Alice: Wonderland Distortion.

Иногда жизнь не рушится — она просто постепенно угасает. Без звука, без крика, без причины. Ты просто просыпаешься однажды и понимаешь, что больше не можешь. Не потому что тебе больно, а потому что всё уже равно. Тэкджу всегда считал, что взрослые знают, как жить. Что, когда вырастаешь, всё становится понятнее. Чем старше он становился, тем больше понимал — взрослость не про смысл, а про ответственность. Он просыпался по утрам и видел одну и ту же сцену: мать в халате, отец с пустыми глазами, сёстры, тянущие его за руку, крики, запах еды, который не вызывает голода. Дома — шум. В лицее — другой шум, только обёрнутый в золото. Там учили быть успешным, собранным, послушным. Учили носить маску, улыбаться и глотать злость. Учили мечтать не о себе, а о чьих-то планах. Иногда ему хотелось просто лечь на пол и не вставать. Не из лени, а из усталости. Он видел, как отец швырял тарелку в стену. Как мать сидела у окна, и руки её дрожали от таблеток. Он видел, как младшие плакали, слышал как мать говорит о суициде и о ее просьбе присмотреть за детьми, если ее не станет. И однажды понял — он тоже стал частью этой картины. Той, в которой нет света. Иногда он представлял, что уйдёт. Что когда ему исполнится восемнадцать, он съедет, начнёт зарабатывать, купит себе квартиру с большими окнами, научится варить кофе и вставать без тяжести. Он мечтал. Думал, что взрослость — это свобода. В жизни Тэкджу происходили множество событий и проблем. Он был старший в многодетной семье и почти всегда должен был смотреть за ними, при этом успевать учиться в самой элитной школе их страны, в которой его буллят. Он уже устал постоянно получать побои от отца за защиту матери и родных младше него. Устал получать побои в школе. Устал от триггера на звонки от незнакомых, устал быть другим. Он даже не помнил, кем он был прежде. Какая личность настоящая, какой он человек: плохой или хороший? Ответ был прост: я не помню или я не знаю. Тэкджу постоянно утопал в своих облаках, молчал, почти не улыбался. Он постоянно думал о взрослой жизни. Я буду жить отдельно, когда буду совершеннолетним. Буду иметь сверстников умеющие отвечать за свои слова и действия. Миру не нужны безответственные люди, которые разбухивают все деньги на алкоголь, сигареты или наркотики, имея при этом многодетную семью. — Да, хоть и отец Тэкджу не был наркоманом, но не мог перестать курить или пить, что очень его бесило. С детства он хотел стать тем, кто бы мог запретить все это. *** Имея множество травм и проблем, Тэкджу устал. Наконец-то он смог накричать на отца и оттолкнуть его к черту, хоть и после получил от него знатно. Кровь в венах бурлила, ноги бежали, унося его подальше. На щеке был огромный синяк, губа разбита, а под носом засохла кровь. Он решился. «Это будет мой конец. Вот когда я умру, я всем стану нужным». Когда он стоял на крыше, ветер бил в лицо, но не приносил холода. Всё казалось слишком тихим, будто сам мир задержал дыхание, глядя, что он сделает. Тэкджу посмотрел вниз. Дома, люди, машины — всё как муравейник, суетливое, бессмысленное. Он вдруг понял, что не боится. Смерть не пугала его. Пугала жизнь и тяжесть в ней. Если я спрыгну, возможно обрету покой и родители наконец осознают, кого они потеряли. Я устал подчиняться. Он закрыл глаза. И шагнул. Вдруг под ногами асфальт исчез. Падение было долгим. Не физическим — мысленным. Мир рассыпался. Кожа побледнела, воздух стал щипать ноздри, время растянулось в тонкую нить. Город исчез, как смытая краска. Вместо него — нечто. Пространство, где не было верха и низа, света и тени. Только холодное, почти стеклянное ничто, и тысячи голосов, звучащих где-то внутри головы. — Тэкджу, — прошептали они. Он попытался ответить, но язык отказался слушаться. Имя растворилось, как дым. Потом — резкий свет. Он ударил в глаза и Тэкджу моргнул, не веря, что живой сейчас лежит, а может уже и неживой. Под телом — мягкая трава. Небо — бездонно синее, с облаками, слишком правильными, будто нарисованными. Воздух пах чем-то сладким, липким, как иллюзия счастья. Он осмотрелся. Всё вокруг выглядело неправдоподобно чистым, будто кто-то стер из мира грязь и боль. — Опять потерялся, Элис? — услышал вдруг он. Голос был странный. Мягкий, но с колкостью в каждом звуке. Он поднял голову. На ветке дерева, свесив ногу, лежал парень. Человек — и не человек. У него были кошачьи уши, странная улыбка и взгляд, в котором жило слишком много понимания. Улыбка — не добрая, не злая, просто всёзнающая. Парень несмотря на то, что имел некоторые дефекты, был очень красивым. — Я не Элис, — глухо произнёс Тэкджу. — Правда? — протянул тот, приподнимая бровь. — А кто же тогда? Он хотел ответить. Имя вспыхнуло в мыслях — Тэкджу. Но когда он попытался произнести его, губы будто приросли к небу. Воздух вышел, но звука не было. Слова застряли. — Моё имя… Элис, — сорвалось наконец. Кот улыбнулся шире. — Вот и славно, а ты не признавал. Он плавно спрыгнул с ветки, приземлившись мягко, почти неслышно. Шёл медленно, лениво, будто каждое движение было танцем. Его глаза блестели, как ртуть. — А меня можешь звать как хочешь. Здесь имена не имеют значения, — сказал он, наклоняя голову. Тэкджу замер. Он слегка подумал, но первое, что пришло в голову было: — Женя, — тихо произнёс он. Кот усмехнулся, блеснув острыми клыками. — Женя… — повторил он, смакуя слово. — Просто, удобно и звучит, как обещание, которое никто не собирается выполнять. Он улыбнулся, мурлыкнув почти неслышно. Хвост мелькнул и исчез за спиной. — Пойдём, Элис, — сказал он. — У нас впереди целая страна чудес. Тэкджу сделал шаг вперёд. Небо пошатнулось, трава под ногами дрогнула, и ему показалось, что всё вокруг — лишь декорации. Слишком красивый сон, чтобы быть реальностью. Слишком реальный, чтобы быть сном.