Уроборос

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

26 июня 1950 г.

Сон — это роскошь. В этом доме я узнала это сразу. С первой ночи, когда стены, пахнущие сыростью и проклятиями, будто дышали мне в лицо, шепча на языке, которого я не знала, но понимала слишком хорошо. Я проснулась резко не от спокойного пробуждения, а от удара боли в затылке. Опора ушла, я соскользнула и рухнула спиной на пол. Глупая поза для начала нового этапа жизни, но было уже поздно что-то менять, под лопаткой ощущалась жёсткая доска, а в затылке трещала жила, на которую пришлось половина тяжести моего собственного тела. В первом полусне мне показалось, что я дома, в Бостоне, вот только вместо запаха старого табака и кофе, которым всегда пахло родительское утро, я почувствовала сырой воздух и что-то острое, будто дышит сыростью, деревом и магией, которую никто не тратил на уют. Было холодно, остро, пусто, как в подвале или в доме с закрытыми окнами и лишённом жизни стенами. Надо мной возвышался Том. Его тень падала на пол и меня. Из его комнаты, а это было не просто спальня, а что-то среднее между кабинетом, лабораторией и тронным залом с одним креслом, струился свет рассвета, прорезающий оконную тьму тонкими полосами. Контуры его фигуры были нереально резки, он стоял на пороге, плечи выпрямлены, рука сжимала дверной косяк, и всё его существо излучало то особое раздражение, которое было свойственно только ему. — Доброе утро, — сказала я, морщась от боли и неожиданности. Голос был сиплый, в горле пересохло, слова дались тяжело, как будто они застряли где-то между сном и явью. Я попыталась встать, не касаясь пола локтем, который всё ещё побаливал. Том не спешил подходить ближе, он просто смотрел, как я корчусь, и ждал, пока я окончательно проснусь. Всё, что я чувствовала в тот момент, было нацелено на то, чтобы не подать виду, как мне хреново. Внутри что-то кричало, что я не в клетке, не в лагере, не на казни, что всё это сон, и сейчас можно будет лечь на кровать, накрыться одеялом, отвернуться к стене… Но стены были чужими, магия была чужой, даже воздух был не моим. Я поднялась, опираясь на стену, сжав зубы. — Ты здесь потому, что не поняла ни одного слова из того, что я тебе говорил вчера, — произнёс он наконец. Голос у него был сухой, ровный, едва ли не издевающийся. — Дом не любит нарушителей, особенно тех, кто спит не на своих местах. Я сделала вид, что не поняла иронии, пусть думает, что я всё ещё ничего не умею читать между строк, пусть верит в свою безупречную власть и контроль. — Первое правило, — сказал Том, глядя сверху вниз, — просыпаться до рассвета и не позволять страху диктовать, где тебе сидеть. Свет — роскошь, мы здесь не для комфорта. — Он уже обходил меня, не глядя. — Ты здесь, потому что нарушила все возможные границы, теперь твоя жизнь будет состоять из структуры или ты сломаешься. — Приятный выбор, — пробормотала я и последовала за ним. Пол казался ледяным, в этом доме даже звук каблуков был бы слишком громким. Я сглотнула. — Сейчас — ванная. В трубах вода только холодная, привыкай. Через пять минут спускайся вниз по лестнице, по которой вчера пришла. Справа от неё — кухня. Завтрак строго по списку, запомни, соль минимальна, сахара вообще здесь нет. Первая тренировка начинается с тела. — Классика, — буркнула я. — Это — дисциплина, и она начинается с тела. Ты хочешь управлять магией? Научись управлять собой. Малфой дал тебе хорошую базу, но за те три месяца, пока ты играла роль матери не своего ребёнка, ты вновь запустила себя. Однако выглядишь уже не так ужасно, какой ты появилась здесь впервые. Он развернулся и я успела заметить на нём свежую белую рубашку. Значит, успел умыться, одеться, продумать план пока я цеплялась за сон. Но я всё равно шла, потому что, в какой-то извращённой логике, мне казалось, что это единственный шанс понять, зачем я вообще здесь. В этом доме, в этом времени и с этим телом. — Поняла. — Ответила я быстро. — Понять не значит усвоить. — Он смотрел прямо, его глаза были как оружие, без эмоций, только цель. — Иди. Он пошёл вперёд, а я осталась на секунду, на вдох, чтобы не закашляться, чтобы не сдаться, чтобы вспомнить, кто я.

