Уроборос

Министерство магии, Лондон 24 июня 1949 г.

Я врала ещё тогда — там, в сыром, вонючем от болот поле. Врала инстинктивно, автоматически, как всегда врала, когда всё начинало рассыпаться на куски. Проверенная методика: запутай, навали побольше нестыковок, обвини в ответ, начни истерику, закройся от всего. Работало с матерью, когда та пыталась «спасти мою душу», работало с отцом — профессором с палочкой в одной руке и лекциями по магической этике в другой. Работало с магами на Юге, когда приходилось скрывать, что ты ни туда, ни сюда. Работало до сих пор. Нельзя было говорить кто я и с кем провела ночь, в памяти все еще свеж голос матери Сириуса. Что было бы, если бы я в лоб расскзала этим красавчикам, что я из дома Блэков здесь оказалась? Как быстро бы меня прокляла миссис Блэк? Вероятно чертовски быстро. Учитывая что я приземлилась, а рядом труп. Но здесь ложь могла выйти боком теперь. Минмаг, аврорат, задержание. Черт. Теперь я сидела в этом стерильном, официозно-мертвом кабинете с запахом потной магии, мокрой бумаги и дешёвого табака, — и смотрела на облитого чернилами блондина с такой фамилией, от которой Сириус Блэк, вздрогнул бы так, будто кто-то воткнул вилку в розетку. Малфой. Но всё бы ничего, если бы не вопрос Сириуса этим вечером: «Кто тебя послал?» Вечером двадцать третьего июня. И на календаре сейчас двадцать четвертое июня, за окном утро, как и было в доме Блэков. А год? 1949. Не просто сбилась со счёта — вылетела из временного коридора с матами и без нижнего белья. Я заметила это еще в холле. Прически ведьм — аккуратные, «как у мамы в юности», рубашки и пиджаки — всё сшито до боли знакомо: послевоенный стиль, английский, но не из телевизора. А когда я зашла в этот чёртов кабинет, в глаза мне бросился перекидной календарь. Чёрным по белому: 24 июня 1949. Если они сунут мне под нос сыворотку правды я либо взорвусь, либо сломаю структуру времени, как та чашка, которую я уронила, когда папа сказал, что я не поступлю в колледж, потому что у меня «нет будущего». Теперь у меня есть будущее и оно сорок лет назад. А Малфой всё ещё пытался оттереть чернила. Кожа — окей. Рукава — вроде тоже. Но вот волосы… Судя по выражению его лица, он понял, что остался с пятнами, как павлин после погони через радугу. Белый пигмент волос впитал краску, и теперь на его аристократической башке цвели синие разводы, словно метки от заклинания Покситус. Это было прекрасно. Я чуть не засмеялась — впервые за весь день. Но сдержалась. Рядом тем временем Нотт — другой тип. Тонкий, спокойный. Не дергается. Такие опаснее всех. Не потому что злые, а потому что думают. Он поставил чемодан, в котором, судя по виду, лежал целый арсенал для «идентификации личности», начиная от эликсиров и заканчивая, видимо, ритуальным ножом из слоновой кости. Я не спрашивала. Лучше не знать. — Мисс Беннет, я сейчас вас зафиксирую и мы отправимся этажом ниже для получения образцов крови и слюны, после чего… — начал было блондин, явно мечтая отправить меня ещё и к парикмахеру. — Да! Согласна. Да. Быстрее. — перебила я его резко. Не потому что мне понравился план. Потому что, когда откроется дверь — я выскочу. Найду выход. Придумаю. Абраксас Малфой выпрямился в полный рост — сухой, изящный, в пятнах голубой краски, словно только что участвовал в дуэли с фейерверками. Он был зол. Но не так, как злятся простые смертные, — нет, Малфои, судя по всему, злились строго, с выправкой и достоинством. Эта злость не вырывалась наружу, а скользила в голосе, в едва заметно сжатой челюсти, в движении рук, когда он, не отрывая взгляда, достал палочку. Тиберий Нотт молча наблюдал за мной, не вмешиваясь — только наблюдая. Его короткий жест в сторону двери был спокойным, деловым, и абсолютно безэмоциональным — жест хищника, который уже чувствует запах крови, но