Смрад (люблю тебя больше жизни)

Отвратительно. Его ужасно тошнило, настолько, что хотелось уже выблевать все свои органы, чтобы наконец-то ощутить хоть какое-то опустошение, спокойствие, хотя бы что-то. Но нет, его выворачивало от вида, запаха, от всего, что кажется существовало на этом свете. Лучший летний перерыв.

***

В их квартире Джорджу почти всегда было хорошо. Эта квартира не была спроектирована современными дизайнерами, она была куплена у пожилого мужчины, что после потери супруга решил уехать к семье в Норвегию. Эта квартира была полна уюта, теплых оттенков и неуловимой семейной атмосферы, пронизывающей всё её естество. Эта квартира была их уже как два года. Иногда при крупных ссорах, когда они то расставались, то сходились, она была его приютом. В неё он возвращался, когда было особенно одиноко и тоскливо: он сидел на любимой софе, читая книги с заметками на полях из библиотеки прошлых хозяев, думая обо всем и ни о чем одновременно, окутанный запахом своего альфы. Альфы, что часто доводил его до белого каления, истерик и изнеможения, но того самого альфы, которого он каким-то образом полюбил после своего появления в формуле-1. Нет, не Алекса, с которым он был всю жизнь, которому он мог доверить все и даже больше, не Льюиса, которого он чуть ли не боготворил (несмотря на его уже даже прямые предложения), не Дэна, который кажется изводил любого симпатичного человека в не зависимости от пола, не Оскара, что в последнее время может смотреть на него с ... да, никого другого. Он полюбил именно несносного альфу, который изводил его годами за слезы, эмоции, нескладность, за все... Было тяжело вступить в отношения, было тяжело в самих отношениях, но сейчас, когда они пережили столько дерьма, осознали в полной мере, что они любят друг друга и ценят присутствие друг друга, то что? Происходит это...