***

Я вошла в ту самую комнату, куда он привёл меня вчера вечером, сразу после прибытия. Тогда, в тепле свечей, в напряжении и усталости, мне показалось, что она… приемлема. Неуютная, но терпимая, но теперь, при свете рассвета, этот обман рассеялся, как дурной запах. Я поняла почему сбежала из неё ночью. Серые стены казались ближе, чем должны быть, как будто комната сжалась за ночь, стала ниже, темнее, гуще. Воздух был неподвижен, застойный, как в давно закрытом склепе. Никаких украшений, никаких лишних предметов. Всё выверено, как в тюремной камере, только кровать с высоким тёмным изголовьем, синее кресло, старый письменный стол, один деревянный стул и массивный шкаф у стены. Я застыла на пороге. В комнате никого не было, но я чувствовала… чьё-то присутствие. Невыразимое ощущение, будто за мной кто-то следит не глазами, а чем-то более древним, нечеловеческим. Я резко рванула дверцу шкафа, словно пытаясь проверить не спрятался ли кто-то внутри. Скрип был таким резким, сухим, что сердце ушло в пятки. Там никого, только аккуратно сложенные вещи на полке. Чёрная юбка до середины икр, белая рубашка, простые ботинки без шнурков. Вот это стиль… Я узнаю этот стиль. Он не терпит лишнего, не терпит слабости, не терпит ничего, что не подчинено структуре. И всё же бельё было моим, значит, не всё Реддл выкинул. Я хмыкнула. Нет ничего необходимого, сказал он… Я вздохнула и подошла к мутному зеркалу на стене. Мутному настолько, что лицо казалось чужим, будто мне подсунули отражение кого-то другого. Я вгляделась… и поклялась, что на мгновение за моей спиной мелькнули чёрные глаза. Я резко развернулась — никого. Только пустая комната, впитывающая дыхание. Пять минут. Он дал мне ровно пять минут на всё. На пробуждение, на сборы, на приведение себя в порядок. Я начала считать в уме — это помогало. Сбросила с себя одежду и вошла в примыкающую ледяную ванную. И это не образ, не преувеличение. Каменные стены и пол, впитавшие ночной холод, были как ледник. Дверь с хрустом захлопнулась за мной, отрезая единственный путь к теплу. Я включила душ и заорала. Вода хлестанула с такой температурой, будто кто-то открыл арктическую реку. Я вцепилась пальцами в край раковины, пытаясь не вылететь обратно в спальню. Мерлинова борода… он сказал «холодная», но не предупреждал, что это будет испытание на выживание. Мыло — твёрдый кусок, отдающий молоком и мёдом. Волосы мылись плохо, спутывались. Пахло чем-то старым, как старая немагическая аптечка. Я отчаянно скучала по своим духам, по нормальному шампуню, по пасте с мятой, по бритве. Господи, по своей чёртовой бритве. Я опустила взгляд и поняла, что не брилась уже, вероятно, с той самой чёртовой свадьбы или даже раньше. За год моей жизни слишком многое стерлось. Тело было последним бастионом, который держался изо всех сил. Я стиснула зубы. Никаких сигарет, ни одной с апреля, ни капли виски, ни глотка мака. Почти год. Почти победа. Я выживу. Надо будет поговорить с Реддлом, мне нужна депиляция. Магическая, если они тут настолько отстали от цивилизации, что даже слово «бритва» вызывает у Принц желание изгнать бесов. Я выскочила из душа, встала на носки на каменном полу, начала вытираться и одеваться. Юбка была плотная, грубая, с застёжкой, которую можно было открыть только магическим жезлом девственницы. Чёрт бы побрал весь гардероб этого времени. Я подошла к двери, поправила воротничок, вздохнула. Софи, говорила я себе. Ты выживешь. Ты всё ещё здесь. Ты ещё можешь. Коридор был тёмным, даже несмотря на рассвет. Я шла по лестнице вниз, сжимая перила. Дом Реддлов не просто большой, он ощущался как живое существо, он дышал, скрипел, гудел. Я споткнулась на одном из поворотов, схватилась за стену и на миг показалось, что она тёплая и живая. Я отдёрнула руку. Кухня была на первом этаже. Я остановилась у двери. Сосредоточься, Софи. Следуй плану. Он знает что-то о медальоне. Возможно, он знает, как вернуть тебя в 1980. Возможно, он — путь. Сейчас — подчиняйся, учи, запоминай, живи. Я толкнула дверь, но она не поддалась. Ещё раз. Ноль. Я рванула с силой — и в этот момент сбоку раздался хлопок. Я взвизгнула, резко повернулась. Рядом стоял домовик, тот же, что вчера. — Мистер Реддл ожидает вас на улице, — произнёс он с поклоном. — Ты же Кнат, да? — уточнила я. Он не ответил, просто исчез. — Вот хам! — пробормотала я, глядя на пустоту. — Никогда не видела таких домовиков! Он ещё и приказы раздаёт! Я задержала дыхание. Завтрака, похоже, не будет, кофе тоже. Ну, конечно, он же сказал, всё по правилам, всё по структуре. Дыши Софи. Я направилась к входной двери, прошла мимо зеркала в коридоре, не смотря в него. Я боялась снова увидеть не своё лицо или не только своё. Я остановилась на пороге. Солнце уже поднималось, на фоне неба была тень. Он ждал прямо, как статуя. Невозмутимый, как ледяной бастион. И я — я, которая пережила всё, встала на этот порог, в юбке до икр, с волосами ещё влажными, с дыханием, которое только начинало выравниваться. Я — София Сентвен. Последняя из своей линии, последняя из себя. И всё ещё живая. Я шагнула за порог. Воды ночного дождя ещё не ушли в землю, трава липла к пяткам ботинок, словно пыталась удержать меня, вернуть в комнату с мутным зеркалом и лавандовым мылом. Но он уже стоял у края газона, белая рубашка безупречно выглажена, рукава завёрнуты на локтях, чёрные брюки сидят так, будто сшиты по линии мысли, а не ткани. Волосы уложены, ни единого завихрения. Лицо без тени сна, без признака раздражения, без человеческой усталости. Если бы это была другая история, если бы он был просто парень из книжного, я бы, наверное, переспала с ним в первый же вечер. Брюнет, серые глаза, спокойная, хищная осанка — мой