Уроборос

Малфой Менор, Уилтшир

25 июня 1949 г.

Я смотрел на неё, и меня било, будто током. Не из тех ударов, что пробегают по коже во время дуэли — нет. Это было нечто другое. Глубинное. Картинки, что всплывали в её голове — улицы Бостона, пылающие вывески, движущиеся кареты без упряжек, женщины в брюках — это было варварство в самом ярком его проявлении. И в этом варварстве она жила. Не пряталась, не цеплялась за иллюзию — жила. А её фраза, произнесенная ей в кабинете Малфоя: «Волдеморта боятся маглы, его боятся все.» Я никогда не считал, что возбуждение может прийти от идей. Я ошибался. Она стояла передо мной. Мокрая от жара, с чуть дрожащими губами, но с глазами, полными непреклонности. — Я не хочу быть частью вашего мира, при всём уважении, — сказала она. — Я хочу уйти отсюда. Сейчас. Уйти? От меня? Я чуть не захохотал. Захлебнулся этой иронией, как пьяный вином. Она думает, что может просто уйти? Такой глупой была бы любая другая. Но не она. Потому что я уже знал — она никогда никуда не уйдёт. Даже если бы всё это оказалось блефом — я всё равно бы не отпустил. Её разум, её воспоминания — они теперь мои. Я сделал шаг к ней, и заговорил с ледяным спокойствием. — Подумайте, мисс Сентвен. Да. Именно Сентвен. Так её звали. София Сентвен. Я извлёк имя из её памяти с таким же наслаждением, как хирург достаёт пулю из тела. — Уйти? — повторил я. — И куда, если позволите? Я позволил голосу стать мягким. Почти сочувствующим. Как палач, что гладит по щеке перед гильотиной. — Это не ваше время. Люди здесь… не примут вас. Вы чужая. Женщины в 49-ом году не живут так, как вы. Не говорят, не смеются в лицо мужчинам. Не носят власть на плечах, как накидку. Я смотрел, как меняется её лицо. Сопротивление в ней было. Но трещины уже появились. — Вы не найдёте здесь союзников, — сказал я, давя точнее, — ни среди мужчин, ни среди женщин. Вы закончите… очень плохо. Если не со мной — то в земле. Да, я играл жёстко. Но я не лгал. Я никогда не лгу, когда речь идёт о принадлежности. Я подошёл ближе. Буквально на шаг. Чтобы она чувствовала мою силу не магией — кожей. — А со мной… — я чуть склонил голову, будто предлагал сделку. — Со мной вы останетесь целой. Возможно, даже станете больше, чем были. Молчание. И в нём — что-то древнее. То самое, что я увидел в её памяти: не просто тело, не просто песня. Возможность. Она смотрела прямо на меня. Её глаза — не просто зелёные, нет. Цвет был глубже. Не изумруд, не трава, не нефрит. Это был цвет зыбкой, ускользающей правды — той, что живёт на дне души, когда ты уже не врёшь, но ещё не готов сказать всё. Я выдержал её взгляд, не отвёл глаз. Она ждала. Испытующе. Осторожно. — Вы боитесь моих исследований, — произнёс я медленно, сдержанно, ровно. — Но повторюсь, Софи. Я намеренно опустил обращение. Без «мисс». Без маски. Без занавеса между сценой и актёром. Пусть почувствует — я не собираюсь мучить. Я собираюсь узнать. — За эти два дня, что вы здесь… я хоть раз сделал что-то, что нанесло бы вам вред? Или боль? — добавил я тихо, но с весом. Она не ответила. Просто моргнула. — Я дал вам палочку, — продолжал я, почти шепча. — И вы спрятали тело того магла. Хотя могли бы — легко — направить её на меня. Я доверился вам. Как и вы — мне. Я дал вам её не как оружие, а как доказательство. Вы не сквиб. И никогда им не были. Я подошёл ближе. Медленно. Не угрожающе. Она дёрнулась. Незаметно — для другого. Но я видел всё. Даже то, чего она сама не осознавала. — Это что-то иное. И если вы дадите мне возможность… я выясню, что именно, — закончил я. С той мягкостью, на которую только был способен. Почти человеческой. Она молчала. Потом — медленно, но прямо — задала вопрос. — Я смогу уйти… если мне не понравится? Вопрос был брошен будто бы случайно.