***

В тишине их спальни в уютном теплом свете прикроватных ламп всё было хорошо. Джордж уже почти уснул, убаюканный запахом свежести и хвойного леса, теплыми объятиями и прекрасным вечером, что они провели вместе, пока не раздался негромкий, хриплый голос Макса с нотками тревоги и ожидания. — Джордж, может мы все же поговорим? Джордж едва уловимо вздрогнул, в моменте ощутив, как дыхание на шее из теплого и приятного стало угрожающим и холодящим, и как уютно обнимающая его рука резко превратилась в тиски. Казалось дышать также становилось тяжелее. Запах Макса почти не изменился, он прекрасно умел себя контролировать, но слегка едкий запах аммиака все же просочился. Что опять? Макс вновь хочет поговорить? Обвинять его в изменах? Джордж ещё не до конца отошел от прошлой крупной ссоры, как Макс вновь хочет поднять эту тему? Он ведь уже столько слез пролил из-за этого, высказав насколько оскорбительными являются такие обвинения. Нет, нет, нет... — Я не обвиняю тебя, Джордж. Просто прошу, скажи мне правду, — голос был тихим, но каждое слово Макса казалось въедалось в подкорку мозга, он будто читал его мысли, и начал ровно с того, о чем Джордж размышлял, и почему-то в моменте он сам оцепенел. Вновь. Возможно не только ему было больно от таких обвинений, но и самому Максу было больно и неприятно, что выдавало такую реакцию по его нехарактерной неуверенности, легкой дрожи и отсутствию контакта глазами. Но... Почему тогда он из раза в раз пытается вскрыть едкий гнойник, которым делает больно им обоим? — Я устал, Джордж, прошу просто скажи, кто. Джордж с глухо бьющимся сердцем слушал слова близкого человека, и ощущал лишь пустоту и приближающуюся тошноту. Было так мерзко, мерзко от себя, от него, от ситуации. — Никто. Сколько я должен слушать это, Макс? Это отвратительно. — Так не пахнет «никто». Джордж продолжал лежать на правом боку, почти свернутый в калачик, сжимая накрахмаленное одеяло с запахом любимой лавандой. Обнимающая его рука Макса ощущалась инородно, чересчур грузно и отнюдь не приятно, как обычно. — Ты снова делаешь из меня обвиняемого. — Я просто хочу знать, с кем ты (вздох)... Словно заведенный он продолжал гнуть свою линию, пока Джордж ощущал подступающие слезы бессилия и безнадежности. Он уже не знал, что делать и говорить, ведь это далеко не их первый разговор об этом. Макс слышал, но не слушал его, и от этого становилось в стократ обиднее. — Ты хочешь знать то чего никогда нет, и не было, и вместо «мне больно» ты выбираешь «ты меня предал». — Ты увиливаешь. — … — По правилам надо говорить честно — вот твои слова, верно? Мы ведь договоривались, да? Да, Джордж? Голос у Макса низкий, он уже понемногу срывается. Рука на талии тяжелеет, или сам Джордж уже давно накрутил себя, но даже воздух по ощущениям густеет и холодит кожу, или это проявление ауры Макса? Джордж уже ничего не знает и не понимает. Все ощущается одним продолжающимся страшным сном. — Верно. И знаешь сперва скажу я. Мне больно рядом с тобой. Ты ставишь меня к стене и называешь это разговором, не слушаешь, а лишь обвиняешь, убежденный в каких-то своих фактах. — Потому что ты лжёшь. — Потому что ты не слушаешь. — Я слушаю запахи. Они не врут. Природа никогда не врет. — … — Теперь я лгу? Об этом я тебе и говорю, Макс... Перестань давить на меня, убери свою руку, и отодвинься, мне тошно. — Я не давлю. — Ты давишь телом и уже проявляющейся аурой, Макс. — Скажи имя. — У тебя уже есть свой список или что ты там приготовил. Выбери любое — и полегчает? Все равно ты меня не слушаешь. — Нет. — Тогда попробуй одно: «никто». — … — Умойся, Джордж. От тебя пахнет чужим, чем-то отвратительным. Скажи, кто этот альфа? — Это бред, Макс. Почему я должен оправдываться за действия, которые не совершал? За реакции организма, которые я ни разу не могу предугадать? Я не знаю... Я устаю. Я задыхаюсь. Я… стараюсь не распасться на мелкие частички рядом с тобой. — Тогда скажи, из-за кого. Из-за кого у тебя сейчас такое состояние? Из-за кого у нас возникла такая ситуация? — Из-за тебя. — Удобно. — Ничего удобного. Так и есть, Макс. — … — Последний раз, Джордж. Имя. — Последний раз, Макс. Убери свою руку. Меня сейчас стошнит. Прошу, контролируй свою ауру и запах. — Если ты любишь меня, то скажи правду. — Если ты любишь меня, то поверь уже мне. — Прекрати играть словами. Ты мне изменил, и судя по запаху, что становится лишь насыщеннее, ты бегаешь к нему всё чаще. — … — Умойся, — глухо и уже зло говорит он. — На тебе… — На мне ничего нет, и не может быть. — … — Скажи. — Сначала отпусти. Наконец рука исчезает, и воздух понемногу возвращается. — Я ни с кем не был, Макс. Я был с тобой. Всё это время только с тобой. Ты сам меня предаешь, Макс. Этих разговоров не должно возникать и в помине. — Шат, я... Я ведь пытался поговорить с тобой, но каждый раз все сводится к слезам, боли и обвинениям, я... я люблю тебя, но сколько так может продолжаться? Ты не отвечаешь на мои вопросы, а факты говорят сами за себя. Что мне думать? Что я должен делать? Я ведь не железный, просто скажи мне, кто? Чем я не хорош, в чем? — … — Почему ты так поступил со мной? — … — Почему сейчас? — … — Почему ты предал меня? — …

