Уроборос

Квартира на Чистопрудном бульваре, Москва, СССР

31 октября 1951 года

От лица Софи Сентвен

Октябрь полз к финалу медленно, но с каждым днём становился всё мрачнее, всё холоднее, всё строже. Вода из крана была ледяной, воздух в квартире пронизан той специфической сыростью, которая предвещает зиму не календарем, а кожей. Тонкая простыня, которой я ещё месяц назад прикрывала себя по ночам, теперь лежала в ногах, как надежда на утепление. Отопление, конечно, дали, но оно будто и не думало сражаться с уличным холодом. Скорее, это был жест, чем помощь. Я натянула старый шерстяной свитер на коленки и замерла. Сегодня я решила — это будет день отдыха. Без муштры, без тупой зубрёжки, без тех упражнений по фокусировке силы, от которых у меня болела голова и тряслись руки. Никакой готовки, никакой уборки, никакого вылизывания этой квартиры, в которой мы жили уже больше двух месяцев. Сегодня я просто буду. Просто дышать. Просто лежать. Просто смотреть в потолок, если захочу. Реддл, наконец, соизволил взять на себя хоть часть обязанностей, и я бы соврала, если бы не признала, что мне стало легче. Великий будущий лорд тьмы стирал свои носки сам, и пусть он брюзжал, что я слишком долго тяну с «днём стирки», это всё равно было своего рода чудо. Он ведь уходил из дома каждый день, как чиновник, как теневой агент, как кто угодно, а я оставалась тут. Тухнущая Софи Сентвен. Хотя, если честно… мне было хорошо. Да, я набегалась. За последние полгода больше, чем за всю свою жизнь. Я теряла и находила себя, я проваливалась в страх и поднималась в злость, я плыла по реке времени и тонула в ней. А теперь тишина. Вот она. Тишина, пахнущая кофе, газом из колонки и яблоком, которое я держала в руке, сидя на кухонной табуретке. Когда Том вошёл на кухню, я почти не удивилась. Мы вновь научились существовать в одном пространстве, не уничтожая друг друга с порога. Он прошёл мимо, взял кружку и налил себе горячий кофе, только что сваренный мной. Сел напротив и развернул газету, спрятался за ней, как всегда. Я наблюдала за ним. Волосы отросли ещё больше. Густые, тёмные, теперь доставали до плеч. Он выглядел ухоженно, но всё равно был странным. Как статуя, которую никто не чистит, но она всё равно внушает уважение. И да, порой мне казалось, что внешне мы с ним становились похожи. Не брат и сестра, нет. Скорее, как… два варианта одной и той же тени. В разных телах. — Вечером идём на балет, — сказал он, не отрываясь от чтения. Тон был такой, будто он сообщал о похоронах. Я чуть не поперхнулась. Балет? Балет? — Балет? — переспросила я, решив, что ослышалась. Он отложил газету, наконец посмотрел на меня прямо. — Да. В комнате тебя ждут платье и румяна. Нужно, чтобы ты выглядела соответствующе. — Платье? Румяна? — я уставилась на него. — А туфли? А духи? А кольца, в конце концов? — Туфли у тебя есть, — спокойно сказал он, отпивая кофе. — Кольца ты не носишь. А духи… не нужны. Ты и так пахнешь… характерно. Я замолчала, это было обидно даже для него, особенно для него. Характерно? Как, по-твоему, пахнут женщины, Том? Как иллюзии, которыми ты питаешься? Но я ничего не сказала. Только поджала губы. Он уже вернулся к газете. Культурный выход, говоришь. Балет. Слово, которое раньше казалось мне чем-то из жизни других. Там, где люди ходят в театр и не едят со сковородки, а с тарелки. Там, где женщины действительно носят духи, а не пахнут характерно. Может быть, это был его способ сказать мне: ты должна вписаться в картинку. Или мне нужен спутник. А может быть, и скорее всего, это был очередной пункт в его беззвучной стратегии вывести меня из дома, из этой московской тишины, проверить, как я веду себя среди чужих, в культурной среде. Что ж. Балет, значит, балет. Но я не собиралась идти туда с чёрными кругами под глазами и с грязной головой. Сегодня, оказывается, выход. Значит, пора вытащить из себя ту, кем я была в Бостоне. Или хотя бы попытаться.

