Уроборос

Заброшенная аптека, Гиза, Египет

28 марта 1951 года

От лица Валериуса Мальсибера

Том стоял рядом с грудой коробок с той ленивой небрежностью, которая даётся только тем, кто слишком давно научился выживать среди руин. В это утро казалось, что время закольцевалось: если бы я не знал точно, какой сегодня месяц и год, то решил бы, что я ушёл отсюда вчера, оставив их наедине с этой пылью, плесенью и настырным запахом кислых зелий. Но на самом деле с того дня минуло семь месяцев — семь длинных, выжженных молчанием месяцев. Я стоял в стенах этой аптеки, словно окаменевший от внезапной встречи. Софи, та самая, которую он притащил сюда прошлым летом, когда вся её вызывающая дерзость казалась не просто маской, а единственным способом остаться на плаву, сейчас молчала. Лицо у неё было не столько измученным, сколько каким-то отчуждённо-пустым, как если бы за эти месяцы что-то необратимо выветрилось, выжглось, умерло. Взгляд Тома был всё так же отстранён и расчетлив, но впервые за много лет я увидел в этом взгляде призрак усталости, такую усталость, которая приходит не к тем, кто долго работал, а к тем, кто вернулся с того света. Я за все эти годы привык к его исчезновениям, привык к тому, что Реддл уходит и снова появляется, когда всё уже, казалось бы, разрушено, и только он один может собрать осколки мира воедино. Но сейчас было иначе. Его отсутствие не было подготовкой к следующему шагу — это было именно исчезновение, уход в никуда. Всё, что я знал о нём раньше, все схемы, по которым мы могли гадать о его планах, больше не работали. Когда он не пришёл на встречу в винодельню 12 августа, я решил, что задержка. Когда прошёл месяц, потом два, и Реддл не появился ни на одной из точек, где мы раньше пересекались, во мне зашевелилось беспокойство. Я молчал, не спешил тревожить круг, не делал лишних движений, ведь вся система держалась на том, что Том всегда всё контролирует, даже если его нет на месте. Но когда октябрь сменился ноябрём, и даже Розье, человек, который с лёгкостью мог бы прочитать меня при первой возможности, стал задавать вопросы, я понял — дело плохо. Именно тогда пришлось вспомнить все чёртовы маршруты, все контакты, которые мы берегли на крайний случай, и начать перебирать их одного за другим, словно нитки на старом покрывале. Работы у меня было немного: доставить ингредиенты. Всё остальное время я торчал в дома и этот он стал для меня адом, залом ожидания, где каждый шаг отдавался эхом разочарования и раздражения. Ненавидел я его не за стены, не за холод, а за то, что он стал напоминанием — теперь я не игрок, а лишь фигура, оставшаяся без хода. Я женился, как советовал Том. Салазар, да, я пошёл на поводу у старых планов, женился на Астории Крэбб, потому что так полагалось, потому что семейные ветви, потому что соединение домов, потому что «так нужно». Сначала это казалось забавным: в доме появилась жизнь, родители смотрели на меня почти с одобрением, я чувствовал себя взрослым, хозяином, героем магловских романов про семейное счастье. Секса было столько, что я порой не верил собственной удаче — Астория оказалась не ханжой, а вполне горячей, способной подогревать интерес, пока не наступила эта её проклятая беременность. С тех пор дом заполнился не томным уютом, а ворчанием, приступами тошноты, бесконечными разговорами о детях и хозяйстве. Всё, что было весёлым, быстро сменилось утомительным, а я всё больше чувствовал себя не магом, а каким-то заложником обстоятельств, марионеткой в спектакле под названием «Род Мальсиберов». Поэтому, когда появлялся шанс вырваться в Лондон, я хватался за него с жадностью. Именно там я впервые увидел Эйлин Принц — худую, измученную, с лицом, в котором от прежней аристократии не осталось ничего, кроме старого доброго страха. Я не сразу понял, что делать, ведь ни один из прежних планов не предусматривал, что ей удастся исчезнуть так надолго. В этот раз пришлось работать вместе с Малфоем, да, мы даже выстроили схему компенсации, которую сам Лестрейндж одобрил из Франции. Мы сговорились заплатить, заткнуть ей рот деньгами, чтобы больше не возвращалась в круг. Однако я был против — знал, что Том бы не одобрил такой мягкости, но на этот раз мой голос был не решающим. Всё произошло быстро: кошелёк, прощальный кивок и Эйлин исчезла из нашей жизни, или хотя бы так мы думали. Но у меня были новости не только о беглецах и компромиссах. Жизнь не остановилась. У Нотта родился сын — наследник, который стал для его семьи тем самым символом продолжения рода, ради которого жили поколения. У Сигнуса Блэка появилась дочь — ещё одна Блэк в мире, где кровь значила всё, даже когда мир рушился под