Уроборос

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

2 июля 1949 г.

Она повернулась ко мне. Лицо её было спокойно, почти вызывающе спокойно, но я знал, что за этим спокойствием всегда гремела буря, просто не всегда понятная для тех, кто смотрит снаружи. Но я давно привык считывать не маски, а то, что под ними. — Что это ещё значит? — спросила она, и голос её был настолько ровным, что любая дрожь показалась бы наигранной. — Твой обет убьёт тебя, если станешь продавливать меня. Я не отводил взгляда. Не повышал голоса. Я не играл в угрозы, я констатировал факт: — Мой обет касается попыток тебя преследовать. Но я не вижу причин, чтобы это пришлось делать мне. Ты и так спотыкаешься на каждом повороте. Слова были выверены. Тон холодный, как сталь скальпеля. Я не позволял себе злости. Но внутри, под пластами самоконтроля, было иное: раздражение от её хаотичности, интерес к механике её магии, и непрошеное, но стойкое желание разложить её разум на слои, чтобы понять, где кончается бунт и начинается страх. Я видел, как она следит за Мордекаем. Не как за мужчиной, как за фигурой на доске. Моей доске. Она умела интуитивно находить чужие слабые места, а Мордекай был слишком прямолинейным, слишком мягким для таких, как она. Я обозначал границы, формулировал правила, но Софи сидела, будто игра начнётся только тогда, когда она решит. Знал, чего она не хочет: действовать со мной по договору. Я наблюдал, как её дыхание стало чуть глубже. Она привыкла к конфронтации, но не к моей её форме. Это я понял в лавке. Те, кто кричит понятны. Я не кричу. — Брак тоже не подходит, — произнёс я. — Ты уже замужем. — Потому что ты настоял. Иначе я бы не получила ни денег, ни дома. Перебивать меня — плохая привычка. Особенно вот так с эмоциями, вместо расчёта. Я задержал взгляд, как на нестабильном заклинании, которое может сорваться в любую секунду, выдержал паузу. Её слова были правдой. Но только частью. — Всё упрётся в обязательства, София, — сказал я тихо. — Какие? — она повернулась ко мне, и в этом повороте не было подчинения, только ожидание удара. — Верность. Совместные действия, когда придёт пора. Ты и я как союзники. Без этого один из нас станет пешкой. Или умрёт. Ты знаешь, кто. Она не перебила. Это уже прогресс. Слушала, напряжённая, но не отступающая. Значит, часть схемы начала укладываться. Пока только в общих чертах. Она слушала. Я видел, что понимает — это не угроза, а формула выживания. — Ты мне нужна не как женщина или сквиб. Как ведьма. И как союзник. Всё остальное — факультативно. Пальцы у неё сжались в кулак. Я позволил себе улыбку, как фиксацию факта, не эмоцию. — Ты сам сказал: разгадаешь меня и я стану неинтересной. Что я бестолковая и слишком эмоциональная, — бросила она. — Я сказал, — ответил я спокойно, — что предсказуемая ты теряешь часть стоимости. Это не то же самое, что «неинтересная». Ты путаешь азарт с оценкой рисков. Она бросила фразу, как камень в воду, и ждала кругов. — Хватит говорить загадками! — сорвалась она. Я кивнул коротко, как фиксируют запись в журнале. — Тогда слушай и запоминай. Я наклонился лишь на толщину дыхания — не близость, а демонстрация контроля громкости. — Ты не остаёшься с Мордекаем наедине дольше трёх минут. Ни в кабинетах, ни в коридорах, ни «случайно» в библиотеке. Если ситуация тебя к этому толкает, тогда ты переводишь разговор в общий зал или к камину. Перестань вести себя так, будто бы ты не соображаешь. Твои игры со мной, с моим окружением не дадут тебе ничего, кроме проблем. Она прикусила