Но за ним скрывалось острое, как лезвие, осознание: она знает, с кем говорит. Я почувствовал, как напряглись мышцы спины. Я мог бы сорваться. Мог бы рассмеяться. Мог бы сказать ей правду. Никто не уходит от меня. Никто не уходит, зная то, что знаете Вы. Но я не дал воли ни одному мускулу. Не поднял голос. Не понизил. Я просто кивнул. — Разумеется. Слово было ложью. Но в нём звучала правда, к которой она хотела поверить. А это — всегда лучше. Чем правда, с которой нельзя жить. Она смотрела на меня — пристально, по-настоящему. В её глазах вспыхивало нечто такое, что я умел читать с юности: согласие. Не смирение, не капитуляция — нет. Это было то согласие, что заключают между умными врагами, знающими: либо они научатся играть вместе — либо сгорят оба. Хорошо, подумал я. Первый круг ада пройден. Осталось восемь. — Где я буду жить? — резко спросила она, не мигая. — Я не буду сидеть в этом чёртовом замке, ожидая тебя, доктора Франкенштейна, днями и ночами, — добавила Софи и скрестила руки на груди, будто хотела закрыться от самой идеи подчинения. Уголок моего рта дёрнулся — почти улыбка. Она и не поняла, насколько точно попала в суть. Франкенштейн создавал монстра. Но не знал, что в конечном итоге монстр — это он сам. Женщина другого десятилетия, — подумал я. Не просто женщина. Континент. Эпоха. Мир. Между нашими телами — четыре шага. Между нашими эпохами — тридцать лет. Между нашими правами, взглядами, устройством мира — бездна. И всё же я не отводил взгляда. Мне не нужно было её подчинять. Мне нужно было её направить. — Мы начнём с того, — сказал я, подчёркивая каждое слово, — что вы получите палочку. Она не сразу поняла. А потом… Её зрачки расширились, как будто она вдохнула чистую магию. Этот свет в глазах — не блеск радости, не слёзы, не даже не алчность. Это было то, что я помню слишком хорошо — в лавке Олливандера, когда впервые коснулся своей собственной. Тот самый взгляд — когда магия возвращается в тело, словно душа — на место. Словно отражение Авады в её глазах, — подумал я и замер. Идея была пугающе красива. Я молчал, давая ей время. Время поверить. И время… почувствовать вкус власти. — Палочка?.. — повторила она, но голос её прозвучал странно. Словно дрогнул на полуслове. Не вопрос — скорее молитва. Или заклинание, забытое века назад. Он не был похож на голос той, кто бросает вызов. И не был голосом той, кто шутит, защищаясь. Это был голос девочки. Но не той, что ищет защиту — а той, что впервые в жизни поверила, что её могут выбрать. Я не ответил сразу. Я смотрел, как в ней сдвинулось что-то — невидимо, глубоко. Будто из самой глубины её существа поднимался туман — прошлое, от которого её отлучили. Софи Сентвен — сквиб по воспоминаниям, отверженная дочерь двух магов, выросшая в школе, где палочки скользили мимо её рук, словно она — пустое место в мире, построенном на магии. И вот — я, тот, кто прежде не верил ни во что, кроме структур, амбиций и силы, говорю ей: — Да. Настоящая палочка. Настроенная. Выбранная. Ваша. Она подняла взгляд. Медленно. И если прежде её зелёные глаза были живыми, что теперь горели. — Но... как? — прошептала она. — Я ведь не волшебница. Или… вы хотите, чтобы я просто держала её? Для вида? Я выдохнул. — Нет, Софи. Я не даю игрушек. Я говорю: вы не сквиб. Вы — нечто иное. И если вы не