ногами. Всё это не касалось лично меня, но каждый новый ребёнок в круге был как напоминание: мир двигается, семьи строятся, а Том Реддл, пока его нет, — лишь призрак и наша память. Но главное — я не терял надежды. Всё это время я составлял для Тома отчёты, копил записки и ждал его возвращения, как ждут весну после долгой зимы. Ведь когда он должен был вернуться, всё действительно снова сдвинется с мёртвой точки. И всё же, я знал — после этой зимы мы не вернёмся к прежним ролям. Каждый из нас изменился, стал либо сильнее, либо слабее, и вопрос лишь в том, кто дольше выдержит. В большом мире тем более: Советы и Америка грызлись всё сильнее, и путь на восток, который ещё недавно был закрыт условно, теперь стал совсем непроходимым. А Том, как я помнил, мечтал прорваться туда. Я смотрел на них обоих и вдруг ощутил ту простую, жгучую ревность, которую, казалось бы, оставил в юности. Том всегда умел собирать вокруг себя людей, делать их частью собственного механизма, но теперь я видел — никто не был ему по‑настоящему близок, даже мы, даже я. Всё, что оставалось у каждого из нас — только своя доля ожиданий и несбывшихся планов. Я сжал пальцы в кулак и сделал шаг вперёд, уже не для того, чтобы заявить о своих обидах, а чтобы просто напомнить: я здесь, я ждал, я не исчез, когда исчез он. — Том, — начал я тише, выбирая слова, которые не звучали бы как упрёк, но и не были бы пустым звоном. — Пока тебя не было, мы делали всё как и требовалось. Малфой следит за внешними связями, Мордекай всё ещё в Париже. Его глаза метнулись на меня быстро, оценивающе, и я увидел в этом взгляде всё, что отличало Тома Реддла от обычного политика: безжалостный интеллект, привычку считать всё до последней мелочи, полное отсутствие сентиментальности. Он кивнул коротко — мол, принял к сведению, но обсуждать не будет. Мне вдруг стало нестерпимо тесно в этом помещении, как будто стены сдвигались, выдавливая наружу все разговоры, чувства, страхи и злость, которые накопились за полгода без него. Я выдохнул и вновь посмотрел на Софи — она снова отвела взгляд, избегая моей попытки уловить хоть намёк на понимание между нами. Её лицо оставалось закрытым, будто она пережила не только гробницу, но и нечто, что не объяснить ни словами, ни жестами. Он выглядел спокойным до неприличия — в нём не было даже намёка на тревогу, которую в подобной ситуации испытывает каждый нормальный человек. Его лицо оставалось той же самой монументальной маской, с которой он когда-то входил на собрания в общую комнату Слизерина в Хогвартсе, встречал взгляды в Лютном, принимал решения, о которых потом судачили в кругу. Было ощущение, будто эти полгода исчезновения не просто не имели для него значения, но вообще были встроены в его план, просчитаны, зафиксированы на ментальной карте. Том смотрел на меня не так, как смотрят на человека, друга, члена круга. Нет, он смотрел, как смотрят на вещь, инструмент, на папку с бумагами, которая должна быть на месте и быть полной. Его цепкий, быстрый, оценивающий взгляд скользнул мимо и, если честно, я на мгновение почувствовал себя не человеком, а каким-то отчётом о проделанной работе, который могут в любой момент сжечь ради экономии места в архиве. — Я хочу увидеть всё, что ты написал за эти полгода, — сказал он ровно, не повысив голос ни на полтона. — Все отчёты, все наблюдения. Доклады, что присылали Малфой и Эйвери — тоже. Пусть Малфой привезёт их через два дня на винодельню Армана не позже полудня. Он говорил так, будто не существовало ни этих стен, ни запаха плесени, ни даже меня или Софи — только процесс, только цель, только информация и выполнение приказа. Его голос не дрожал, не спотыкался, не проявлял ни усталости, ни облегчения, ни радости от возвращения. Только холодная точность. В этот момент даже тишина в аптеке стала иной, напряжённой, словно он сам задавал ей ритм. Я перевёл взгляд на Софи, ожидая какой-то поддержки, реакции, хоть намёка на то, что я не сошёл с ума в этом ожидании. Но она стояла в стороне, глаза были полуприкрыты, дыхание ровное, почти бесшумное. Я выдохнул и заставил себя заговорить: — Том, ты мою свадьбу пропустил, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без той странной подростковой дрожи, которая возникает в гортани, когда человек впервые говорит о личном. — Астория уже на третьем месяце. Мы ждали тебя, ждали все, родители спрашивали… Он даже не дрогнул. Я видел, как его губы чуть поджались, едва заметно, как бывает, когда человеку скучно или когда он жалеет о потере времени. — Что я могу сказать, Валериус? — его голос был ледяной, безразличный, будто он разговаривал с клерком по поводу очередной бумажной