губу от возражения, не от покорности. — Правила, правила, правила! — выпалила она. — Никакой близости ни с кем! Не командовать! Сидеть. Молчать. Смотреть. Учиться! «Держи свет, перестань играть в огонь!» Заниматься своими делами! Ты сказал: если всё пройдёт гладко — поговорим. О чём? Я из квартиры выйти не могу, кроме как сюда и только потому что ты разрешил! И теперь ты ещё и читаешь мне мораль, будто я мечтаю переспать с первым встречным! Том, я не могу сидеть на месте, я начну творить то, что хочу, и клянусь — тебе не понравится. Ты предлагаешь мне заниматься своими делами, которых в пустой квартире, набитой слугами, — нет. Остаётся ждать, пока ты придёшь диагностировать меня. Ни палочки, ни тренировок, только обследования… Поток мыслей шёл быстрый, горячий, бесцельный. Я смотрел на её губы и на то, как хаос выливается прямо посреди моего круга. Я слушал. Без перебиваний. Поток, крик, паника. Это был не бунт. Это был страх. Превращённый в агрессию, но всё ещё страх. Что сложного в том, чтобы сидеть в безопасном доме с едой и уходом? Читать, писать, конспектировать, петь, если угодно. Сутки. Её хватило на сутки. Мне нужно было найти источник её контура, нужно было понять до основания принцип механизма отрыва магии из моего ядра в её тело, нужно было ещё столько всего найти, что даже близко не относилось к этой мисс Будущее, что стояло у меня в планах еще с 44-ого года. Я получил слишком мало информации, всё что я увидел — её магия реагирует на моё поле, её магия растет как у ребенка и что она невыносима. — Закончишь этот день без проблем и мы поговорим, — произнёс я. Видел, как огонь в её глазах подхватил воздух, и отвёл лицо в сторону. Она замерла и уже открывала рот, чтобы продолжить спорить, но я выпрямился. Сцена вокруг вернулась к обычному шуму. Шахматы к привычной расстановке. — София, — произнёс я тихо, — ты не вещь и не витрина. Но и не пожарная команда, не туши то, что не горит. И не зажигай то, что должно созреть. Сегодня без импровизаций, а после... после мы поговорим. Это справедливая цена. Я встал с кресла и уже чуть громче для всех остальных произнёс: — Я предлагаю переместиться в сад. Миссис Лестрейндж, позаботитесь о том, чтобы мы смогли с комфортом там расположиться? — произнёс я, глядя ей прямо в глаза. — Разумеется, — ответила она после полсекунды заминки, и, Мерлин свидетель, мне понравилось это «разумеется» больше, чем должно было. Не потому что оно было любезным. А потому что я слышал, что оно скрывало. Софи ненавидела подчиняться, это было очевидно. Я видел это в тех обрывках памяти, в которых её отец ломал голосом, а мать взглядом. В той позе у пианино, когда она, уже взрослая, учила кого-то играть и всё ещё сжималась, будто в любой момент кто-то может ударить по рукам. Но теперь она согласилась. Добровольно. Значит, с ней можно было вести игру дальше, а не запирать её в комнате, без возможности даже мыслить самостоятельно. Мерлин свидетель, я пока что хотел решить эту проблему иначе. Её разум должен быть чистым, без моего влияния, тогда исследование будет точнее. Она вышла, и в комнате на секунду повисла тишина. Была ли она почтительной или напротив, пропитанной завистью и презрением судить не мне. Я смотрел на закрывшуюся за ней дверь, как на магический барьер, отделяющий реальность от игры. Первой нарушила молчание Блэк. Вальбурга. — Она мрачновата для американки, где ты её нашёл? Северин сказал, что она говорит по-французски — сказала она с выражением, которое больше подошло бы для обсуждения сорта