давний и бессовестный триггер. Я врала ему, конечно, врала, когда говорила, что он не в моём вкусе. Он был в точности тем типом, который врезался в память ещё в детстве: высокий, бледный, брюнет с резкими скулами и взглядом, от которого мурашки лезут под кожу. Но здесь, в реальности, где он за год успел стереть половину моей воли и приучить к дисциплине через боль, этот типаж служил напоминанием: внешнее никогда не перекрывает внутреннее. Красота — лишь оболочка для клинка. Его голос — команда, а не приглашение. Здесь, в этой реальности, за его глазами не было ничего, что можно было бы назвать мягким. И потому этот типаж теперь больше не возбуждал, а напоминал: ты — под контролем. Я подошла. Он не сводил взгляда, мерил каждую мышцу, любую тень на лице. Я почти слышала, как в его голове раскладываются исходы: встану ли я правильно, спрошу ли о завтракe, клюну ли на провокацию. Внутренний голос дернулся: думаешь, он твой типаж? Забыла, что он с тобой сделал? Забыла, как ты лежала на полу, как тебя судорога сводила от боли, как он заставил тебя отречься от себя? — Мы начнём с простого. Ты уж… — начал он, но его перебил резкий звук. Мой живот заурчал с такой мощью, будто протестовал против всей системы питания в доме Реддлов. Я рефлекторно схватилась за него, пытаясь хоть как-то заглушить этот предательский рёв. — Ты пропустила завтрак, — сообщил он сухо, будто фиксируя факт в журнале наблюдений. — Следующий приём пищи — в полдень. И продолжил, как ни в чём не бывало: — Начнём с фундамента. Ноги на ширину плеч, вес на середину свода стопы. Колени расслаблены, корпус... — Слушай, — перебила я, — у меня диплом Ильверморни. Я знаю, как ведётся дуэль, я читала Указ №8 о правилах… Я не успела закончить. Он не поднял брови, не метнул молнию, просто вскинул палочку, начертил руну и коротко произнёс: — Мимбл Вимбл. В секунду мой язык связало, будто сухую вязальную нить туго обмотали вокруг корня. Я издала сдавленный, бессильный звук, горло захлебнулось собственным эхом. Я захлопала глазами, язык будто затек, как чужой предмет во рту. Если бы я могла закричать — я бы закричала, но рот не слушался. — Я предупреждал, — сказал он ровно, — перебивать нельзя. Это первое правило взаимодействия. Я ощутила, как мышцы челюсти сжимает, как дыхание становится тяжёлым, как в груди медленно скапливается глухая, тупая, беспомощная злость. Он не дал мне ни права слова, ни возможности доказать свою компетентность. Он поставил меня в позицию ученицы и я ничего не могла с этим сделать. Заклинание он не снял. — Не делай такое лицо, София. Слушай и повторяй. — Он сказал это, не глядя, разворачиваясь боком и устанавливая ноги в идеальный треугольник опоры. Левая вперёд, правая чуть позади, пятка не убегала за линию плеч. Колени пружинят, левая рука чуть согнуты в локтях на уровне талии. Локоть, запястье, кончик воображаемой палочки составляли одну линию к цели. — Поза перед дуэлью — это фундамент. Если ты не стоишь правильно, ты не двигаешься правильно, а если не двигаешься правильно, ты проигрываешь. Я стояла молча, мокрые волосы липли к шее, юбка мешала шагать. Я не имела даже палочки. Он обернулся и чуть приподнял бровь, ожидая моего повторения. Я медленно крутанула пальцем у виска, чуть склонив голову, молча, с сарказмом. Он понял, конечно понял. Он не ответил ни словом, лишь медленно полез в карман, и я сжалась. Сейчас он достанет свою палочку, прижмёт меня к стене магией, лишит последнего или даст мне по шее, но он сделал третье. Из кармана он извлёк тонкую, срезанную под углом ветку. Обыкновенная вишнёвая ветка. Он протянул её мне, словно проверяя, дойдёт ли до меня, кто я есть. В моей груди бушевала злость, унижение и хуже всего — воспоминания. Воспоминания о том, как в детстве я делала себе «палочки» из веток и играла в волшебницу, надеясь, что кто-нибудь когда-нибудь скажет: ты настоящая, ты не ошибка. — Бери, Сентвен, и повторяй стойку. — Тон был командным и приказным. Я замерла, в горле стоял ком, хотелось выкинуть эту ветку, разломать, воткнуть ему в сердце. Я не ребёнок, я не та, что играла в палочки. Я взрослая женщина, сквиб, униженная, потерянная, но способная. И он… он знал, куда бить, всегда знал. — Бери, — повторил он. — Или мы не продолжаем. Я не взяла, поджала губы, глаза горели от унижения. Говорить я не могла, но если бы могла, сказала бы всё. Он не стал ждать, подошёл быстро, шаг за шагом, сильно сжал моё запястье и вложил в руку ветку, как рукоять ножа. Его пальцы были холодными. — Я не стану тратить время на твои прихоти. Я говорил и скажу ещё раз: каждое твоё «я не хочу» мешает мне. А если мне мешают — я теряю интерес. — Он отпустил мою руку и ветка выпала, ударилась о землю. Я не удержала, слишком медленно сжала пальцы, слишком долго боролась с собой. Он смотрел на это не моргая, глаза зажглись, но не от злости, нет. От равнодушного раздражения и решения. — Урок окончен. — Он прошёл мимо меня, как будто я была предметом мебели. — Ты отправляешься в комнату. До конца дня прочтёшь первые семь параграфов главы учебника «Продвинутый курс Трансфигурации». До ужина ты перескажешь мне каждую формулу, каждый тип заклинания и классификацию. Если справишься — получишь ужин. Если ошибёшься, то ужина не будет и ты повторишь этот день завтра и послезавтра. И так, до августа, пока не выучишь. А если не справишься — не жди, что я останусь таким же терпеливым. Он ушёл, а я стояла. С веткой под ногами, с пустотой во рту, с яростью в груди и с тишиной. Я посмотрела вперёд на то самое поле, в которое меня швырнула чужая воля, чужое время, чужая война. Высокая трава, скошенная наполовину, колыхалась от ветра. Небо над головой было тяжёлым, как всегда бывает в начале