волокиты. — Мне жаль, что пропустил. Но мы оба знаем: Крэббы — отличная партия. Ты поступил правильно. Вот и всё. Ни одной эмоции. Ни тени поздравления. Ни вопроса о здоровье Астории, ни попытки понять, как я прожил эти месяцы, пока его не было. Только констатация факта и движение дальше, как будто мои слова были очередной строкой в ведомости о проделанной работе, а не откровением. Он не смотрел на меня — мысленно его уже не было в аптеке, он был в Каире, строил новые схемы, придумывал новые способы расширить влияние, продумывал, как использовать наши семьи, наши связи, как рычаги для следующего этапа своей власти. Я почувствовал ком в горле. Хотел сказать ему сразу всё: о своих ночных сомнениях, о страхах, о том, как по ночам мне чудились его шаги за дверью, как я ловил каждое письмо, как ждал, что он вдруг объявится, как боялся, что найдут его тело — и всё закончится. Хотел рассказать о новых людях в Министерстве, о том, что Малфой пытался разорвать брак с Крауч, что Лестрейндж теперь сам себе хозяин во Франции, а Эйвери чуть не погорел на контрабанде артефактов, но я помог его отмазать. Всё это копилось, зрело, жгло, а теперь вылилось в простую фразу: — Мне много чего нужно рассказать, — начал я, и сам удивился, сколько в моём голосе накопилось раздражения и обиды. — Ты должен знать, что… Он бросил быстрый взгляд — сначала на Софи, потом на меня. Его голос был стальным, холодным, коротким. — Отчёты, Вал, — оборвал он меня, не давая даже намёка на продолжение. — Планы не меняются. Если Арман всё ещё держит винодельню — я буду там. Это важно. Всё остальное — потом. Я едва сдержал раздражение, но не дал слабину. — Арман в городе, — буркнул я, сам удивляясь, как резкость прорезалась в моём голосе. — Я передам Браксу всё, как ты хочешь. Том кивнул, и в этом кивке не было ни дружбы, ни признания, ни хоть капли сожаления — только сигнал к завершению сцены, словно режиссёр. Он уже поворачивался к Софи, как будто хотел отдать ей новый приказ. Я не двинулся с места. В последний раз взглянул на неё — взгляд был долгим, внимательным, не укоряющим, а скорее вопрошающим. — Том, — начал я ещё тише, — С Советами теперь совсем туго. Нужно было в октябре пробиваться, пока канал через Венгрию не закрыли. Сейчас — всё сложнее. Был один парень с фамилией Долохов. Малфой знает его через Польшу... Говорил я деловито, чётко выговаривая каждый слог, будто каждый из них мог стать спасительной формулой. Но Том уже не слушал. Он не перебил, не спорил, просто прошёл к двери и этим поставил точку. Было ясно: разговор окончен не потому, что не важен, а потому что есть время для дел — и есть всё остальное. Сегодня ночью я почувствовал, как в кармане на груди стало тепло, почти обожгло. Сначала решил — может, снится, но нет — это был листок, тот самый, что Том когда-то дал мне ещё в Хогвартсе для экстренных случаев. Пользовался им я всего пару раз — остальное время полагался на сов, на патронусов, на молчание. Теперь, вот, снова экстренный случай. Он стоял передо мной, чтобы сообщить, что нужен отчёт и выгоняет теперь. — Я должен закончить дела в Египте. После — сообщу, куда направлюсь, — сказал он, не поворачиваясь. Тон его был сух, как соль на солнце. Он открыл дверь, не оглядываясь, и жестом показал — всё, сеанс окончен. Я сжал зубы. Хотел бросить ему что-нибудь колкое про то, что я, чёрт возьми, не курьер, а партнёр, что полгода без вести не прощают даже тем, кто играет в богов и бессмертие. Но, увы, привычка оказалась сильнее обиды. — Розье интересовался тобой, — бросил я между делом, поправляя перчатки. — Хочет включить в поставку яйца фвупера. Поттер изобрёл новое снадобье для укладки волос. Северин хочет варить его. Я усмехнулся. — Представь себе, Флимонт теперь на развороте «Пророка» каждый месяц, рекламирует этот его «Простоблеск». Он не отреагировал. Даже не моргнул, будто я рассказал о погоде в Девоне. — Хорошо, включи в доставку, — бросил он, уже захлопывая дверь. И тут я не выдержал и уже в дверях спросил. — Том… а что мне делать? — спросил я, тихо, почти шёпотом, словно опасаясь, что эти стены услышат больше, чем положено. Он замер ненадолго, но ровно настолько, чтобы я понял, что он услышал не только слова, но и их смысл. — Взрослеть, — коротко сказал он и захлопнул дверь. Без прощаний, без лишних жестов, без театра. Оставив меня одного — на лестнице, перед этой проклятой аптекой, в этом вечном переходе между чужими мирами. Я с хрустом сжал кулак в перчатке, выдохнул сквозь зубы. Софи была там, с ним. Она — в этих коробках, в этой аптеке, в этой чёртовой главе. А я на пороге и, кажется, впервые в работе с Реддлом — просто зритель.