не спешит к добыче. — Одну минуту, — произнёс Малфой, не глядя на меня, а словно в воздух между нами, где, по его мнению, уже не оставалось пространства для свободы. В следующую секунду мои запястья ощутили резкое покалывание — не больно, но очень явно, как если бы чья-то рука вдруг сжала их бархатной, липкой лентой. Волшебные оковы. Поздно я поняла, что на мне активировали тот самый тип магической блокировки, который невозможно было сбросить простым усилием, только если найти уязвимость — смысл, логическую лазейку. — Готово. Идёмте. Голос его был холоден, словно ночь за окном. Нотту он кивнул строго: — Вы дождитесь меня здесь. Я закончу с мисс и отдам её к господину Мальсиберу. «Мальсиберу?! Какому ещё Мальсиберу?» Вопрос застрял на языке — но я не стала ни спрашивать, ни, тем более, ждать. В тот самый миг, как дверь кабинета щёлкнула у меня перед лицом, я рванула вперёд. Плевать на оковы. Плевать на грозу за окном, на шестой этаж, на коридоры, где каждый угол пахнет бюрократией и усталой магией. Плевать, что босая, что мантия всё ещё чужая, а колени — в крови. Я выстрелила из коридора с той самой отчаянной скоростью, с какой, вероятно, убегают только от гибели. Инстинкт вопил: дальше — хуже. — Стоять! — выкрикнул Малфой за спиной, но голос его был слишком правильным, слишком аристократичным, чтобы прозвучать действительно угрожающе. Ах ты, чистокровная надменная куртка с вышивкой! Не стояла я в 1980, не буду и в твоём 1949! Коридор был узкий, слева — высокие, как в соборе, окна, справа — двери с табличками, светильники и тени на стенах. Я слышала, как кто-то открывает дверь где-то дальше по коридору, понимала: у меня есть ровно пять секунд. Раз. Два… Я подскользнулась — плита под ногами оказалась влажной от мокрого вымытого пола. Три. Развернулась, отбросила ногу, скатилась на колено — чёрт, больно! Четыре. Повернула направо, минуя очередной отдел, где из приоткрытой двери выполз маленький колдун в очках. Я врезалась в него, он взвизгнул и рухнул на пол. Пять. Передо мной лестница. — Импедимента! — закричал позади Малфой. Меня накрыла волна воздуха — не сильно, но достаточно, чтобы я потеряла равновесие на первом же пролёте. Я врезалась в перила, пальцы соскользнули, и я полетела вниз.

***

Можно ли назвать меня удачливой? Меня — ту, что с десяти лет не могла даже случайно взорвать лампу в ярости? Меня — живое напоминание об экспериментальном провале чистокровной амбиции? Дочь Джереми Сентвена, чудака с бредовыми теориями о магической резонансной стимуляции, и Анны Сентвен, женщины, которую бы давно лишили лицензии, если бы в магической медицине были хоть какие-то, прости Мерлин, проверки? Меня — ту самую, которую мать таскала по подпольным клиникам, по нелегальным лабораториям и к безумным алхимикам, лишь бы услышать: «Есть надежда». Да, однажды я действительно чуть не умерла от зелий, которым не место в теле ребёнка. А потом я сбежала. И выбрала мир, где никто не спрашивает, откуда ты, и всем плевать, что палочка в сумке — реквизит, а не инструмент. И вот теперь я — в 1949 году, босая, в мантии Хогвартса, с ног до головы в пыли, грязи, остатках чернил и магии, которая, внезапно, снова что-то значит. Я лечу вниз. Не как героиня фильма, не красиво и не в замедленной съёмке, — а как девушка, не рассчитавшая угол и силу удара о перила. Колено бьётся о ступеньку, тело разворачивается в воздухе, боль пронзает рёбра, и я успеваю подумать только одно: Если они меня поймают — я погибну. Не буквально. Хуже. Я останусь здесь. В этом времени. В этом теле. В этой клетке. — Арресто моментум! Голос. Холодный. Ровный. Слишком спокойный. Всё замирает. Я повисаю в воздухе, в двух шагах от мраморного пола. Тело дрожит. Дыхание сбито. Слёзы стоят где-то под веками, но выхода им не будет. — Вы невероятно глупы, мисс