***

Со временем исчезла любовь. Исчезла нежность. Исчезла забота. Будто никогда не было их. Никогда не было тех чувств, обстоятельств и времени, что они провели вместе. Запах. Ферстаппен твердил, что он ему изменяет, он! Джордж Уильям Рассел посмел изменять самому Максу Эмилиану Ферстаппену!!! Джордж понятие не имеет, откуда он вообще взял эти мысли, но это факт. Макс изводил его неделями, говоря, что его запах меняется, Джордж ведет себя излишне эмоционально или холодно, и вообще он предатель и изменник. Да, в конце концов Ферстаппен просто требовал сознаться в том, что Джордж никогда не делал. Все всполохнуло адским пламенем, и Джордж не мог дышать, нормально жить и чувствовать. Его только выворачивало. Грешным делом первое время он все списывал на нервы. Тяжелый сезон, борьба за место в команде, карьера, сложный период в отношениях, все навалилось единым снежным комом, и его погребло. Да все это вкупе выглядело идеальной почвой рецидива психологических проблем, которые лишь на время затаились, но не ушли. Но сейчас… Сейчас все сложилось в единый паззл. Он уже не может отрицать, что он… Ужасно… Слабость, упадок сил, тошнота, проблемы с концентрацией, изменение запаха, задержка в два месяца… Все можно было бы списать на ментальное здоровье, но тест с двумя полосками явно говорит о том, что он в дерьме. По правилам он должен рассказать все Максу, по правилам он должен передать информацию Тото, по правилам он должен согласовать уход в ФИА, по правилам… Но по факту он продолжает блевать, давясь собственными хрипами и слезами.