Министерство магии, Лондон 28 марта 1951 года От лица Абраксаса Малфоя

Я сидел в массивном кожаном кресле, повернувшись к панорамному окну, за которым начинался Лондон. Волшебные здания светились сквозь пелену уличной пыли то мягко, то раздражающе, словно иронизировали над магловской архитектурой, упрямо держась за свой век. На улицах изредка проносились тени — мантии, шляпы, потоки усталых фигур, спешащих, будто всё ещё есть куда спешить. Я смотрел на этот город и не чувствовал ничего, кроме привычной усталости. Когда-то этот вид давал вдохновение, теперь же казался декорацией. Сигара в пальцах тлела ровно, медленно, наполняя кабинет терпким запахом лаврового масла, чуть подкопчённой древесины и чего-то лекарственного, что сразу выветривало любые лишние мысли. Мне нравился этот вкус, он позволял не чувствовать остальных — не тревожиться, не злиться, не вспоминать о том, что было когда-то важным. День только начинался, а в висках уже стучала глухая усталость. Сегодня предстояла встреча с министром Тафт — очередная, по всем бюрократическим лекалам: «политика взаимодействия с восточным блоком», «рекомендации по контролю транзитов». Мы делали вид, что сжимаем кулак, они делали вид, что сжимают свой. Магия отступила и вместо неё осталась канцелярия, отчёты, запреты. Авроры сменились цензорами, внутренний огонь — скрипом пера. И всё равно, день за днём приходилось разыгрывать этот спектакль, будто в конце концов можно что-то изменить. Я выдохнул, привычно положил левую руку на подлокотник, а правой нащупал шрам на запястье — там, куда Ребекка за последние месяцы вливала свои «снадобья плодовитости». Том сказал мне, что Крауч и Малфои — дальние ветви одной крови, что брак с Ребеккой — «стратегия и честь». Я послушал и, кажется, проиграл партию, которую не хотел даже начинать. У Блэков уже родилась девочка. У нас за это время — семь месяцев истерик, три смены зелий, два выкидыша и один скандал, который гремел на весь дом, будто кто-то всерьёз собирался объявить магическую революцию. Я не смог сказать об этом Тому. Хотя хотел бы. Он бы понял, даже не спросив. Но Реддл исчез, как умеют исчезать только те, кто не нуждается ни в объяснениях, ни в оправданиях. Половина круга, включая меня, считала, что Египет — обычная экспедиция, их первая точка, ничего необычного. Но они не вернулись через неделю, через месяц, через полгода. Просто исчезли из круга, словно их вычеркнули по велению старого пророчества. Я старался работать, как будто ничего не произошло. Переписки, совещания, отчёты — всё было не в тягость, а в привычку. Я выполнял обязательства как лицо Тома в Министерстве, курировал партию зелий для Валериуса, даже поддерживал контакт с Лестрейнджем во Франции и помог ему с его сбежавшей Принц. Но вокруг всё было таким раздражающим, а больше всего, был собственный дом: пустой, огромный, будто вымерший, несмотря на присутствие Ребекки. Моя фамилия требовала от меня быть главой, мужем, дипломатом, хозяином имени, но внутри я оставался мальчиком, который однажды увидел девушку в поле окрестностей Литтл-Хэнглтона и с тех пор больше не принадлежал себе. Поначалу я даже не думал о Софи. После своей свадьбы запретил себе это не только на словах, но и на уровне инстинкта. Не вспоминать. Не осмысливать. Не позволять ни разуму, ни сердцу вернуться туда, где она была частью моей жизни, частью моего собственного внутреннего разлома. Но уже в августе, когда Валериус мне доложил, что Том и Софи всё-таки покинули Англию, сердце сжалось. Я снова оказался в этом кресле, сжимая ручку пера, понимая, что проклятая девчонка из другого времени, та, что заблевала мне весь рабочий стол, уже не отпускает меня. Я ловил себя на мысли: год. Я отдал ей год. Не по времени — по весу, по ощущению того, что с тех пор всё делится на «до» и «после». Когда Том не появился на свадьбе Валериуса, где ожидалось присутствие всех из нашего круга, я действительно начал думать, что может быть она