июля, когда тепло словно намеренно сгущается, пряча напряжение в каждой складке воздуха. Поле тянулось вдаль — ни единой тропы, ни одного заклинания под ногами. Только горизонт, будто нарочно безобидный, но я знала, это иллюзия. За этим горизонтом не было спасения. Только больше контроля, больше власти, больше тех, кто умеет отнимать, а не отдавать. В двадцатом веке, в пятидесятом году, в его мире я не была даже фигурой, разве что экспериментом. Сбежать бы и бежать до конца дыхания, пока не сотрётся кожа на пятках, пока не будет ни мыслей, ни слов. Но это не выход, это слабость, а её он учует с первой секунды и вернёт меня назад. Всегда возвращает и заберёт то, что не успел. Я стояла, вцепившись взглядом в горизонт, как будто могла выцарапать из него окно, дверь, щель любой проход в другое место, но ничего не было. Только ветер, пахнущий пылью и слабое эхо собственных шагов, будто бы дом уже знал, что я вернусь. Я выдохнула, как будто выпускала не воздух, а остатки злости, горечи, унижения, застрявшие в груди. Это было не поражение, это было сохранение энергии и себя, потому что выстоять — значит накопить, а потом, когда придёт час, отдать обратно. Я развернулась и пошла назад в дом. В его стены, в его правила, в его хищную тишину, полную наблюдений.

***

До конца дня я вывела на потрёпанном пергаменте все формулы, заклинания, типы магической классификации, как в старой школьной шпаргалке. Строки складывались чётко, аккуратно, будто сами ложились в нужном порядке. Удивительно, как легко возвращается теория, если она когда-то была твоей опорой. Я помнила, как выучивала это урывками в курилке на крыше Ильверморни, в придорожной закусочной, пока соседка читала вслух меню, а я в уме классифицировала заклинания. Но всё это было так неточно. Практики у меня никогда не было, а трансфигурация — нелепая, капризная дисциплина, где магия отказывалась подчиняться, если ты сомневался в себе хотя бы на долю секунды. Моей первой удачей была та чашка, которой я гордилась почти полчаса, пока прохожие на Косой аллее не кинули в неё пару сиклей, когда я пела. Тогда я видела, что её форма неровна, что запах магии был слабым. Попытка выжить самостоятельно и попытка первой трансфигурации за всю жизнь — обе были половинчатыми, обе провалились. И обе были моими. Я перевернула листок и начала писать список вопросов. Что будет после обучения? Формат странствий? Структура? Где я буду ночевать, чем питаться? Что ты сказал Мордекаю? Что будет думать общество? (После трёх месяцев моего примерного поведения, улыбок, приёмов, осмотрительных фраз на слуху и спокойных шагов под руку с Виолеттой — как он объяснит моё исчезновение?) Поможешь ли ты мне узнать, как медальон перенёс меня в 49-й год? Как он стал темпоральным якорем? Кто наложил на него магию? И почему именно он? Почему именно я? Это случайность, или кто-то вырвал меня из жизни намеренно? Я когда-нибудь буду жить сама? (Без его контроля, голоса, правил, взглядов, превращающих меня в проект. Или он и моё «потом» хочет встроить в свой порядок?) Ты пидор? Я перечеркнула последнее, много раз. Так, чтобы осталась только углублённая вмятина на пергаменте, но написала, мне надо было. Перо затихло, тьма за окном сгущалась и всё бы ничего, если бы не одно но, язык мой всё ещё не слушался. Заклинание, наложенное с утренним холодком, не растворилось. Спустя восемь часов я всё ещё не могла произнести ни слова и это было не просто неприятно, это было страшно. Я, которая выкрикивала проклятия с такой уверенностью, что даже маги шарахались в сторону. Я, которая материлась на трёх языках, если вели в тупик. Я, чьи слова были защитой, оружием, баррикадой и ловушкой, теперь молчала и не могла даже шепнуть. Это было похоже на удушье и на воспитание. Я встала, медленно, чувствуя, как гудят ноги, подошла к зеркалу. Тусклое стекло, неровный овал лица, потускневшие глаза, волосы, выбившиеся из грубого узла. Ужас. Вот и вся ты, София Сентвен. Вот тебе и аристократический облик от прошедших трёх месяцев, ни тебе лоска, ни шарма, ни силы. Только выучка и выносливость, зато это и есть твоя новая магия. На время чтения я почти забыла, где нахожусь. В доме Реддла, в его крепости, в его лаборатории по перестройке человеческих душ, но стоило мне отложить перо, как давление вернулось. Воздух снова стал вязким, мысли начали скользить, будто бы кто-то снова был где-то рядом или просто ощущался, как мигрень перед бурей. Я держала свечу перед собой, и её дрожащий огонёк вырывал из темноты лишь крошечные лоскуты пространства — кусок стены с облупившейся штукатуркой, край ковра, затертый до бледности, углубление в панели, похожее на старую вмятину от чьего-то плеча. Пол действительно скрипел с натужным, хриплым жалобным звуком, словно доски тоже пытались что-то сказать, но язык у них был вырван временем. В нос бил запах пыли, воска, старых книг и чего-то ещё чего-то гнилого, тлеющего, спрятанного за несколькими слоями магии. Я не была уверена, что это не труп, дом был слишком большой, слишком молчаливый. Если здесь есть привидения, выходите сразу. Я не люблю сюрпризы, — мысленно бросила я в темноту вызов, но голос, как и прежде, был заперт под заклинанием. Я чувствовала, как не хватает языка не для слов, для защитной оболочки, для простого человеческого «эй». Он отнял у меня возможность даже пошутить, и это злило. Моя тень скользила по стенам, отбрасываемая пламенем. За каждым углом чудился силуэт. Там, где панель слегка отходит от стены, я едва не замерла, в полумраке мне показалось, что кто-то смотрит. Я остановилась, дыхание было прерывистое, пальцы сильнее сжали свечу, как если бы она могла защитить. Но ничего, просто изгиб обоев. Или нет?