***

Ванная пахнет хвойным освежителем воздуха, мятой и кислотой от недавней рвоты. Тест лежит на раковине, маленький кусок пластика, что выдвинул ему тяжелейший приговор. Телефон вибрирует — Max calling. Джордж жмёт «режим полёта» и садится на холодный пол, подтягивая колени, обнимая их, ощущая, как напрягся желудок в очередной попытке выблевать то, чего уже не осталось. Мечта... У него всегда была мечта. В голове раскладывается словно бы ясная математика. 2026 год — новый регламент, инсайдерская информация, по которой «Мерседес» может потенциально подготовить чемпионский болид, Тото, что ярко улыбался в коридоре базы так, как улыбается только перед чужим разгромом. Это тот сезон, когда его мечта может осуществиться. Контракт будет его, это понятно и без слов. Кими, несмотря на весь свой талант и потенциал, не является прямым конкурентом Джорджа, что за пару лет освоился в Мерседес, выдвинувшись в пятерку лидеров среди пилотов. Джордж словно на яву видит, как звучит национальный гимн Британии наряду с немецким, как он стоит на верхней ступени, как стучит подиумная доска под ботинками, когда он подпрыгивает от очередной победы. И тут... Две полоски. Сначала мозг предлагает простое: сделать вид, что ничего нет. Спрятаться, закрыться, оттянуть до последнего момента. Вот только это не простая инфекция, это плод. Потому второй вариант приходит почти моментально: прервать, пока не стало совсем поздно, пока это сборище клеток, а не человек. Он снова садится ровно, впивается пальцами в голову, чешет её до крови и смотрит на ванну. В чистой арифметике карьерного планирования это вариант наилучший: издержки минимальны, даже «по правилам» не нужно никому ничего объяснять, никто ничего не узнает. Все знают о его психологических проблемах, и спишут все на них. Тело быстро вернётся в режим. Только в этой арифметике не хватает одного знака переменной. Он не знает, выдержит ли он, не знает, сможет ли смотреть в зеркало, если выберет сезон вместо кого-то, кто ещё даже не может сказать: папа, я бы хотел быть с тобой, вырасти и радовать тебя. Другой вариант — «правильный по инструкции»: сообщить. Максу. Тото. Менеджеру. ФИА. Прессе. Подать прошение с документами, сесть на скамью запасных «по медицинским обстоятельствам», переждать, пересобрать жизнь. Остаться без шанса на титул в год, когда Мерседес наконец стал сам на себя похож, когда Мерседес вспомнит о самой продолжительной эре доминации. Сдаться? Или отложить? Но F1 не любит отложенных мечт, она закрывает двери тем, кто не едет вместе с ней на высоких виражах. Он встаёт и включает воду. Шум маскирует мысли, не стирая их. Он пытается играть в «что если» по-взрослому, как в офисе, когда обсуждаешь стратегии: Стратегия А (тайна): Сохраняет статус-кво до зимних тестов. − Подвергнуть рискам здоровье, есть риск слива и куча прочих негативных последствий и рисков. − Макс окончательно сойдет с ума из-за запаха. Джордж кажется тоже. Стратегия B (прервать): Карьера остаётся прерогативой, есть шанс реализации мечты. − Цена — невидимая, но навсегда, преследующая его в кошмарах. − Любовь, если она ещё осталась, может умереть именно здесь — не из-за домыслов, а от его решения, что навсегда отвратит Макса. Стратегия C (сказать и уйти в защитный режим): Шанс на зрелость между ними (Закат карьеры). Он глушит воду и в тишине вдруг отчётливо слышит биение сердца. Про себя он видел мальчишку, который когда-то стоял у сетки картинга, считал машины, наблюдал за техникой и впитывал в себя чужой опыт. Того мальчишку-чемпиона, что всегда спасала правда: перед самим собой, перед трассой, перед скоростью. И равно честно сейчас он мог признать обе правды: он хочет титул, и... он боится потерять того, кого ещё не знает. Две правды, два желания аннигилируют друг друга. Телефон на стиралке мигает уведомлениями, когда он снимает «режим полёта». Три сообщения от Макса, одно от неизвестного номера, два пропущенных от Алейша. Он пропустил тренировку, черт. Он достаёт из аптечки чистый пакет, кладёт туда тест. Находит чёрный маркер и выводит на хлипком пластике дату и время. Потом делает ещё одну вещь — странную, записывает в заметки анализ SWOT. Клоунская попытка придать хаосу вид таблицы данных, но ему, гребанному визуалу, так легче. В списке контактов задерживается палец. Макс? Он не готов услышать очередные предъявы. Тото? Секунда — и карьера изменится. Врач? Безумно волнительно, но необходимо. И необходимо сделать сейчас, пока он не ушел в пучины обдумываний по сотням кругов. — Клэр, это Джордж. Я знаю, что рано с обследованием, но мне нужна консультация... И крайне конфиденциальная. Пауза. Сухой, собранный голос раздался с другой стороны. — Слушаю. Он смотрит на полку напротив. На ней висит старая фотография с картинговых времен: он и Макс, смешные, усталые, счастливые. — У меня две полоски, — говорит он и впервые за вечер не зажмуривается. Продолжать говорить тяжело, слова даже не выходят изо рта, но с этим приходит и немного облегчения. — Приезжайте завтра утром, не завтракайте, — отвечает Клэр. Сухо, формально, обычно, и от этого еще чуточку легче. — Хорошо, — говорит Джордж. — Во сколько? — Предварительно в 8:15. Завтра будет длинный день, берегите себя. Звонок заканчивается. Он кладёт телефон. В квартире тихо. Их дом ещё их, пока он сам это не отменил. Он выключает свет и идёт к кровати. Макса нет — уехал после хлопка двери после очередного скандала. И это тоже выбор, и это тоже боль. Он ложится, подтягивает к подбородку одеяло с выветрившейся лавандой и смотрит в темноту. Внутри не появляется лёгкость, но появляется понимание, что нужно сделать сейчас: сначала врач. Потом... он впервые не будет защищаться от «назови имя», а защитит себя и того, кто только что стал его реальностью. Он закрывает глаза и, прежде чем уснуть, шепчет самому себе: победа любой ценой, кроме той, из-за которой не смогу смотреть самому себе в глаза. И это, кажется, единственная мысль на сегодня, где плюс и минус наконец-то сходятся.