. Он попытался повернуть голову. — Где… мы? Где... группа?       Субин не сразу смог выговорить. Он сглотнул ком в горле. — Они ушли. За помощью. Я остался с тобой.       Секунда тишины, а затем из груди Хосока вырвался не рык, а нечто худшее — горький, надтреснутый звук, полный ярости и отчаяния. — Дурак!.. Безмозглый... мальчишка... — он попытался приподняться, но боль вернула его обратно. — Ты... подписал... нам обоим... смертный приговор!       Слёзы, которые Субин сдерживал всё это время, хлынули потоком. Они текли по его грязному лицу, оставляя белые полосы, капали на спальник. Он не всхлипывал — его просто трясло, как в лихорадке, а из глаз беззвучно лилось самое горькое отчаяние. Он сидел, сгорбившись, маленький и беспомощный в огромном ледяном мире, и его плечи судорожно вздрагивали.       Вдруг сильная, обжигающе горячая ладонь альфы накрыла его ледяную руку, сжимая её с немыслимой для раненого силой. — Ладно... — прохрипел Хосок, в голосе вдруг не осталось ничего, кроме бесконечной, всепоглощающей усталости. — Всё... Всё, хватит. Иди... сюда.       Субин, всё ещё плача, с трудом поднял на него глаза. — Ложись, — это прозвучало уже не как приказ, а как просьба. — Мы... будем делить... тепло.       Субин медленно, почти неуверенно, прилёг рядом, стараясь не задеть травмированный бок. Он чувствовал исходящий от альфы лихорадочный жар, слышал его неровное, хриплое дыхание у своего виска. Рука Хосока тяжело легла ему на спину, слабо притягивая ближе. — Глупый, — снова прошептал Хосок, и теперь в этом слове слышалась не ярость, а что-то неуловимо мягкое, почти нежное.       Субин закрыл глаза, прижимаясь лбом к его плечу. Он вдыхал знакомый запах — кедра и ели. В этом ледяном аду, на краю смерти, Субин наконец оказался в любимых объятиях. Так близко, как всегда безумно, тайно мечтал. И горьчайшей иронией было то, что эта мечта сбылась ценою их возможной гибели. Омега прижался ещё ближе, как будто мог впитать его тепло и жизнь в себя, и прошептал в мокрую от слёз ткань куртки: — Я никуда не уйду.