боитесь, мы это докажем. — А если я боюсь? Я склонил голову. — Значит, вы всё равно возьмёте палочку. Только с дрожью в руках. Молчание затянулось. Она сидела — ни двигаясь, ни отводя глаз. Как хищница перед прыжком. Как ребёнок перед первым полётом. И наконец: — Вы… серьёзно? — тихо, почти на выдохе. — Серьёзнее, чем вы думаете. — Я наклонился ближе. — И если вы не возьмёте её сами — я вложу её вам в руку. И тогда вы узнаете, кто вы такая на самом деле. Она не сказала ни слова. Не поблагодарила, не фыркнула, не попыталась пошутить, как это делала раньше, не сделала сцену. Просто встала и шагнула ко мне. И — обняла. Точно так же, как на поле, когда я увидел впервые: она, вспыхнувшая заклинанием, будто факел, подняла мою палочку и… обняла. Тогда я не знал, что делать. Сейчас — знал. Сейчас я был готов. Её тело прижалось ко мне с неожиданной, почти беззащитной прямотой. Без флирта, без игры, без расчёта. Просто… человек, нашедший в ком-то точку покоя. Мягкий изгиб её плеч, запах кожи и персикового мыла, жар дыхания — всё это ударило в меня, будто кто-то сорвал защитные чары. Я не шевелился. Мои руки оставались по швам, словно даже прикосновение — это уже слишком. Но я позволил ей. Пусть. Пусть она почувствует, что теперь её бояться не будут. Что теперь — она не объект жалости, не девчонка с улиц Бостона, не сквиб, не эксперимент. Теперь она — маг. И я — первый, кто в это поверил. — Спасибо, — сказала она шёпотом, и только я это услышал. Я медленно поднял руку, остановил её на уровне лопаток. Не обнял — просто положил. Как пометку. Как печать. — Завтра, — сказал я, глядя в пространство за её плечом. — Мы поедем к Олливандеру. Вы получите свою палочку. Настоящую. Она отстранилась ровно на полшага. Её глаза — блестящие, тёплые, живые. — Мисс Сентвен… — начал я, но она тут же перебила: — Софи. Я позволил себе ту самую улыбку. Ту, что никто не видел. Ту, которую я носил внутри, как последний ключ от запертой комнаты. — Софи… завтра вы станете тем, кем были рождены быть. И я хочу быть первым, кто это увидит. Она закусила губу — и я счёл это признаком эмоционального отклика. Женского колебания, возможно желания. Но в следующую секунду — она шагнула ко мне. А потом — поцеловала. Я застыл. Не от удовольствия. Не от растерянности. От — отвращения. Касания. Инициатива. Контакт — без моего приказа. Фу, прошипел я про себя, не вслух, не дрогнув. Стоп-кран. Это было всегда так. И вот в следующую долю секунды — я понял. Тепло её ладоней на моей груди — это не страсть. Это отвлекающий манёвр. Я почувствовал, как из внутреннего кармана исчезло главное. — Вы поцеловали меня, чтобы обокрасть? — спросил я холодно, не двигаясь. Она отступила. И держала в руках мою палочку. Тисовая. 13½ дюймов. Ядро — перо феникса. Моя. — Простите, сэр. Но вы не в моём вкусе, — сказала она и даже не посмотрела на меня. Только — на палочку. — Отдайте, — проговорил я сдержанно, но с нарастающим гневом. Я уже знал, что она почувствовала отклик. Моя палочка отозвалась на неё еще в поле. — Я держала палочки Малфоя и Нотта. Ни одна не отзывалась так. Как эта, — сказала она. Я шагнул вперёд — она отступила. — Это интересно, мисс Сентвен, но… — начал я, но она перебила. — Софи. Мы ведь договорились. Я сжал челюсть. Мне это не понравилось. — Мы займёмся этим вопросом, как только я составлю график занятий, — произнёс я, пытаясь вернуть контроль. — Занятий? — переспросила она. — Вы младше меня. Какие к черту занятия? Я ощутил, как пространство меняется. Воздух густел. Свет свечей стал