Беннет, — произнёс Абраксас Малфой, медленно спускаясь по лестнице. — И поверьте, это не оскорбление. Это медицинский факт. Я спрошу у Нотта, может, он придумает формулировку для отчёта. Я болталась в воздухе, как бессмысленная кукла. Он подошёл ближе, вытянул палочку и одним движением снял магию. Я рухнула на холодный пол, ударившись боком. Он не стал смягчать приземление. Медленно опустился рядом на корточки. — Ну что, мисс Беннет, полетали? Он смотрел прямо мне в глаза. И в его было… что-то похожее на скучающее превосходство. Словно хищник, которому просто лень сейчас охотиться, потому что ты — не стоишь усилий. Я захрипела, пытаясь подняться. Он помог. Жёстко, за локоть. Слишком резко, чтобы назвать это вежливостью, слишком аккуратно, чтобы кто-то в коридоре сказал: «жестоко». — Не хочу вас разочаровывать, но из Министерства магии сбежать не так-то просто. Особенно без обуви и с запястьями в магических путах. Я стояла, опираясь о стену, дышала — каждый вдох отдавался болью в боку. Но в голове держалась только одна мысль: «Не скажу. Ни слова. Ни века. Ни года. Ни одного настоящего имени.» — Пошли, — сказал он просто. — Я передумал. Отдавать вас Мальсиберу было бы милосердием. Сначала мы вернёмся к Нотту. Он умеет разговаривать с дамами. Я сделала шаг. Он следом. И только шепотом, почти с нежностью, добавил: — Ах да, мисс Беннет. Ещё один побег — и я лично надену на вас анти-магию. Поверьте, будет… унизительно. Рука у него была костлявая, как у скелета в анатомическом музее. Без излишков жира, без теплоты, без желания удержать, — просто чтобы не дать упасть. Я спотыкалась. Каждый второй шаг отзывался болью в голени, каждая ступень — напоминанием, что тело, как и память, имеет предел. Шрам на коленке саднило. Лодыжка ныла. Плечо пульсировало от удара о перила. И всё это ради чего? Ради возможности… сбежать? Куда? В Лондон сорок шестого? К газетному киоску, где висит «Daily Prophet» с заголовком «Цена победы: год после Грин-де-Вальда»? — Ваша Ребекка, вероятно, уже на концерте, — выдохнула я, цепляясь пальцами за поручень, — а вы всё ещё тут, в компании чертовки без обуви и документов. Абраксас Малфой, блондин с прядями цвета фиалки, даже не замедлил шаг. — Ребекка пунктуальна, как швейцарские часы. Она войдёт в зал ровно в 19:00. У меня есть двадцать минут, чтобы сдать вас как багаж и переодеться. Он посмотрел на меня сбоку, не оборачиваясь. — Я бы предложил вам заклинание обезболивания, но боюсь, вы откусите мне руку. — А я бы предложила вам сменить шампунь. Сказала бы, что голубое вам не идёт, но… — я хмыкнула, прикусив язык, — может, вы решили стать ближе к простым смертным? Малфой остановился на повороте, чуть склонив голову. — Знаете, мисс Беннет, вы — невыносимая. В голосе его не было злости. Только лёгкая, вымуштрованная ирония. Тот тон, которым богатые люди говорят с официантами в отелях, где им не хватает двух звёзд. — А вы — красивый лжец, — ответила я и прошла мимо, опережая его. Он не пошёл следом сразу. Я почувствовала, как он задержался, скорее всего, чтобы обдумать: похвала это была или укус? Мы поднялись ещё на этаж. У двери его кабинета стоял Тиберий Нотт, как изваяние. В руках — та же коробка с зельями, а в глазах — тот интерес, с которым биолог смотрит на редкий экземпляр, случайно попавшийся на мушку. — Обратно? — спросил он, глядя не на меня, а на Малфоя. — Увы, — ответил Абраксас, отворяя дверь. — И, боюсь, с прогрессом. Она теперь соглашается на официальную процедуру. — На словах, — добавил он, глядя на меня. — Мы-то с вами оба знаем, насколько они ненадёжны. Я прошла в кабинет первая. Обернулась на них и сказала: — А если я всё же скажу, кто я такая? Откуда? Вы ведь не поверите. Ни вы, ни он. — Только под зельем. — ответил Нотт с такой мягкостью, что мне захотелось выцарапать ему глаза.