действительно больна и лежит в Мунго. Но Нотт опроверг это и я понял, что на этот раз всё серьёзно. Исчезновение Реддла не было чем-то новым — он часто пропадал, в этом была его манера, но чтобы исчезнуть вместе с ней… Я напился тогда, в тот вечер, на свадьбе у Валериуса и Астории. Я позволил себе слабость, позволил себе Ирму Пинс — вернул её на одну ночь, как глоток прошлого. Она была одна из немногих, кто ещё помнил меня таким, каким я был до всех этих политических браков и выкидышей. И я, в пьяном бреду, хотел бросить всё и уйти, развестись, уехать в никуда с Ирмой, но остановился, потому что на следующее утро Ребекка сообщила, что беременна во второй раз. Где-то в глубине души шепталось: может, это шанс. Может, Мерлин сжалился над ней и над нами. Но в декабре, когда случился второй выкидыш, дом стал чужим, почти враждебным. Ребекка окончательно замкнулась, её дни и ночи превратились в ритуал: эликсиры, мази, траур по неслучившемуся ребёнку, обвинения себя, меня, судьбы и магии. Я ловил себя на том, что эти бесконечные снадобья действуют на меня, как замедляющее заклинание: всё вязло, тянулось, исчезала не только страсть, но и даже злость, даже интерес к собственному дому. Каждый вечер я возвращался в комнату, где пахло травами и безысходностью, и чувствовал, как с каждым днём становлюсь частью этой пустоты. С Ирмой мы расстались окончательно и бесповоротно, после второго выкидыша, накануне Рождества, когда она обвинила меня в бесчувственности и трусости. Она уехала в Хогвартс, заняла место библиотекаря, как будто всю жизнь к этому шла, к уединению, к стеллажам, к порядку. Я не винил её, наша жизнь разошлась тихо, без крови, но навсегда. Малфой Менор больше не был крепостью. Он стал больничной палатой, где всё подчинено одному ритуалу: попытке удержать то, что уходит. Я был не готов ни к браку, ни к жене, ни к постоянной потере детей, которых не знал и не ждал по-настоящему. Порой в этих пустых комнатах меня одолевал вопрос: что было бы если бы Софи осталась в доме Мордекая? Если я бы не поддался и не стал тренировать её для путешествия с Реддлом? Если бы всё осталось в том июле, когда мы просто встречались в лондонской квартире Лестрейнджей и я мог видеть её каждый день, наблюдать, как она заполняет себя маком, никотином и виски, спорит, смеётся? Я всё чаще ловил себя на том, что, вспоминая прошлое, возвращаюсь к самым простым, земным вещам: запах табака в её волосах, её голос — не идеальный, но живой, её реакция, когда она облила меня чернилами в июне 49-ого, когда жизнь ещё казалась полем игры, а не ловушкой. Тогда я злился на неё, а теперь — это была единственная оставшаяся вещь, в которой она ещё присутствовала. След, который не исчез, несмотря на время и магию. Я не стирал его. Никогда. Пусть будет. Когда на окно села сова с мокрыми перьями, я сразу узнал птицу Мордекая. Подошёл к окну, забрал конверт, сел обратно за стол, медленно развернул письмо. Я ожидал стандартный отчёт от Валериуса о поставке зелий в Дувр, но сразу по первым строкам понял: почерк был иным, сбивчивый, спешащий, словно писали его между ударами сердца. Я пробежался глазами по строчкам, и сердце ухнуло в грудную клетку. Слова бежали по бумаге, я ловил смысл и не отпускал взгляд, перечитывал, выискивая намёки, тайные знаки, крошки смысла между строк. Казалось, она пишет мне лично — не в письме, а в мольбе или признании. Я перечитывал письмо снова и снова, пока не смог выдохнуть. Они. Том и Софи. Живы. Где-то. Далеко. Не в гробу, не под проклятием, не в памяти. Где-то на свете эти двое идут по улицам, дышат, спорят, держатся за руки — может быть. Чёрт побери, держатся ли они за руки? Я почувствовал, как дрожат пальцы. В этот момент всё остальное исчезло: дом, жена, министр, боль, обида — всё растворилось, как табачный дым в первом утреннем луче. Она жива. И теперь я уже не мог запретить себе думать о прошлом, потому что оно вдруг оказалось реальнее, чем всё настоящее.