дрожать. — Вы не сбежите. Палочка с привязкой, — сказал я. Она улыбнулась. Не по-женски. По-хищному. — Я ставлю свои эксперименты, сэр. А потом… Я увидел. На полу, возле её ноги в воздухе — руна. Старая. Не кельтская. Не римская. Сакральная. Я её знал. Знал слишком хорошо. — Круцо, — прошептала она. И — всё взорвалось. Не в буквальном смысле. Это была боль. Боль, что я испытывал четырежды. Четыре раза. При создании крестражей. Тошнотворная, пронзительная, всеохватывающая. Как если бы сам воздух стал кислотой. Как будто твоё тело — это только оболочка, а изнутри тебя кто-то режет. Я застонал. Не криком. А внутренним звуком. Словно моё я дало трещину. Перед глазами поплыли синие круги. Мир наклонился. Я упал на колени. Впервые за многие годы. Она стояла передо мной. С палочкой в руке. С моей палочке. — Больно. Правда? — прошептала она. — Вот таково моё прошлое, Том. Боль — это всё, чем я жила. И если вы собираетесь изучать меня — начните с этого. Я поднял взгляд. Увидел её лицо. Оно дрожало. Не от страха. От власти. И, возможно, от страха моего возмездия. Палочка упала на пол — с сухим, почти презрительным звуком. Будто выброшенный вызов. Или… отрубленная нить. Она бросила её как королева, которой надоело держать скипетр. Я поднял голову полностью к ее лицу. Мое лицо горело, сердце стучало не в груди, а в каждой клетке. Руна Круцо — пусть и в упрощённой, адаптированной форме — дала то, что обещала: вкус смерти без гроба. И её наложила она. Та, кого я до этого момента считал... материалом. — Я не овечка из сорок девятого. Привыкните к этому, — сказала она, стоя над мной. — И если решите меня обмануть… клянусь… вам не понравится моя реакция. Голос — не сорвался. Глаза — не дрогнули. А внутри неё, я знал, всё дрожало. Но не от страха. От решимости. От ярости. От чего-то первобытного, что не объяснялось логикой, а лишь — выживанием. Я медленно выпрямился. Не спеша. Не как побеждённый. Но как маг, который, наконец, получил… вызов. — Угрожаете? — произнёс я, вытирая кровь с губ. Да, кровь — руна задела нервные каналы. Её калибровка не предназначалась для «просто боли». — Нет. Объясняю границы, — ответила она. — Я не ваша ученица. Не подопытная. И не ваша игрушка. Медленно я склонил голову. Почти как бывая в кругу старших магов — знак признания их уровня. Но сейчас я признал не её силу. Я признал её волю. Редкость. Опасную редкость. — Хорошо, Софи, — произнёс я наконец. Имя без титула. Теперь — намеренно. — Я не привык к подобным… переговорам. Но… возможно, это даже любопытно. Я наклонился, поднял палочку. Она была горячей. Словно впитала нечто — не магию, нет — волю. — Но имейте в виду: вы вошли в игру, в которой границы подвижны. Сегодня вы диктуете — завтра будете подчиняться. Она усмехнулась — быстро, чуть дернув уголком губ. — Знаете, Том, в моём времени такие игры назывались серьезными отношениями. — У нас это называется испытанием силы, — отрезал я. Молчание. Свечи догорали. — Пойдёмте. Утро близко. Вас ждёт палочка. — А вас — результат, — сказала она тихо. — Надеюсь, вы к нему готовы. Я не ответил. Не потому, что не знал. Потому что впервые — сомневался. Она остановилась у самой двери. Не потому что ждала галантности — нет, это было нечто иное. Последняя нота перед выходом на сцену. Пауза перед занавесом. Я знал такие паузы. Они всегда заканчивались... разрезом. — Меня с десяти лет препарировали как лягушонка, Том, — сказала она, и в голосе её было не горе. Привычка. — Я много могу выдержать. Но буду ли теперь? Вряд ли, учитывая, что