***

Флакон был холодным. Прозрачное стекло, серебристое покрытие у горлышка — будто украшение, будто яд в упаковке от дорогих духов. — Зелье действует пять минут, — сказал Нотт. Его голос был ровным, отрешённым — как будто он продавал билеты в один конец. — Но у меня с собой три флакона. Я смотрела на него так, как заключённый смотрит на петлю, — с обречённостью, в которой нет ни страха, ни надежды. Только привычка. Только блеф. Сыворотку правды я никогда не пила. Говорили, можно проглотить язык, если попытаешься сопротивляться — чушь, конечно, но в мире магии чушь бывает опаснее любого яда. Я подняла глаза на шатена, который протягивал мне флакон с такой невозмутимостью, будто вручал бокал шампанского на званом приёме. Он уселся в кресло Абраксаса напротив, открыл тетрадь и перо — всё строго, как в школьном классе перед экзаменом. Тем временем сам Малфой — мраморный блондин с пятнами чернил в волосах — стоял у зеркала, тщетно пытаясь спасти остатки своего аристократического имиджа. Всё происходящее выглядело настолько сюрреалистично, что, если бы я не пила зелье, решила бы, что сплю. Я выпила. Проглотила. Подождала. — Как вас зовут? — спросил Нотт, не поднимая глаз от бумаги. Я выдохнула — и сказала: — София Анна Беннет. Внутри — тишина. Ни боли, ни судорог. Ни малейшего, разрывающего нутро чувства истины. Я — солгала. И жива. Значит, либо сыворотка слабая, либо я и правда уникальный образец. Нотт переглянулся с Малфоем и сделал пометку. Тот наконец оторвался от зеркала и подошёл ближе, уже молча, уже с явной подозрительностью. — Когда вы родились? — последовал следующий вопрос. — 16 августа 1954, — выдохнула я, и тут же поняла, что язык меня предал. Пульс участился, в ушах звенело. Она действует. — Мда уж, Нотт, жди. Ещё не подействовало, — фыркнул Малфой. Я видела, как Нотт щёлкнул пальцами и перечеркнул имя в тетради. Вот и прекрасно. Теперь начинается театр одного актёра. Если нельзя спрятать правду — можно превратить её в фарс. Пусть думают, что я сумасшедшая. Сумасшедших не судят. И, уж точно, не отправляют в Азкабан. Я глубоко вдохнула и подняла глаза. — Да, — сказала я твёрдо, глядя прямо в глаза Нотту. — Я родилась в 1954. В будущем. Он не вздрогнул. Не удивился. Просто записал. — И какое оно, это будущее? Я пожала плечами, будто рассуждала о погоде. — Смотря где. В США, откуда я родом, — довольно спокойное. В Англии, насколько мне известно, — не очень. — Почему? Я чуть наклонила голову, словно припоминая незначительную сплетню. — Новый Гитлер пришёл, кажется… Я не знаю точно, не читаю газеты. Имя не помню. Но вроде… Вол… Вол… Малфой приподнял бровь. — Новый Гитлер? — переспросил он, и в голосе прозвучало что-то саркастичное. — Мистер Малфой, — оборвал его Нотт, — прошу не мешать мне. Блондин отступил, скрестив руки на груди и с деланой скукой прислонился к столу. Я следила за ним краем глаза. — Сколько вам лет, мисс Беннет? — спокойно продолжал Нотт. — Двадцать пять, — ответила я, и язык сам выдал правду. Он сделал пометку. Я почувствовала, как сердце стучит чаще. У них не сойдутся цифры. Не сойдётся ничего. Но, быть может, именно это и спасёт меня. — Где вы сейчас находитесь? — задал Нотт, не поднимая головы от бумаги. Голос его звучал ровно, будто он интересовался, нет ли дождя за окном, но я-то понимала: это не просто вопрос. Это калибровка прибора, тест — раскачать сыворотку, раскачать мозг, проверить, где треснет, а где выдержит. Я сделала вдох — короткий, механический, как у плохо заведённой машины, — и ответила с безупречной ясностью: — В Министерстве магии. Лондон. Англия. Шестой этаж. Кабинет мистера Малфоя. Нотт