***

После душа я вошла в комнату, в которой с конца августа жила как в коконе, и в первый момент не поняла, что именно изменилось. Всё было так же: подоконник, облупившийся на углу, кресло, на котором лежала моя старая книга по зельям; кровать, застеленная пледом, на котором я обычно сворачиваюсь клубком в плохие дни. Но посередине кровати теперь лежал чехол. Плотный, чёрный, с застёжкой до самого низа, в которых переносят дорогие платья. Я застыла, не касаясь его, будто прикосновение могло что-то нарушить. И всё же подошла. В голове промелькнуло: Готова поставить пять галлеонов, что оно чёрное. Он всегда выбирает чёрное. Том, вечно облачённый в тень, тьму, магическое отчуждение. Но когда я медленно расстегнула чехол, чтобы не выдать дрожи в пальцах, я замерла. Платье было зелёным. Не кричащим, не слепящим, а глубоким и насыщенным, как вода в пруду в конце августа, когда солнце уже не жжёт, а просто касается. Цвет был похож на изумруд, но без стеклянного блеска. Цвет моих глаз, когда я злюсь или когда смеюсь, или когда у меня нет сил больше кричать, и я просто смотрю в потолок, пытаясь вспомнить, зачем всё это. Я сжала полотенце на груди, как будто платье могло сорвать с меня защиту, усталость и мои годы. Оно было великолепным. Плотная ткань, бархат, как мне показалось на ощупь. Открытые плечи. Тонкие бретели, у основания которых были вышиты… цветы? Или змеи? Я наклонилась ближе. Рисунок был двусмысленный, словно нарочно. Как будто кто-то хотел, чтобы каждый раз ты видел разное. Скользя взглядом вниз, я видела, как платье сужается к талии, а потом снова расширяется ровно настолько, чтобы идти в нём по мраморному полу, не задев подола. Работа была ручная, бесспорно. И дорогая. Чертовски дорогая. Мерлин всемогущий. Он это сделал. Купил. Я выпрямилась, посмотрела на свои ноги, на мокрое полотенце, на пар, всё ещё тянущийся из ванной. — Вот это да… — единственное, что смогла подумать. На столе, где я хранила свои письма, расчёску и сломанные перья, теперь лежал небольшой тканевый мешочек. Я подбежала и, развернув его, нашла тушь, румяна и старомодную металлическую помаду в круглой коробочке. Косметика. Винтажная, с логотипами, которые я помнила по маминым вещам. Сейчас — это писк моды здесь. Удивительно. Боже, Реддл дарит подарки? Я не могла не улыбнуться, не смеяться ещё могла, но не улыбнуться — нет. Это уже было слишком. Я собиралась неспешно, будто каждая секунда подготовки была знаком благодарности. Тушь, как я и думала, была сухой. Пришлось капнуть немного тёплой воды, потом встряхнуть. Она ожила, как и я. Румяна легли на щёки ровно. Помаду я нанесла пальцем, давно не делала этого, но руки помнили. Когда я посмотрела на себя в зеркало, мне пришлось наклониться ближе, чтобы удостовериться: это правда я? Я не пользовалась косметикой с августа. С того самого августа, когда он выбросил мою сумку после всего. Тогда это была моя боль. Сейчас почти забытый эпизод. Да, позже он купил лосьон для волос после моей яростной триады о том, как мои прямые волосы страдают от магловского хозяйственного мыла. И купил не просто первый попавшийся, а хороший. Я догадалась тогда, что покупал он не столько для меня, сколько для себя. Его волосы были длинные, вьющиеся, живущие своей жизнью. Ему не повезло больше, чем мне. Ха. Но всё же купил. А теперь платье. И косметика. Ничего себе.

***

Я выскользнула в коридор, босиком, только в нижнем белье. В уверенном состоянии, когда кажется, что в квартире ты одна, что день принадлежит тебе. Свет на кухне не горел, значит, он ушёл. Зал, который он забрал под себя и теперь почти не открывал, был закрыт. Я знала, что в его шкафу хранятся ленты для волос. Он вытаскивал их, когда укладывал свои проклятые кудри. Вот туда я и направилась. Открыла резко дверь, не ожидая никого. И застыла. Реддл стоял у окна. Перед зеркалом, высоким, в рост человека, которое он однажды затащил сюда поздно вечером, якобы «для порядка». Сейчас оно отражало его во всей полноте. Он был в тёмно-зелёном костюме, оттенок которого совпадал с моим платьем почти до смешного. Волосы аккуратно уложены, и завиты, как у древнеримского патриция. Он выглядел не просто элегантно, он выглядел неприступно. Как кто-то, кто знает, что в этот вечер будет царствовать, даже если не скажет ни слова. Он завязывал бабочку, но заметив меня, перевёл взгляд через зеркало прямо в глаза. А я… Я стояла, будто облитая холодной водой. На мне были только чулки с застёжками, чёрные трусы и бюстгальтер. Я схватилась за грудь руками, словно это могло стереть картинку. Он чуть наклонил голову и лениво, с той бездушной насмешкой, которую я узнала с первого месяца, произнёс: — Стучись, Сентвен. А потом просто вернулся к своему отражению, словно ничего не случилось. Я пулей вылетела из комнаты, сердце стучало, как в первый день в этом времени. Только теперь я знала, это не страх. Это… что-то совсем другое.