шампанского, чем живого человека. Я не стал отвечать сразу, имя Розье всё ещё было причиной, по которой у меня сводило челюсть. Только перевёл на неё не осуждающий, не ироничный, а оценивающий взгляд. Она была слишком проницательна. Её язык часто опережал мысли, но взгляд никогда. Она бы отлично подошла на роль миссис Нотт или Лестрейнжд. — Вряд ли ты имела в виду акцент, — проговорил я. — Или длину подола. — Я имею в виду выражение её лица, Том. Она смотрит, как будто всё знает. — Блэк пожала плечами. — Такое лицо бывает у тех, кто слишком много видел. Не по возрасту. Я молча кивнул. Они не знали. Никто из них кроме нас троих в этом круге не знал, откуда она на самом деле. Что её мир — это не Косая и не Хогвартс, а Штаты, где магия прячется не за стеклом витрин, а в скорлупе из магического контура. Что она знала имена их потомков. Что она, возможно, изменила чью-то судьбу просто фактом своего появления. А возможно и нет. Этот факт я ещё не знал, нужны были рукописи и мнения людей, столкнувшихся с эффектом путешествием во времени. Это теперь тоже стало для меня одной из задач, которую необходимо рассмотреть. Они думали, она американка, сирота или просто политическая эмигрантка. Они ошибались. А я наслаждался этим знанием. Той пропастью, что лежала между мной и ними. Не было никакой необходимости открывать им правду. Я встал. — Пойдёмте. Нас ждёт миссис Лестрейндж. Я перевёл взгляд на Мордекая. Он всё ещё смотрел на дверь, за которой исчезла его жена. Его жена? Мысль зацепилась за край сознания, как ноготь за шероховатость стола. Но я оттолкнул её. Он сыграл свою партию. Сейчас он был фигурой. А не игроком. — Надеюсь, ваше новое положение, лорд Лестрейндж, будет способствовать укреплению связей с семейством Гринграсс, — проговорил я вслух, будто между прочим. В тоне была сухая вежливость. В содержании — напоминание. О союзе. О выгоде. О границах. Мордекай повернулся и его лицо не дрогнуло. Только в уголках губ на миг шевельнулось что-то, почти улыбка, почти усмешка. Он всегда умел держать лицо, но я знал: внутри него кипит. — Разумеется, Том, — ответил он, подчёркнуто спокойно. — Мы с Изольдой давно знакомы. Дружба наших семей — многолетняя традиция. — Насколько я помню, она помолвлена, — добавил я, делая шаг в сторону и бросив взгляд на Изольду, которая, сидя уже чуть в стороне, сдержанно беседовала с Друэллой и Вальбургой. Изольда кивнула в ответ, уловив мой взгляд, но не более. — Помолвка — не брак, — произнёс Мордекай. — И кроме того, я теперь женат, не так ли? Он бросил взгляд туда же на дверь, за которой скрылась Софи. Я ощутил, как в груди медленно, но отчётливо поднимается раздражение. Мне не понравился этот тон. Он не смог удержать собственную пожилую бабушку от посещения Софи, задавал вопросы, касающиеся близости между моим проектом и ним. Теперь эти игры с Гринграсс. Он был на крючке у Софи. И даже мои приказы могли бы его не остановить при таком раскладе. — Именно. И именно поэтому тебе стоит помнить, с кем ты заключил этот союз, — сказал я чуть тише. — Я дал тебе её не ради развлечения. А ради целостности. Не стоит играть в ревность или во что ты там сегодня играешь. — Мне показалось, ты не веришь в брак, — бросил он. — Я верю в договоры, — отрезал я. — И в последствия их нарушения. Он не ответил. Только сжал пальцы в замке перед собой. Хорошо. Он понял. Муж Софи. Владелец фамилии. Наследник рода. Но не нарушитель договора. Я бросил последний взгляд на круг. На Изольду, что не коснулась чая. — Пойдёмте. Нас ждут, — повторил я.