***

Я спустилась по лестнице воздух был всё ещё холодным, как будто в доме не топили с прошлого века, хотя, возможно, именно так и было. Кухонная дверь была открыта и я подошла и вошла. Меня как будто ударило запахом, видом, звуком. Там не было ничего нового, современного, удобного или гостеприимного. Плита была старая, массивная, на дровах, треск углей едва слышался под низким, глухим гудением воздуха. Кастрюля на плите булькала, в воздухе висел аромат жирного, варёного мяса с лавровым листом и, судя по всему, каплей чего-то, что в этом времени считалось изысканным. Мебель была тяжёлая, потемневшая от времени, но добротная, дерево дорогое. Пол был чистый, хотя явно старый, вытертый временем. Раковина, пара массивных тумб, никаких магических приборов. Ни одного предмета роскоши, только функциональность, и в ней — своя эстетика. Как и в нём. Странно, моя кухня у родителей не была такой немагической. Откуда у него этот дом? Надо бы занести это в список вопросов. Он сидел за столом, словно сидел там всегда, рука держала книгу, локоть лежал точно рядом с графином с водой на столе, как часть постановки. Всё остальное было неподвижным. Ни магии, ни прислуги, ни покоя, только он, только этот взгляд, не нуждающийся в словах, чтобы доминировать. Я подошла и села напротив. Бумага с записями в руке дрожала, но я выложила её аккуратно, как карту или вызов. Он не поднял глаз, только перевернул страницу, демонстративно игнорируя. Я не знала, дразнит ли или действительно равнодушен. Это я, блядь, должна обижаться, — хотелось сказать, но язык был всё ещё под чарами. В горле было сухо. Кажется, он почувствовал момент и, не глядя, взмахнул рукой, заклинание развязалось, но язык стал тяжелым, как глина, как будто за восемь часов он превратился в груз. — Аниморфизм, — произнёс он вместо приветствия. Я судорожно втянула воздух, поймала себя на том, что пальцы впились в ткань юбки под столом. Понятно, допрос в форме диктанта или скорее экзамена. — Аниморфизм — это процесс полной трансфигурации, при котором происходит превращение живого объекта… Он хлопнул книгой и я подняла глаза. Он смотрел прямо, не гневно, не холодно, просто прямо. Я не выдержала и отвела взгляд. Ошибка. Тут же вернула. — Ты пытаешься играть в гляделки? — спросила я, надеясь смягчить ситуацию, но он не улыбнулся. — Я сказал: выучить. А не переписать и считывать. Он был прав, позорно для меня, но прав. Я списывала. Школьная привычка открыть, прочитать и забыть формулировки и определения. Но здесь не школа, здесь — режим. — Я выучила это ещё на седьмом году, просто с листа… — начала я. Он встал и я резко поднялась за ним. — Том, стой, я могу ответить, — рванулось с губ, и в ту же секунду желудок подал голос, резкий, унизительный звук голода. Он не обернулся. — Том! — крикнула я, бегом, вслепую и врезалась в него. Нос упёрся в его шею. Запах его волос ударил в моё сознание. Воск, что-то дымное, смолистое, и ещё… магия. Живая, дикая. Он развернулся, и я сразу пожалела, что не осталась сидеть. Его взгляд был не жестоким, а хуже. Он был финальным. — Я не… — попыталась начать, но он не дал. — Ошибка за ошибкой. Ты не слушаешь, не следуешь правилам. Командный тон, касания, отклонение от моей структуры. Я дал задание: семь параграфов. Что я вижу? Он начал доставать палочку и делал это не спеша, как делают всё те, кто привык быть безнаказанным. — Всё! Всё, я поняла! — выкрикнула я. — Не командую, не трогаю, не нарушаю. — Нет, — сказал он. — Именно это ты и делаешь, ты не учишься, не меняешься. У тебя месяц, чтобы выгнуться в нужную сторону. Иначе я перестану считать это вложением. Палочка была направлена на меня. Я чувствовала, как древесина звенит, словно каждая жилка дерева отзывается на злость хозяина. — Извини! Ты прав! Прав! — слова вышли, как рвота, как выстрел, как исповедь. Он не двинулся. Замер. Хищник, решающий, разорвать или отпустить. Всё было напряжено, его рука, плечи, спина, только взгляд неизменен. — Повтори, — сказал он. В этот момент не было ни игры, ни хитрости, только выбор: или прогнуться, или сломаться. — Ты прав, Том, — произнесла я медленно и чётко. Он опустил палочку с задержкой в одну вечность. Я не дышала, не двигалась. В доме пахло не мясом, а гарью, магия сжигала воздух. — Запомни, — сказал он. — Здесь нет полутонов, либо ты делаешь, либо нет. Имитация понимания — это оскорбление. Мне нужна дисциплина, не