Лавка «Зелья Розье», Косая аллея

28 марта 1951 года

От лица Северина Розье

Билиус Уизли работал сегодня последний день. На это ушло чуть больше пяти месяцев — и моё терпение, этот странный сплав цинизма, традиций и, быть может, недооценённой добродетели, иссякло окончательно. Юн, громок, беспокойно-добродушен — и, как выяснилось уже в декабре, обладал типичной страстью Уизли к праздникам, которую, кажется, не выжигают даже войны и инфляция. Я дал ему шанс, хотя это и звучит комично. Мало кто оценил бы этот жест. Он не оценил. — Мистер Розье, я всё исправлю, честное слово, дайте только ещё одну неделю! — почти выкрикнул он, хватая меня за запястье, как в последней сцене какой-то семейной мелодрамы. Я вздохнул и посмотрел на него так, будто слушал приговор о собственном переезде в Годрикову лощину. Бесславный финал для бессмысленного персонажа. Подросток, не старше Эйлин, которая работала у меня до него, и явно не более умён или осторожен. Как и в её случае — я ошибся. Снова. Я не был создан для наставничества, не имел ни желания, ни таланта воспитывать новое поколение, будь то подмастерья или, упаси Мерлин, собственные отпрыски. Женщина рядом со мной — невозможность, мешала бы делу и жизни; всё, что оставалось — выдёргивать из толпы молодых и чистокровных тех, кого ещё не успели испортить дурной средой. Уизли казался прагматичным выбором. Бедная семья, отец — Септимус — замусоленный чиновник с больными коленями и портфелем, пахнущим старыми бумагами. Мать — Седрелла, уже беременная третьим, без всяких шансов на светлое будущее для детей. Деньги — единственный гарант их привязанности к работе. Казалось бы, идеальный вариант. Но Абраксас как-то метко заметил: «Лучше мёртвый Уизли, чем работающий Уизли». — Получи расчёт и убирайся. У меня нет времени нянчиться с идиотом, — сказал я ему тихо, твёрдо, без единого сантиметра сочувствия. — Через час у меня новый зельевар. Билиус побледнел, но в следующее мгновение, будто что-то щёлкнуло у него в голове, взорвался с детской дерзостью, срывающей маски с любой деликатности: — Я всем расскажу, что вы целовали Каспера Крауча на свадьбе мистера Мальсибера! Пауза. Не от шока, нет. От той самой пустоты, что возникает перед взрывом. Я медленно достал палочку, и голос мой стал ледяным: — Ты хоть понимаешь, кому ты это сказал? — прошипел я, глядя в его перепуганные глаза. Он попытался отступить, но было поздно. Заклинание связало его, будто вязкая сеть из собственного страха и моей усталости. — Что ты видел, Уизли? — спросил я очень тихо, почти ласково. Он задрожал, пот выступил на лбу, но всё же выкрикнул, захлёбываясь: — Вы… вы засунули язык ему в рот, как… как проклятый пидор! Я не позволил себе ни слова лишнего. Одно движение палочкой, и короткое: — Обливейт. Голова Билиуса дёрнулась, взгляд стал стеклянным. Он замер, как кукла после обесточивания. Я медленно выдохнул, опуская палочку, чувствуя одновременно горечь и облегчение. Вот и всё. Очередной провал. Очередной идиот. Очередной риск, который я больше не позволю себе. Придёт новый и, возможно, хоть кто-то из них научится держать язык за зубами. Я вышел