кивнул — стандартный этап пройден, всё работает, пациент в норме. На секунду мне даже почудилось, будто Малфой ухмыльнулся, но смотреть в его сторону не хотелось. Волосы его по-прежнему были синие, и это отвлекало меня лучше любой мантры. Комедия, на фоне которой хотелось не кричать, а выживать. — Хорошо, — ровно сказал Нотт. — Назовите имена ваших родителей. Вот оно. Ловушка под видом безобидной проверки. Вопрос, который разделяет ложь и кровь, семью и выдумку. «Беннет» — моё прикрытие, запасной аэродром, случайно выбранный из головы или из английского романа, а может, с таблички на чужом ящике. Но имена родителей… это уже не игра. Я знала, как зовут моих. И знала, что имя моего отца — не то, что стоит бросать в воздух. Особенно — здесь, сейчас, при них. Джереми Сентвен. Профессор Ильверморни. Экспериментатор, теоретик, сквибовед. Мой отец — и моя участь. Анна Сентвен. Врач-маг, авантюристка, чья вера в магию граничила с безумием, а методы лечения — с преступлением. Я была уверена, что не должна произносить эти имена. Что это опасно для путешественника во времени и мира. Но сыворотка уже работала, язык сам начал движение. — Джереми и Анна Сентвен, — выдохнула я, и… ничего. Жива. Сердце не остановилось, реальность не лопнула по швам. Время меня не убило и мир выдержал. Что-то в лице Нотта дрогнуло. Он поднял глаза — очень медленно, будто только сейчас увидел во мне не вещдок, не объект, а некий ключ, выброшенный временем. — Повторите фамилию, — попросил он, и голос стал ниже, плотнее. Я сглотнула, но не дрогнула: — Сентвен. Тишина. Нотт оторвал руку от бумаги. Я видела, как Малфой медленно поднялся из своего кресла. В его глазах исчезла скука. Осталась только сосредоточенность и что-то хищное, сдержанное — взгляд рода, привыкшего ловить редких птиц, а не слушать их пение. — Это имя вам знакомо? — спросила я с лёгкой, намеренной насмешкой. Пусть будет так. Если играть — то до конца. — Где они сейчас? — не ответил Нотт, а задал свой вопрос. — В Бостоне. По состоянию на 1980 год. Живы. В своём мире. — сразу же сказала я. Чертова сыворотка! Он не стал переспрашивать, не стал кивать, не стал спорить. Только перевёл взгляд на Малфоя. А тот — на меня. В воздухе густела новая тишина, тяжёлая, как намёк, который никто не хочет озвучивать. — Она врёт? Что она говорит? — спросил Малфой у Нотта, не сводя с меня взгляда, ледяного и тяжёлого, как гиря на цепи. — Я не уверен, — ответил Тиберий, по-прежнему наблюдая за мной, как биолог за неизвестным организмом, который внезапно начал говорить на чистом латинском. Его манера не была ни пафосной, ни театральной, ни хоть сколько-нибудь сочувственной. Только практичность, только интерес учёного к чужой аномалии. — Ваше полное имя? — вдруг повторил он, уже машинально. — София Анна Беннет, — произнесла я, ощущая, как где-то внутри, очень глубоко, мелькнул крошечный, едкий огонёк облегчения. Я выговорила это без запинки — язык не скрутился, сердце не закололо, сыворотка не потянула за голосовые связки. Пять минут прошло. Первое зелье — сдано. Осталось два. Ирония судьбы — выдержать тест на выживание проще, чем тест на идентичность. — Что это за чушь? — пробормотал Малфой, мрачно напоминая себе, что где-то в параллельной вселенной у него билет на концерт, девушка, и жизнь, в которой всё идёт по расписанию. Здесь и сейчас — только грязная сквибка, чернила, и Нотт с вечными вопросами. Тиберий оторвался от записей и взглянул на часы — золотые, неподобающие его вечному облику безразличного патологоанатома. — Ты вообще понимаешь, когда она врала, а когда нет? — резко бросил Малфой, — Сыворотка сработала? Тиб, что