***

Я остановился у дерева в саду и сел в тяжёлое кресло, раскинув полы мантии. Мордекай сел напротив, и между нами натянулась невидимая нить недоверия. Остальные, Изольда, Абраксас, Валериус, Друэлла, Вальбурга, Ребекка, Лисандер, — устроились фоном, словно тени старинных портретов. Софи ходила между креслами и диванами, отдавая распоряжения домовикам. Её голос был чуть громче обычного, её шаги чуть увереннее. Она уже была хозяйкой, и эта мысль раздражала меня больше, чем всё остальное. Она не должна играть хозяйку, она должна быть женой. Женой человека из моего круга. — Том, я просто поболтал с Изольдой, без лишнего, понимаешь? Я смотрел на него и видел не мужчину, а мальчика, впервые испуганного последствиями своего выбора. Видел, как в нём ломается привычка повиноваться. Видел, как в нём просыпается не хозяин, а зависимый от чужой воли, от страха быть не тем, кого ждёт дом. — Софи вернётся в твою квартиру после. А ты можешь быть свободен на пять дней. Дальше Париж. — сказал я, не повышая голоса. Он поднял на меня глаза. Не как друг. Не как союзник. Как обвиняемый. И в этих глазах не было ни гнева, ни раскаяния. Только страх, тот самый первобытный, что вырывает из груди холод, не позволяя дышать. — Том, ты опять параноишь, — он запнулся, словно сам себя слышал со стороны. — Мы просто поболтали с Гринграсс. А насчёт Софи, ты ведь утром явно дал понять, что она тебе нужна для твоих исследований, мы ведь всё обговорили? — Мордекай, — сказал я ровно, — не играй с ней в игры и со мной тоже. Я встал. Медленно подошёл ближе. И смотрел сверху вниз, как смотрят на падение. Он не отступил. Но и не поднялся. — Я дал тебе жену. Избавил от проблем с Блэками. С Принцами я договорился. — Каждое слово было гвоздём. — Ты же не выбирай удовольствие и эмоции ради эмоций. Он отвёл взгляд. Рука его всё ещё лежала на подлокотнике, и костяшки пальцев белели, будто бы он хватался за остатки достоинства. Молчал. Правильно делал. Я склонился ближе. Чтобы остальные не услышали. Чтобы удар прозвучал только для него. — Я скажу тебе то же, что и Нотту: ты слаб. И твои попытки найти оправдание слабости лишь делают тебя меньше, чем ты есть. Его подбородок дрогнул. Я рассказал ему в подробностях по какой причине Тиберий Нотт выведен из игры. О его ошибке и просчёте. Мордекая нужно было напугать примером. И в этот момент я увидел, как рушится весь его тщательно выстроенный фасад. Осталась только жалкая, смятая суть. — Ты дал мне девушку, — выдохнул он. — И дал мне приказ, что не так? — Она вернётся в квартиру одна, а завтра, перед моим исследованием, я проверю магию в её теле. Если признаков вмешательства не окажется — ты останешься в круге. Если будут — ты потеряешь место так же, как Нотт. Он хотел возразить, я видел по тому, как напряглись мышцы на шее. Но слов не последовало. — Прими это как урок, — добавил я. — Урок стоит дешевле, чем расплата за гордыню. Я сделал шаг назад. И перевёл взгляд на неё. Софи разливала чай, вытирая пальцы о салфетку, словно не знала, что только что расколола одного из моих рыцарей. Может, не знала. А может и знала. В каждой трещине — структура камня. В каждой слабости — корень разрушения. И чем чётче линия, тем проще её будет использовать.

***

Я устроился возле кадки с белой гортензией: луч света, прорвавшийся сквозь дерево, падал прямо на лепестки, будто напоминая, что даже здесь, в каменном гнезде Лестрейнджей, лету дозволено существовать. Остальные переговаривались: Розье о чём-то шутила с Эйвери; Крауч и Блэк обменивались взглядами, которые в любом приличном обществе означали будущую дуэль взглядов, а, возможно, и что-то более острое. Мордекай сидел один. Бледный, угловатый, хмурый, как небо над Лондоном в августе. Кажется, он впервые по-настоящему прочувствовал, что значит слово «последствия». Софи подошла ко мне легко, без суеты. Чуть наклонила голову будто решала, насколько близко допустимо подойти, чтобы не вторгнуться, но и не показать покорности. — Чай, кофе, яд? — спросила она тихо, с тем особым изгибом губ, который даёт собеседнику возможность самому выбрать, шутка это или предупредительный сигнал. Я смотрел на неё и, как всегда, спрашивал себя: что такого в этой женщине, что мой человек нарушил прямой приказ? А второй уже на пути к этому? Худая, высокая — для моего эстетического восприятия даже чересчур. Волосы прямые, без малейшего намёка на кокетливый изгиб. Глаза зелёные, упрямые. Красота у неё была не скандальная, а… настойчивая. Та, что не кричит, но остаётся в памяти, как лозунг, написанный мелом на каменной стене. Она поцеловала меня первой в Меноре, лишь ради палочки. С ними она поступила так же: обнажённая открытость, намеренно грубая честность. Не похоть, а метод. Она рушит круг изнутри? Но для меня отодвинуть Лестрейнджа — всё равно что ампутировать руку. Мне он был нужен: фамилия, министерское соседство, деньги. Но он должен помнить, кто выставил ему границы. Страх передо мной спасает Мордекая, хотя Тиберия не спасло: отсутствие защиты во время соития, плюс его собственные слова о том, какая она «удивительная». Беременность это риск. Почему меня тошнит от мысли, что она отдала себя? Почему раздражает её уверенность здесь, словно она хозяйка? Почему помню её «ты не в моём вкусе», каждый раз? Вероятно, моя магия тянется к кусочку самой себя, к той части, что живёт теперь в её теле. Других логических причин нет. — Что-то горькое. Без сахара, без молока, — сказал я и встретил её взгляд. — Всё равно что яд, — усмехнулась Софи и развернулась, чтобы отдать распоряжение домовику. Я проследил за ней глазами: тонкая спина, ровные шаги, приподнятый подбородок. Сама вошла в эту клетку ради денег, фамилии и… палочки. Страх тоже у неё есть. Но страх далеко не главный её мотив. Сегодня — я отпускаю струну. Пусть пружинит. Пусть каждый и Мордекай, и Софи, и наблюдающие почувствуют, как тонка становится граница между их личными желаниями и моими сочтёнными последствиями.