через пару часов у меня будет собственная палочка. Я хотел ответить — логикой, аргументом, цитатой Макиавелли, если угодно. Но она продолжила, не спрашивая моего мнения: — Как жаль, что родители не увидят. Зная их, сошли бы с ума. Показать им, что я не сквиб. Настоящая. Боевая. Ведьма. Были бы они рады, Том? Как думаешь? Я не ответил. Не потому что не знал, что сказать. Потому что в этот момент — я её понял. Не прощение ищет тот, кто впервые получает власть. А месть. Месть — как способ доказать, что ты есть. Что ты был всё это время — просто тебя не замечали. Она вышла. Лёгкая поступь. Почти танец. Я — следом. Рассвет уже проник в зал. Бледный, почти серебряный свет размывал тени и напоминал, что ночь — закончилась. Но не для нас. Абраксас сидел всё там же. Тот же диван. Та же поза. Та же страница. И я впервые задумался — а читал ли он вообще? — Абраксас, — произнёс я ровно, — Софи будет жить здесь следующие пару дней, пока мы не подготовим документы. Он поднял глаза. Взгляд — без удивления. Скорее — с оттенком… обречённого любопытства. Он привык, что я привожу в дом странных существ. Но таких — ещё не было. — Условия те же? — спросил он, и голос его прозвучал лениво. Почти лениво. И вот тогда — она подняла голову. И посмотрела не на меня — на него. — Нет. — её голос был ясным, как колокол. — Никаких подавлений магии. Никаких шпионов. Никаких небьющихся материалов. И окна… без защит. Если я захочу — я смогу выйти. Или выброситься. Или сжечь эту комнату к Мерлину к чёрту. Я не пленница, министр. Я гостья. Гостья вашего родового гнезда. Покажи мне, как Малфои обращаются с гостьями. Абраксас замер. Медленно перевёл взгляд на меня. Без слов, но вопрос его был ясен: Ты в своём уме, Том? А я… я не моргнул. — Сделай, как она просит, — сказал я. — И проследи, чтобы ей доставили всё необходимое. Он не ответил сразу. Лишь кивнул. Медленно. Как тот, кто понял, что стал статистом в пьесе, написанной не по его репликам. Софи уже шла по залу. Ноги босые. Халат развевался. Волосы — спутанные. А за ней — утро. Новое. Без решёток. Пока что. Мы остались вдвоём. Я опустился рядом, небрежно закинув руку на спинку дивана. Абраксас сидел полубоком, не отрывая взгляда от стены. Он, как всегда, был красив, как рекламный плакат — но теперь в его безупречной позе появилось напряжение. Настороженность. Как у породистого пса, впервые почуявшего нечто не по крови. — Хорошие новости, Бракс, — начал я, в голосе — лёгкость, почти лень. — Ты или твои дети живы в 1980-м. Он чуть повернул голову, но не ответил. Такой он был всегда — сначала вникнуть, потом прицелиться, потом выстрелить. — Но есть новости получше, — продолжил я, вытягивая сигарету из внутреннего кармана,— Малфои всё ещё верны мне. На этих словах он повернулся окончательно. Свет рассвета очертил его скулы, как если бы их резал алмазный резец. Я передал ему сигарету. Он взял и сигарета загорелась от лёгкого движения палочки, и дым заполнил пространство между нами, как завеса между эпохами. — Она правда из будущего? — спросил он. Я кивнул. — Лестрейнджи тоже живы. Но мир... другой. Совсем другой. И люди тоже. И я... я тоже. В зале повисло напряжение, как натянутый шёлк. — Переведи её в свои самые ближайшие к себе покои, советую в комнату рядом с овальным окном на 2 этаже, — сказал я, не глядя на него. — Я сам наложу заклятия фиксации, отслеживания и защиты. Лично. Абраксас поднял бровь. Едва. Почти невидимо. Но я заметил. Он выпустил кольцо дыма, что дрейфовали в воздухе, как напоминание: всё — под