ещё за 1980? Нотт выдохнул через нос — коротко, устало, как учёный, которому в сотый раз задают вопрос о строении атома. — Мистер Малфой, по одному вопросу за раз, — холодно напомнил он. — Я не могу с уверенностью сказать, когда она врала. Но могу сказать, где ложь противоречит логике. Он перевернул страницу в тетради, отметив пальцем нужный пункт: — Если, по вашему отчёту, она сквиб — то есть, лишена магии, — а по свидетельству мистера Реддла наложила Дезиллюминацию, значит, она лжёт. Или хотя бы умалчивает правду. Тон был бесстрастным, точным, — будто приговор оглашает не человек, а магический автомат. Малфой кивнул, отбивая нервный ритм пальцами по лакированному краю стола. — Воспользуемся ещё одной сывороткой? — предложил он, хотя энтузиазма уже явно поубавилось. — Не думаю, что это даст желаемый результат без легилименции, — заметил Нотт, впервые за весь вечер взглянув мне прямо в глаза. Легилименция. Вот оно. Последний рубеж. Перед глазами — мать с палочкой, детская комната, вспышка боли, когда твоя жизнь разрывается на клочки, а в животе холодно от страха и ненависти. Тогда я решила — никогда больше. — Составим протокол и передадим милорду? — сухо уточнил Малфой, бросая взгляд на часы. Его реальный, живой день спешил на встречу с концертом и Ребеккой. А меня ждал только протокол. — Думаю, да, — кивнул Нотт, закрывая тетрадь. Он уже мысленно уходил отсюда, в свою тихую лабораторию, где нет нужды угадывать, кто лжёт, а кто просто слишком давно боится. Я втянула воздух. Внутри — пусто. На душе — не облегчение, но и не ужас. Эта партия окончена. Но война ли это была — или только начало? — Милорду? — переспросила я, склонив голову набок, чуть удивлённо, чуть насмешливо. Голос прозвучал спокойнее, чем я ожидала — наверное, потому что страх уже выбрал другой маршрут: сжался под рёбрами тугим морским узлом, чтобы не мешать говорить. — Лорду Мальсиберу, — уточнил Малфой, с таким тоном, будто речь шла о приглашении на семейный ужин, а не о заседании верховной магической инквизиции. — Юридическому помощнику. Завтра он прибудет, чтобы допросить вас лично. В сопровождении действующего легилимента. Ну, конечно. Аврорат, легилимент, лорд. А у меня — разбитые колени, пятна чернил на пальцах, и, как у любой порядочной американки, аллергия на британскую педантичность и камеры заключения. — А до завтра что? Я задержана? — спросила я, стараясь не выдать голосом, как сжались магические оковы на запястьях. Всё равно, что обычная верёвка — только вместо жёсткой ткани врезается в кожу ощущение чужой воли. Нотт щёлкал замки на своём чемодане с такой суровой методичностью, будто закрывал крышку над следующим томом магической энциклопедии — или гроба. — У нас есть специальные помещения в Министерстве, мисс Беннет, — ровно ответил Малфой. В голосе не было ни угрозы, ни утешения, только лёгкая тень самоуспокоения. — Не волнуйтесь. — Камера? — выдохнула я слишком тихо. Сердце заколотилось быстро. Всё тело инстинктивно вспоминало все замкнутые пространства — от чулана в детстве до обездвиживания на больничных койках. — Я бы предложил альтернативу, мистер Малфой, — вмешался Нотт, и голос его прозвучал неожиданно тепло, почти по-человечески. — Если вы не против. Малфой поднял бровь, не сразу ответил — эта задержка была почти оскорбительна: он не привык, чтобы его решения ставили под сомнение. Особенно такие, как Нотт. — Что именно ты имеешь в виду? — спросил он наконец, чуть закладывая руки за спину — жест главы семейства, а не сотрудника Министерства. — С учётом её состояния, непредсказуемости и низкой угрозы при надзоре, я могу разместить её в Святом