***

Я смотрел на чашку, как на личное оскорбление. Кофе. С молоком. И сахаром. — Это не чай, — сказал я ей спокойно, без упрёка. — А вы и не просили чая, милорд. Вы просили что-то горькое. — Она присела рядом, чуть пригнув голову, но глаза были направлены вверх, на меня. — Я подумала, что горечь должна быть новой, и может быть сладкой. На её лице не было вызова. Но была насмешка. Она знала, что делает. Я сделал глоток. Не потому что хотел, потому что отказ означал бы, что я реагирую. Кофе был горячим, правильным, раздражающе хорошим. Она манипулирует всеми, с той же лёгкостью, с какой передвигает чашки и людей. Не потому что она умеет. Потому что позволяет себе. Нотт — упал. Лестрейндж — соскользнул. Кто будет третьим? Сопровождение в Лондоне необходимо. Одна она не будет, она явно дала понять, сидеть просто она не намерена. Это ясно как формула. Мерлин свидетель, я был уверен и в первом, и во втором. И ошибся. Мальсибер? Нет. Его ресурс занят, ему я доверяю иную работу. Розье? Он перегружен, лавка для него — личное. Да и он слишком вовлечён в другом направлении, его выходка с порошком всё ещё стояла перед глазами. Я видел, как он на неё смотрел в ту ночь. Ревность ко мне опасна. Эйвери? Его характер не подходит. Он подкинет ей дров в костёр, а не удержит пламя. И он занят. Малфой. Я перевёл взгляд на него. Он говорил с Друэллой, о чём-то спорил, и Ребекка рядом сидела, как всегда, слишком напряжённо. Он тянул. Он знал, что брак с Крауч нужен. Я знал, что он не хочет. Он боялся Софи. Правильно боялся, она показала зубы ещё в первый день. Крик. Огонь. Тень магии, которую он не смог парировать. Это запоминается. И, если быть откровенным, именно это работает. Он откажется. Внутренне. Но я не собираюсь приказывать жить с ней. Я прикажу сопровождать. Быть рядом. Появляться в квартире. Следить на улице. Он справится. Я выпрямился, когда Софи вновь чуть наклонилась ко мне, будто проверяла, на месте ли я. — Я справилась с задачей, сэр — сказала она. — Хочется уже поговорить побыстрее. — Справились? — спросил я, не поворачивая головы. — Слепой? Я не шутила, Реддл. Разговор или я начну выступление прямо здесь. И тогда это место точно сгорит — Она поднялась и смотрела на меня. А я уже знал, что я скажу ей. Абраксас Малфой будет следующим. В Лондоне. На шаг ближе. На шаг осторожнее. Я поднялся, оглядел круг — привычным движением, словно проверял расстановку фигур перед очередным ходом. Взгляд Мальсибера поймал мой: короткий кивок — «оставайся на месте». Он понял. Он всегда понимал полутона. Затем я перевёл глаза на Абраксаса. Его платиновая голова чуть повернулась, он уловил движение, которого почти не было. Идём. Он поднялся без лишних слов, отложив трость. Мы вышли в коридор западного крыла, там, где из-за толстых стен не слышно было ни смеха, ни вздохов, ни шёпота. Лишь далёкий скрип половиц и тиканье фамильных часов. — Кенсингтон, — сказал я без вводных. Абраксас приподнял бровь. — Уточни. — Софи вернётся в квартиру Мордекая, а ты будешь появляться там. Нужно будет просто сопровождать, контролировать, сообщать. — Я не сторож, Том, — ледяной оттенок в голосе не удивил. — Ты наследник Малфоев, — ответил я. — И ты прекрасно понимаешь разницу между контролем ситуации и бессмысленной охраной. Мне нужен первый вариант. Он молчал. Рассчитывал. Его мозг всегда был хорош в арифметике выгод. — Ребекка? — спросил он, скользнув взглядом в сторону зала. — Её статус от твоих визитов к миссис Лестрейндж не пострадает, если ты наконец перестанешь тянуть с решением. Вы пара по логике, а не по страсти. Оформляй или тяни и получишь соперника, у которого хватит смелости сделать шаг раньше тебя. Лёд треснул. Чуть. Он не любил, когда я говорил то, что он сам себе не признавал. — Она опасна, — произнёс он в конце концов. — Её нельзя предугадать. — Поэтому ты и возьмёшься. Ты умеешь держать дистанцию. — А если она попытается… — он не договорил. — Скажи «нет», — отрезал я. — Это несложно, если помнить, зачем ты там. Он усмехнулся сухо. — Ты звучишь так, будто это просто. — Это решение, Абраксас. А с решениями у тебя пока хуже, чем с манерами. Но пора взрослеть. Пауза. Затем его кивок. — Хорошо. Как часто?— он смотрел внимательно и мне это нравилось. — По моей инструкции. Первую неделю — ежедневно. Дальше я сообщу. Отчёты передавай через Мальсибера, не напрямую. Он скривился, ему не нравилось быть вторым звеном. Но он проглотил. — И ещё, — добавил я, делая полшага назад. — Не пытайся играть с ней в остроумие. Она не ценит витиеватость. Она ценит прямоту и силу. Прямоту покажи, силу держи при себе, пока не понадоблюсь я. — Принято, — сказал он. Мы двинулись обратно. За поворотом уже слышались голоса, Софи смеялась так легко, будто никогда не видела крови, рядом с молчаливым Мордекем. Я вернулся к своим фигурам. Ход сделан.