в зал, подошёл к окну, приоткрыл створку и затянулся сигарой. Туман рассыпался над черепичными крышами Косого, как зелье, не успевшее застыть в котле. Лондон дрожал за стеклом — приглушённый, старый, вечный. Как будто город знал: что бы мы ни варили, в итоге всё сведётся к пеплу, парам и памяти. Я закурил и увидел письмо на окне. Письмо от Мальсибера, я знал эту бумагу. Иногда мне казалось, что его Астория родит не ребёнка, а новый свод законов о правах беременных ведьм. Жалобы на отсутствие супружеской жизни он приносил ко мне так часто, что любой другой уже бы сошёл с ума. Почти весь круг обзавёлся потомством: у Тиберия с Изольдой родился мальчик, у Сигнуса с моей кузиной Друэллой — девочка Беллатрисса, и это дитя, по слухам, уже умело махать кулаками. Даже Мальсибер — тот, кто, казалось, сконструирован из молчания и злобы, теперь был членом семейного клуба. Остался лишь Малфой со своей фригидной, уставшей женой, которая каждую неделю скупала у меня зелья плодовитости ящиками. Я усмехнулся, выпуская дым в вечерний свет. Пятьдесятый год принёс мне постоянный доступ к кругу. Конечно, их жёны стали причиной — с их просьбами, претензиями, зельями и мазями: от лосьона для волос до отбеливающего эликсира для локтей. Это был парад тщеславия и парад нужд, на котором держалась власть, которую они даже не осознавали. Я варил всё сам, вручную, ночью, по формулам, что не прощают ошибок. Срочно требовался новый зельевар, но искать среди чистокровных — всё равно что искать золото в пепле. Уизли провалился. Билиус оказался не зельеваром, а пьющим идиотом. Полукровки не рассматривались, я не собирался терять статус, мне был нужен кто-то с головой, кто не боится грязи и ночи, кто умеет держать рот на замке. Том бы нашёл. Он всегда находил. Но его не было с августа. Полгода — ни строки, ни патронуса, ни совы. Последний раз он пришёл ко мне за зельем-щитом, сам разработал формулу с дьявольским усердием. Я сварил всё, что он просил, но в сердце оставалась только горечь — не от работы, а от него. С того вечера, после того самого моего выпада ничего не изменилось. Будто не было поцелуя. Будто не было той ночи, когда я сжимал кулаки и врывался в этот рот, полный тишины и смерти. А он просто сказал: «А утром мы оба всё забудем. И продолжим вести дела, как прежде.». А я не забыл. Я не знал, что с той девицей, Софией. В «Пророке» мелькала короткая строчка — лежит в Мунго. Ну что ж, с ней всё ясно: сломанная, слабая, рвущаяся в клочья. Когда она заблевала мою подсобку после конской дозы мака, я понял, что она лишь эксперимент, инструмент. Может, на этот раз Том зашёл глубже, дольше. Но не навсегда. Никогда не навсегда. Я не ревновал. Не был мальчишкой с глазами навыкат. Но… скучал ли я? Без него всё вокруг превращалось в стоячую воду. Я отошёл и привычно пошёл в ванную, после таких мыслей. Горячий душ бил по коже, почти обжигая, и только здесь можно было позволить себе честно вспомнить: его тени под глазами, чёрные волосы, губы, что я когда-то тронул. Его голос, как отголосок старой клятвы: «Я не позволю никому — даже тебе — вторгаться туда, где я решаю, что и как».