Мунго. Под видом пациентки с временной аномалией или магическим шоком. У нас есть специальная палата: без заключения, но под наблюдением, без риска побега и с полной изоляцией. Малфой молчал, размышляя. Я почти физически чувствовала, как его взгляд оценивает: не меня, а задачу — как распорядиться вещью, не обременяя себя хлопотами. — Анонимное размещение? — уточнил он. — Разумеется. Я лично беру ответственность. Будет под зельями, без палочки, без каминов, без возможности контакта с кем бы то ни было. Если лорд Мальсибер решит допросить её лично — утром её можно доставить обратно в Министерство. — Вы ручаетесь? — голос Малфоя был почти ледяным, но в нём звенел не столько контроль, сколько желание поскорее закрыть вопрос и отправиться туда, где его ждали билеты и вечер с мисс Ребеккой. — Ручаюсь, — коротко кивнул Нотт. Малфой согласился. — Отлично. Развяжите её. Передайте под ответственность Святого Мунго. Я пока оформлю как временно недееспособную. Я могла бы устроить сцену. Заорать, разбить всё, что попадётся под руку — стол, стекло, собственную жизнь. Но не сделала ничего. Потому что поняла: это — не свобода, но шанс. Окно, пусть в ад с белыми простынями и зелёными эликсирами. И шанс — это больше, чем камера. — Пройдёмте, мисс Беннет, — сказал Нотт, и впервые его голос прозвучал не ледяным, а просто человеческим. В этой фразе было приглашение. Не в камеру. В клинику. В промежуток между свободой и окончательным приговором. Я поднялась с кресла и на автомате поправила мантию. Ткань была чужая, грубая — пахла пылью архивов, влажной шерстью, старой магией, впитавшейся в подкладку за десятилетия до меня. На плечах — серебряная змея, символ факультета, которого я недостойна. Или наоборот — который теперь не достоин меня. Сдвигаясь к двери, я ощущала, как по телу разливается усталость. Не страх — нет, я давно отучила себя бояться того, что не можешь изменить. А именно усталость — вязкую, как патоку, и неотступную, как липкий сон. Последние сутки, казалось, длились неделю. Последние решения — как чужие выстрелы. Тиберий шагал первым, чемоданчик в руке блестел ровно настолько, чтобы в нём могло отражаться всё Министерство с его лживой роскошью и пропитанной страхом суетой. Блондин-павлин, оставался сзади, методично наводя порядок — возвращая папки, смывая чернила, стирая даже намёк на несанкционированную бурю. Он не убирал — он закрывал сцену, стирал улики, если кто-то придёт после. Мы двинулись к лифтам втроём, и в этот момент я — да, чисто на инстинкте — обернулась. Не чтобы попрощаться или попросить пощады. А чтобы убедиться, что если это последний раз, когда я вижу этот коридор, — я запомню его в деталях. Светильники. Табличка с грифоном. Лифт был пуст — это было почти подарок судьбы. В этот момент, без свидетелей, без ненужных ушей и глаз, мне было легче дышать. Я зашла первой, резко, словно в воду. Чужая, нелепая в чужой эпохе, босая, с пятнами чернил, в мантии из другого века. В голове мелькнуло: в холле — камины. Если хоть один рабочий, если хоть одна решётка не закрыта… Плевать, в какое место — главное, прочь. Мы поехали вниз, и я вдруг услышала голос, спокойный, как чашка чая в восемь вечера: — Ребекка будет недовольна, — сказал Нотт. Усмешка в голосе, которой в его взгляде не было. Малфой, услышав имя своей девушки, посмотрел на своё отражение в зеркале лифта. Волосы по-прежнему в пятнах синей краски, контрастируют с вычищенной до блеска мантией. В этом было что-то абсурдное, почти трогательное — как если бы статуя пыталась сделать себе грим для маскарада. Я не удержалась — усмехнулась, почти по-детски, и поймала его взгляд: — Тебе идёт. У нас в восьмидесятых так ходят, — пробросила я, глядя ему в отражение. Голос получился живым. Может быть, слишком. Он скользнул взглядом по мне — ровно настолько, чтобы ясно дать понять: не поверил, но подыгрывать не станет. Пусть думает, что я стебусь. Пусть все думают. — Ты бы ей сна без сновидений дал, — кинул он Нотту, ровно и отчуждённо. — Иначе к утру её уже не будет. Тот вздохнул — устало, будто уже знал, чем закончится ночь. — Разберусь. Мы вышли в главный холл, и первое, что ударило — это звон. Едва слышимый, но нервный, разливающийся по мрамору, по стенам, по головам магов и ведьм, что, казалось, внезапно ощутили присутствие аномалии. Звон неразрешённого вопроса, чужеродного элемента — или моего собственного пульса, который стучал в висках быстрее, чем мог позволить себе любой нормальный человек в этом месте. Толпа двигалась — и в то же время расступалась перед нами. Я, босоногая, с растрёпанной мантией и лицом, не вписывающимся ни в одну категорию здешних архивов. Справа — Нотт, всё такой же сдержанный, с чемоданчиком в руке, будто бы в нём лежало что-то большее, чем просто флаконы с зельями. Слева — Абраксас Малфой, который умудрялся выглядеть одновременно и нелепо, и совершенно неуязвимо: пятна чернил на волосах, идеальная мантия, взгляд чуть насмешливый, чуть усталый. У стойки регистрации рыжеволосая клерк вспыхнула так, будто сейчас её попросят подписать указ о собственной помолвке. Малфой не изменил себе — галантно свернул к ней, улыбнулся, склонился. Он действовал, как кошка у сливок — ловко, выверено, с тем самым фирменным лоском, который заставлял простить ему все грехи, кроме, разве что, белых волос в синюю крапинку. Я не удержалась — слишком уж картинно всё выглядело. — Вот павлин, — бросила вслух, нарочито медленно, чтобы услышал и он, и Нотт, и парочка магов, оказавшихся рядом. Нотт не повернул головы, но голос его был тих и твёрд: — Мисс Сентвен, прошу в камин. Звонкая пауза. Вот оно. Я сделала вдох, сжимая губы. — Я — мисс Беннет, сэр, — произнесла я ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. Проверка. Этот Нотт был умный. Слова — уже не имя, а пароль, по которому тебя могут узнать или выдать. Малфой, казалось, смеялся у стойки. Но его поза, линия плеча, слишком правильный угол головы — всё выдавало, что он держит себя в руках исключительно из принципа, а не из удовольствия. — Из Хартфордшира? — негромко спросил Нотт, не глядя. Внутри меня что-то оборвалось. Джейн Остин, читал значит немаговские романы? Вот это зануда. — Из Нью-Йорка, — отрезала я чуть громче, чем собиралась. Тон — почти крик, почти последний аргумент. В этот миг Малфой подошёл, пахнущий мокрой мятой, эго и чужой победой. Он не посмотрел мне в глаза, будто прощаясь не со мной, а со всем этим вечером. — Удачной ночи, — произнёс он, как заклинание, и исчез в изумрудном пламени камина. Я замерла в шаге от портала. Холодная решимость окатила. Сейчас или никогда. Нотт поднял руку, почти небрежно указывая — вперёд, внутрь. Я шагнула. Он пошёл за мной, не торопясь. Уверенный, без тени сомнения. Наверное, знал, что я уже не сбегу. Но именно в этот момент, — на грани, когда решается всё, — я резко обернулась. Собрала всю оставшуюся во мне силу. Оттолкнула Нотта назад — он, видимо, не ожидал ни от меня, ни от жизни такой прыти, отлетел к стойке регистрации, чемодан вылетел из рук, открывшись, и по полу покатились два стеклянных пузырька. Я прыгнула в камин. — Площадь Гриммо! Площадь Гриммо! — крикнула я, голос рвался в огонь, в воздух, в будущее, в то место, где все началось. Изумрудное пламя взвилось вокруг меня. Я исчезла.