имитация. Привычка притворяться — это твоя слабость, не моя норма. Он вернулся за стол, как будто ничего не случилось. Просто сел, просто взял книгу, просто перевернул страницу. А я всё ещё стояла, как идиотка. Глупая, распластанная под тяжестью собственного «извини» и невозможности хоть раз держать себя в руках. Грудь сжалась не от унижения, нет, оно уже стало частью пейзажа. От того, что я слишком быстро и слишком без сопротивления сдалась. Слова, которые я произнесла, были не так страшны. Страшно было, как легко они вышли. Я подошла к столу, руки тряслись, и я сунула их за спину, как на утреннем построении у себя дома, когда отец заставлял слушать про честь девушки. Только сейчас было хуже, там была гордость, тут холодный расчёт. В нём не было ярости, только отслеживание результата. — Садись, — сказал он наконец, не глядя. Я села, в спине почувствовала судорогу, в животе боль, но я молчала. — Ты думаешь, это про трансфигурацию? — спросил он. Я смотрела в пол, это была ловушка, вопрос не требовал ответа. — Это про структуру, про контроль, про то, как человек держится, даже когда у него ничего нет. Ни палочки, ни слова, ни еды. — Он поднял глаза. — Особенно когда у него ничего нет. И тут я поняла, он делает то же, что и тогда, в подземелье Ильверморни, когда профессор Скалдер запирал нас на восемь часов без сна и еды, чтобы «проверить психологическую стабильность». Только сейчас никто не играл в преподавателя. Он не учил, он обтёсывал. — Я выучу, — прошептала я. — Без листа, словами. — Уже поздно, — сказал он. — Ужин ты не получишь. И снова не было торжества в голосе, только метод, как будто я не человек, а уравнение с ошибками, которое он обязан решить. — Тогда дай мне ещё один шанс. — Я подняла взгляд. — Один. Завтра. Я… подготовлюсь. Он откинулся на спинку стула. Руки переплёл в замок, как директор школы. — Утром, в пять, без опозданий. — сказал он. — И запомни, София, моё терпение — это не стратегия, это допуск, причём временный. Я вытерла ладонью угол рта машинально, почти по-детски, словно могла стереть не только слюну от голода, но и последние десять минут, в которых была унижена так же точно, как до этого меня когда-то отчитывал отец. Только Том не повышал голос, не срывался, не орал. Я смотрела на свои пальцы, под ногтями чернильная пыль, кусочки обломанного грифеля, то, что осталось от конспекта, от попытки казаться прилежной. Он молчал и перелистывал страницу, не торопился. Он знал, что я сломана, и больше не пытался убеждать, только фиксировал. Я сказала это сдержанно, стараясь не соскользнуть в тон, который он тут же бы отрезал. — Ты ответишь на мои вопросы? Он не шелохнулся, страница пошуршала в пальцах, как будто мои слова не касались его вовсе. Ни взгляда в мою сторону, ни вздоха. — Пожалуйста? — спросила уже тише, вкладывая в это слово больше, чем стоило. Он дочитал, не торопясь, как будто финализировал не абзац, а приговор. Книга закрылась с сухим хлопком и он поднялся, и весь его силуэт, вытянувшийся на фоне каменной стены, будто стал выше. Тень от лампы исказила его фигуру, лицо осталось в полутени, но спина, плечи, подбородок были резкими, как у скульптуры, которую боишься тронуть, чтобы не треснула. Он не ответил, просто начал обходить стол, и я, машинально, как собака на поводке, отодвинулась вбок. Он прошёл мимо, тихо, ни звука под ногами, и исчез в проёме. Я выдохнула и почувствовала, что весь воздух у меня в лёгких был не воздухом, а страхом. Отравленным, тяжёлым, с примесью унижения. Я облокотилась на спинку стула. Слова повисли в воздухе, как вопрос без резолюции. Всё, что я могла это пережить этот момент. Он ушёл, а я осталась и потому встала. Подошла к кастрюле, она стояла на краю плиты, металлическая, с чёрной ручкой. Запах, казавшийся раньше невероятным, теперь вдруг стал терпимым. Не из-за голода а потому, что остался единственным, что не оттолкнуло меня. Я сняла крышку, пар ударил в лицо, обдал глаза. Никогда прежде я не жила рядом с магом такого уровня. Никогда не делила с ним кухню, пространство, ожидание. Это было не просто напряжённо, это было, как дышать в помещении, где на полу тонкий слой пороха. И ты не знаешь, когда он вспыхнет от твоего вопроса, взгляда или даже мысли. Я закрыла кастрюлю. Это будет тяжело, София. Тяжелее, чем когда-либо прежде.

Окрестности Дома Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

30 июля 1950 г.