***

Я вышел из особняка Лестрейнджей, не оставив ни прощального жеста, ни обещания вернуться к обеду. Смысла в этом не было. Софи представлена. Мы с ней поговорили. Её магия растёт, но скачков нет, связь с браком, с фамилией Мордекая — нулевая амплитуда и так и останется. Я дал ей выбор, и она осталась столь же послушной моей воле, как и прежде, с момента нашего договора. Это успокаивало. Мордекая нужно отвлечь. Увести из дома, из круга, из-под влияния девчонки, которая может перепутать тело с властью. Франция идеальна. Ему нужна отдушина, а мне связи. В Париже семейство Делакур, которое я не доверю никому, кроме него. К тому же, бордель на берегу Сены всё ещё стоит, и Мордекай, как всякий молодой лорд, найдёт там то, что заменит ему Софи. Пусть выпустит яд. Стервятник, насытившийся, не бросается на падаль. Особняк Лестрейнджей полон магии, но чужой. Дом Гонтов и мой дом в Литл Хэнглтоне — другое дело. Я уже чувствую, как их жилы соединяются. Я уже связываю дом Реддлов с кровью Гонтов и скоро это будет единый магический узел. Имя дома тоже придётся менять. Вечность любит точность. Ворона пролетела над дорогой и села на кованый забор. Закаркала, накренив голову, будто вопрос задавала. Будь я суеверен, решил бы, что это знак. Но птицы не делают знаков. Знаки делаю я. Софи не угроза, я был уверен. Она проверка. Моего круга. Моего контроля. Моей способности удержать конструкцию, если в неё вбросить живую, горячую переменную. Они молоды. Амбициозны. Полны эмоционального хлама. Это нормально. Они должны учиться выдержке сейчас, когда цена ошибки — это выговор и изгнание, а не Азкабан и тела на мостовой. Учиться трахая её? — мысль, как осколок стекла, полоснула сознание. Я поморщился. От брезгливости не к акту, нет, к слабости, что за ним стояла. К попытке спрятать нарушение приказа за эмоциями. Слабость — это то, что я буду выжигать. Из них. Из себя. Из мира. Я сжал пальцы на рукояти палочки, а затем отпустил. Мне нужен круг, который не дрожит перед женщиной. И женщина, которая дрожит только передо мной.