контролем. — Минимум трое домовиков. Следят постоянно. Чтобы она не видела. Окна — с защитой от прыжков. Камины — защита от поджогов. Если ты её упустишь, Бракс... — сказал я тихо, но с той холодной уверенностью, которую он знал со второго курса. — Может случиться так, что в 80-х тебя — или твоих детей — не будет. Малфой не шелохнулся. Не задышал громче. Но я видел, как под его безупречным мундиром сжались мышцы. — И разумеется... — добавил я, пока он стряхивал пепел, — никакого близкого контакта. — Я посмотрел на него. В упор. — Не повторяй ошибок Нотта. Его имени, в отличие от твоей фамилии, в рассказах этой девицы в 1980-м — не было вообще. Абраксас кивнул. Медленно. Но в этом кивке было куда больше, чем подчинение. Там было понимание. Он докурил. Потушил. И только тогда я позволил себе шепнуть: — Она интереснее, чем я думал, Бракс. Намного. Займись её документами. Фамилия — другая, пусть будет Сентфор. Имя оставить. Дата рождения — та же, кроме года. Запиши — 1930. Блондин поднял бровь, но не возразил. Перо вновь заскользило по пергаменту. Я, между тем, отвлёкся на собственные мысли. "Вы младше меня. Какие к черту занятия?" Она действительно это сказала. Интересная арифметика, учитывая, что я родился в 1926, а она в 1954. Но по календарю сейчас 1949, и мне двадцать два. Ей двадцать пять. Выглядела она, впрочем, моложе. Гораздо моложе тех, кому в моём поколении по паспорту 25. Магия, медицина, макияж или просто особенность времени — неважно. Я восприму это как символическую компенсацию за её хамство. Назвать меня младше — посягательство на вертикаль власти. Теперь она будет 18-летней леди. Прелестно. Ни детей, ни мужа, ни лишних вопросов. В нашем времени женщине быть без семьи в 25 — почти приговор. — Школа Ильверморни? — спросил Абраксас, не поднимая глаз. — Нет. Домашнее обучение. Родителей нет. Статус — чистокровная, не сквиб — чётко проговорил я. Он кивнул, занося всё на бланк. — Жду результат до конца полудня, — добавил я и поднялся. Накидывая плащ, направился к двери. Уже почти вышел, когда за спиной услышал: — Том? — голос был неуверенным. Не в духе Малфоя. Я обернулся. — Она пробудет здесь пару дней? Я пристально посмотрел на него. — Бракс... Ладно она. Но ты? — произнёс я тихо. — Ты ведь понимаешь, кто она? Девушка из будущего. Она кладезь. Я так и не понял, как она сюда попала. А её магия — не как у нас. И она не совсем магл. Что ты предлагаешь? Отпустить? Он отвёл взгляд. И тогда сказал то, чего не должен был: — Ты ведь получил дом Реддлов... Я замер. Несколько секунд — абсолютной тишины. — Ты устал? — спросил я, не повышая голоса. Тот, кто знал меня — а Абраксас знал — понимал: спокойный тон был не подарком, а грозовым фронтом. Он сглотнул. — Я не отказываюсь, я просто... Нотт... Он ведь был умён. Холоден. А как всё вышло... — проговорил он. — И? — спросил я, подходя ближе. — Что если она и меня... как его? — выпалил он, чуть громче, чем намеревался. Я смотрел на него, пристально. Молча. Его голос дрогнул: — Я не хочу терять контроль, Том. Если ты ошибаешься... Я усмехнулся. Беззвучно. Как бык, который увидел, как телёнок путается в собственных ногах. — Если я ошибаюсь, Бракс, в 1980 году от фамилии Малфоев останется только пыль. И я не о драгоценной пудре твоей матери. Он побледнел. И я знал: страх вернулся. Правильный страх. Не перед девушкой — перед мной. — Сделай, как велено, — сказал я. — А если решишь, что ты умнее — ты сам и станешь тем, о ком не вспомнит будущее. Я повернулся и ушёл. На этот раз — уже не оглядываясь.