— Сконцентрируйся, София! — выкрикнул он откуда-то сбоку, даже не повышая голоса в достаточной степени, чтобы это считалось беспокойством. Бесполезно, я уже стояла на полусогнутых, оступаясь на скользкой траве, лихорадочно дёргая его палочкой и, судя по всему, бесполезной. Передо мной был паук, точнее не просто паук — чудовище из кошмаров детства: чёрное, лоснящееся, с выпуклыми глазами, с дёргающимися конечностями, размером с повозку. Мой мозг успевал всё: и панику, и стыд, и идиотскую мысль, а ведь Том был прав, когда говорил, что настоящие страхи никогда не меняются. Этот ублюдочный боггарт напомнил мне о всех тех жутких книгах с картинками, что отец читал мне в тринадцать лет, чтобы я «привыкала». Привыкла, ага. Я бежала, не просто пятясь назад или уворачиваясь. Я неслась от него, как от самого воплощения детской беспомощности, в рваном подоле, с разлохмаченными волосами, будто ведьма на процессе. Палочка болталась в руке. Команда Риддикулус застыла где-то в горле, и всё, на что я была способна — это визжать, как при пожаре. — Риддикулус, София. — снова спокойно сказал он. — Ты ведь всё решаешь через юмор. Ах, да. Очень смешно. Просто хохот до колик. Если бы это был бал с нарезкой пирогов, может быть, я бы и пошутила, а сейчас я пробегала мимо него, отплёвываясь от паутины, с воплем: — Я поняла! ПОНЯЛА! Реддл! Я больше не шучу! НИКОГДА В ЖИЗНИ! Он, разумеется, даже не шелохнулся. Стоял, сложив руки на груди, в чёрных брюках и тёмной рубашке, с волосами, что стали заметно длиннее и, Мерлин меня прости, я заметила это именно в этот момент. Видимо, мозг начал отключаться от реальности, пытаясь выжить хоть как-то. Если ты в аду, считай пуговицы на дьяволе. Палочка в руке дрожала, как от страха, так и от стыда. Месяц тренировок, месяц под куполом его магии, где даже чихать приходилось с разрешения. Месяц, и только вчера я впервые вышла за поле его магии, впервые создала самостоятельное заклинание света, а теперь? Снова скатилась в истерику. Паук щёлкал челюстями это было слышно даже через собственное пульсирующее сердце. Я обернулась, споткнулась, прыгнула в кусты и кубарем перекатилась, не чувствуя ног. Всё, конец. — Фините. — услышала я его голос, и мир замер. Я ещё долго лежала на земле, смотря в серое небо, как в портал спасения. Трава цеплялась за пальцы, земля хранила прохладу. Тело дрожало, как у наркомана на шестой день чистки. В голове только одно: я действительно убегала от иллюзии. Боггарт. Простой, базовый, старшекурснический тест и я провалила его, как последняя дилетантка. Юбка была рваная, рубашка вся в грязи и зелени, липкая и тяжёлая. Волосы спутаны, палочка где-то под кустом. Я приподнялась на локтях, чувствуя, как от срама подгибаются ноги. Две минуты я бежала от образа, от страха, который должна была высмеять. Я могла бы превратить этого паука в карикатуру, в резинового танцора, в обутого в тапочки монстра, но не смогла, потому что в глубине души не хотела. Хотела лишь, чтобы он исчез. Я вылезла из кустов, как солдат после взрыва и подняла палочку. Под ногтями была земля, под глазами слёзы. А всё из-за того, что пошутила. О, великие силы магии, в следующий раз пусть меня разорвёт протея, но только не его обиженная гордость. Шутка, произнесённая между ложкой овсянки и чашкой чая: «Ты хочешь, чтобы я вышла из-под твоего магического давления и колдовала Люмос? Прости, Реддл, но я уже вызывала Адское пламя без твоей помощи. Даже без завтрака». — оказалась роковой. Он не ответил, просто повернулся и распорядился: «Сегодня тренировку проводим вне поля. Заодно проверим, чему ты научилась». Вот и проверили. Меня и мои трусы. Он следовал структурно, я начала создавать элементарные заклинания уже на первой неделе, дальше была, Мерлинова борода, неделя письменных и устных контрольных. Сколько за ту неделю я сидела без еды? Правильно, больше половины! Но всё же, с дикими поправками, по его словам, он посчитал, что неделя контрольных закончена и вот, я уже могла создавать руны защитных заклинаний. Боевые тоже, но он всё ещё морщился, когда я создавала что-то вроде Экспеллиармуса или Депульсо. Видите ли, я неряха и могу лишь защищаться. Но на самом деле, я думала, что он просто боится, что окрепну и дам ему попрыгать, как сделала это с Адским огнём год назад. Хотя было ли это так на самом деле...? Он стоял рядом, смотрел сверху вниз, не с насмешкой хуже. С анализом, он не презирал, он делал выводы. Я уже знала этот взгляд, уже отличала. — Хочешь объясниться? — спросил он наконец. Голос ровный, лишённый всякого тона, даже раздражения. Я сглотнула, всё ещё тяжело дыша, отряхнула рубашку и подняла взгляд. — Ну... судя во всему, без твоего поля мне пока тяжеловато. — голос звучал виновато, почти по-детски, глупо, я знала. Но что сказать? Он медленно склонил голову, чуть щурясь. — По чему ты судила? Ты даже палочку не подняла, сразу побежала. — Вот и судила потому, что даже поднять её не успела! — ответила я, и тут же пожалела. — Не ври. Отвечай. — приказал он не раздражённо. Я выдохнула, почувствовав, как лопается