***

Он вернулся. Мальсибер не стал бы говорить про фвуперов без прямого приказа. Значит, Том дал добро. Значит, он вновь в Лондоне. Или совсем рядом. Утро разрасталась над Лондоном. Мир менялся. Я стоял напротив окна и смотрел на пустые улицы и, может быть впервые за последние месяцы, чувствовал не просто усталость. Чувствовал, что возвращение возможно. Даже если цена — лишь память.

Квартал Сен-Жермен, Париж

28 марта 1951 года

От лица Мордекая Лестрейнджа

— Oulàlà, Mord, regarde! — её голос прозвучал над витринами слишком звонко для утреннего Парижа, заставив даже старого лавочника обернуться, будто он никогда прежде не видел женщину в платье цвета облака. Она прыгнула со стойки на стойку, её пальцы изящно подхватили юбку, ткань закрутилась вокруг её коленей. (Вот это да, Морд, посмотри!) Я стоял, не зная, что сказать. Последние полтора года, что я жил в Париже, этот город стал не только ареной для утренних кофе и бесконечных телеграмм, но и сценой для такого театра, на который не покупают билетов. Габриэль Делакур — слишком высокая, слишком светлая, с глазами, которые будто нарочно созданы для того, чтобы мучить французских поэтов. Девушка, в чьих жилах текла кровь вейл, а улыбка могла бы плавить любой металл. Наследница рода, о котором здесь говорили только с восхищением. Я давно уже перестал бороться с её натиском. Признал поражение, как капитан, уставший спорить с приливом. Всякий раз, когда она вытаскивала меня из лавки, где я рассчитывал провести хотя бы утро в тени кофе и спокойствия, день превращался в новый виток её спектакля. Она играла сразу за всех — за меня, за продавца, за Париж и за целое поколение женщин, которым ничего не нужно доказывать, кроме того, что их весна вечна. Да, формально мы были приглашены на премьеру в Опере Гарнье. Да, примерка платьев была лишь частью подготовки. Но на деле это был ритуал — инициация в её мир, где правила писались ею же, по её прихоти и капризу. За последние полгода я понял, что для неё Париж способ существовать, растворять людей и события в блеске своих радостей. Вейлы, их клан — не просто союзники. Это была крепкая, древняя порода, с которой в Британии всегда считались. Том был прав, связь с ними стоила гораздо дороже любого зелья. Но каждый раз, заполняя отчёты, я злился. Эти отчёты — мои ежедневные попытки достучаться до него, пусть даже в пустоту: с августа он не отвечал. Мои письма ложились в ящик, как в могилу. Он не возвращал ни сов, ни строк, ни патронусов. Эти три месяца, что Софи была в моём доме, когда она растила моего сына, тогда мне казалось, что возможно всё, даже правильное будущее. Я верил, что в июле Том отпустит её, что я вернусь из Парижа к ней, когда закончу во Франции, договорившись о союзе с вейлами, и всё встанет на свои места. Но она спланировала побег с моим наследником, увела Принц из моего дома. И после я знал, что всё идёт к разводу. Сразу после того побега Том сказал, что брак с Софи будет расторгнут и он сообщит дату. Я молчал, потому что это было правильно, рационально — как всегда у него. Потому что так надо для дела. Но когда он ушёл, когда приказал забыть про Сентфор, а самому заняться вейлами, я почувствовал не облегчение — а гниль внутри, с которой не знал, что делать. Рабастану уже почти год и Виолетта справляется с ним, управляет домом, держит всех в ежовых рукавицах. Всё идёт по плану. Но я больше не возвращался домой. Я не мог и не хотел. Меня это раздавило, потому что я наконец понял, почему Малфой устроил концерт на собственной свадьбе. Я, собственно, устроил свой — в борделе на левом берегу. В этот период мои отношения с семейством Делакур переросли в то, что Том бы назвал, личными. Тогда я хотел только пить, забыться, хоть на день перестать быть собой. Габриэль приняла эту минутную слабость за приглашение и с тех пор каждый мой поход за пределы моей квартиры стал для неё шансом устроить маленький грабёж. Кошелёк страдал, но молчал, как и я. Том приказал открыть тихий канал, без обещаний брачных союзов, без «подарков» от имени дома Лестрейндж. Но всё уже не было так просто... Мать Габриэль, Салазар ей судья, уже не стеснялась называть Софи «болезнью». «Ваша жена больна, она — прошлое. А вот Габриэль — будущее, энергия, сила рода». Будущее, за которое я платил каждый месяц не только золотом, но и нервами. Иногда мне казалось, что я не живу, а репетирую: улыбки, бокалы, перчатки, галстуки и за всем этим пустота, покрытая налётом шёлка. Но мы уже трижды выбирали кольца в тех салонах, где при имени Делакур открывают шампанское, а платья достают из хранилища только по паролю. А я стоял на приёмах посольства, улыбался, лгал о здоровье Софи, отвечал на пустые вопросы о «мадам Лестрейндж». Лицо держал прямо, голос ровным, взгляд холодным. Но внутри не знал, где она, жива ли, здорова ли, помнит ли меня хоть иногда и ту сцену в моём кабинете. Но одно я знал точно, если Том вернётся в Лондон, если он снова выйдет на связь, если я снова увижу эту маску, под которой живёт мой страх — я не выдержу. Уже не смогу. Я отвернулся от витрины. Платье, что сейчас примеряла Габриэль, стоило ровно столько же, сколько и моя гордость, и каждая минута этой лжи. Но я продолжал платить. И за платье, и за роль. Это был мой Париж. Мой фарс. И, наверное, именно в этом заключалось моё настоящее наказание: я до сих пор не мог признаться, что жду письма от неё или от него, больше, чем любой премьерной ночи.