сопротивление. — Ладно. Я сбежала, потому что страх сильнее желания бороться. Он кивнул. — Но смогла бы ты победить паука? Я моргнула. — Вряд ли… ты видел его глаза? Я хоть и боюсь, но убивать их — плохая примета. — я попыталась пошутить, натянуто. — Особенно, когда твой враг восьминогий и очень пушистый. Он не засмеялся, разумеется, просто всмотрелся в меня внимательнее. — Неправильно, ты бы смогла. — сказал он. — И дело не в том, что ты действуешь вне моего магического поля. Страх это эмоция, а как мы выяснили за месяц, ты не просто функционируешь через эмоции, ты не просто плаваешь в хаосе, ты строишь на нём мосты. Проблема лишь в том, что эти мосты пока без опор. Осталось научиться заставлять эмоции подчиняться разуму. Я кивнула, тяжело выдыхая. Моя практика, которую я держалась последние несколько дней — считать до десяти на удивление хорошо работала. Иногда. Если никто не орёт. — Контролировать эмоции — это уже уровень Мерлина… или... твой. — попыталась снова пошутить, на этот раз мягче, глядя ему в глаза. Он не ответил, просто опустил взгляд на мои руки, одежду, растрёпанные волосы и жестом указал на палочку. — Почини рубашку и юбку, сотри кровь с коленки, приведи в порядок волосы. В следующий раз у тебя не будет права на паузу. Я не сразу среагировала. Просто стояла, слушая, как воздух за спиной колышет заросли, как птицы наконец снова начали петь, будто Фините, наложенное им, подействовало не только на боггарта. А потом медленно подняла палочку. Голос был хриплый, но заклинание Репаро сработало. Пуговицы вернулись на место, ткань затянулась, кровь исчезла. Я выдохнула, перевела взгляд на него, и, не скрывая радости, произнесла: — Получилось и без поля! Он чуть отступил в сторону, скрестив руки. Его взгляд прошёлся по мне медленно, с той самой пугающей тщательностью, с которой патологоанатом изучает новый труп. — Это неудивительно и нет причин для гордости. Ты училась месяц, твоё магическое ядро укрепилось. — сказал он, как будто описывал осадок в пробирке. Я не обиделась, знала уже, если бы он увидел что-то действительно стоящее, сказал бы не больше. — Что там по контуру? — спросила я, отдавая ему палочку. Мы оба знали, о чём речь, тот тонкий, невидимый, но ощутимый контур магии или того, что от неё отпочковалось, зацепившись за его магию. Он закрыл глаза на пару секунд, словно прислушивался не к звукам, а к ритму воздуха, затем медленно кивнул. — Всё ещё есть, очень тонкий. И я всё больше склоняюсь к теории, что природа его — ты. Я напряглась. — То есть… это реакция меня на твою магию или на твоё присутствие? — Вероятно. — его голос остался спокойным. — Но скоро мы его потеряем, чем больше ты тренируешься, тем больше вырастает и крепнет ядро. Он говорил с видом хирурга, нашедшего причину редкого симптома. Не радовался, просто фиксировал. — Я не знаю такой техники защиты. Про отложенное внедрение магии в другого человека узнал только в прошлом году. Даже в архиве Министерства всё было описано очень скупо и отрывочно. — добавил он, глядя на меня уже более пристально. Я усмехнулась, вытирая ладони об подол. — Просто я избранная, вот и всё. Он прищурился, облизал уголок губы, словно хотел ответить, но передумал. — Ладно, давай без боггартов больше? — сказала я, снова чувствуя усталость. — Как ты говорил — я займусь базовыми заклинаниями, без паники и восьминогих тварей. Пока. — У нас две недели до отбытия. — ответил он, холодно и чётко. — Сегодняшний день ты потратила. Завтра начинаем работать со щитами, их форма должна быть идеальна. Щиты должны стать твоей сильной стороной. Щиты, что ты будешь создавать без всплесков и страхов, потому что тебе это нужно. И без моего поля больше. — Но… а как же... — я начала было задавать вопрос, но он уже делал шаг в сторону, обходил, как всегда. Как только я в замешательстве, неуверенности или пытаюсь спорить, он не спорит в ответ. Просто уходит в траекторию, где я ему больше не мешаю. Это стало его новой привычкой, он изменил тактику: не давит, не возражает, не конфликтует. Просто делает круг, уходит и ждёт, пока я догоню. Я тяжело выдохнула. — Ладно, Том, я согласна. — сдалась я, усталая. Он даже не обернулся. Уже на пороге дома, сказал ровно: — До ужина хочу услышать семнадцатую главу «Левиафана» наизусть. Я скривилась. «Левиафан» Томаса Гоббса — это не книга, это наказание. Слова в ней были понятны по отдельности, но вместе они складывались в такое интеллектуальное болото, что читать её, даже вслух, было похоже на попытку проглотить пергамент. Я осталась одна, стоя в саду, потирая плечо, ощущая, как от напряжения дрожат пальцы. День, начавшийся с паука, закончится философией. Вот же жизнь, вот же чёртов путь в магию и ответы. Через страх, кровь, лекции и философский бред, но чёрт возьми, если я выживу в этом аду, то сожгу «Левиафана» на костре из собственных теорий. Или, может быть, сдам его с отличием. Или, кого я себя обманываю, подарю Тому на день рождения. Когда оно у него кстати? Я так и не получила ответов на свои вопросы. Надо будет повторить попытку вытащить из него информацию.