***

Я стояла в своей комнате, вжавшись спиной в дверь, как будто только что избежала казни. Дышала часто, почти всхлипывая, будто кислорода в воздухе стало меньше, будто кто-то сжал мою грудную клетку в тисках. Господи, Мерлин, кто угодно, спаси меня от самой себя. Я не видела его так давно. Не так. Не… таким. Эти проклятые сны, что мучили меня ещё в Каире. Там, в Каире, они были чуть ли не ежедневны, словно часть пытки, к которой он даже не имел отношения. Или имел. Но когда мы приехали сюда, в этот грёбаный Советский Союз, всё изменилось. Я начала пить зелье сна без сновидений регулярно, почти как по расписанию. Не ради отдыха, ради спасения от бессонницы после августа. И вот, спустя месяцы, всё вернулось. Одним взглядом. Одной фигурой в зеркале. Одной этой его ленивой, хищной интонацией: «Стучись, Сентвен». Я чувствовала, как что-то внутри меня рушится. Мы жили вместе два месяца. Два месяца без намёка на физическую близость, без флирта. Сухой быт. Пыльные книжные обсуждения. Иногда споры, иногда мимолётные взгляды, но всё всегда быстро гасло. Он, потому что был, как я думала, выше этого. Я, потому что не выдержала бы. Но сейчас, его образ в зеркале, этот утончённый, почти аристократический изгиб шеи, эти закрученные кудри, этот зелёный костюм, точь-в-точь под мой цвет глаз… Чёрт побери, Том Реддл был красив. Нет. Он был ослепителен. Я стиснула зубы и резко развернулась к платью, что всё ещё лежало на кровати, как вызов, как оскал. Запасть на Реддла? Это будет моим вторым худшим решением. Первое, тот человек, что сломал меня в подъезде, и которого я пырнула ножом, чтобы выжить. Я посмотрела в зеркало, глаза налились злобой. — Что с тобой, девочка?! — бросила я своему отражению и ткнула в него пальцем. — Он что, подарил тебе тряпку и теперь ты забываешь, кто он? Ты забыла всё, что было? Забыла, как он вытаскивал тебя из ямы и как ты в неё снова падала? Я натянула платье быстро, с раздражением, будто это была не драгоценность, а броня. Завязала шнуровку вслепую, слишком туго и, наверное, криво. Расчёску проигнорировала, я не хотела видеть себя в зеркале. Это платье не про меня. Это уступка. Театр, который он хочет поставить, а я всего лишь костюм в его пьесе. Выбежала в коридор босиком, потом надела туфли, согнувшись, спиной к нему. Я знала, что он уже вышел из зала, слышала его шаги, слышала, как он замер. И вновь почувствовала его приближение. — Ты неправильно завязала, — его голос был рядом, спокойный, почти усталый. Я резко выпрямилась и обернулась. Каблуки придавали мне рост, но даже так я была чуть ниже его. Он стоял близко, слишком близко. Я старалась не смотреть. Сосредоточилась на чём угодно, на плече его пиджака, на складке воротника, на его руке, едва не касающейся моей талии. — Ну и ладно, Реддл. Сидит нормально, — буркнула я, отмахнувшись, будто это он капризный портной, а не мужчина, которого я только что почти разглядела в своих снах. Который переводил мне строчки русской поэзии прямо в моей чёртово ухо месяц назад. Он вздохнул. Медленно, с той самой интонацией, в которой я всегда слышала отвращение к моим отговоркам. — Сентвен, его нужно перевязать. Развернись хотя бы на секунду и перестань стискивать губы, ты всю помаду размажешь. Я не знала, что сильнее: злость, стыд или что-то третье, поднимающееся в груди. Он ещё не касался, но я уже чувствовала это прикосновение в позвоночнике. И эта его фраза… будто он не просто заметил, что я накрасилась. Будто всё видел, понимал, впитывал. Он протянул руки к шнуровке на моей спине. — Можно? — спросил, но не ждал ответа. Уже начал развязывать шнуровку. И я не отступила, просто кивнула один раз. И снова перевела глаза, глядя в стену. Пусть перевяжет. Пусть увидит мою спину. Мои неровности, мои сдавленные плечи. — Ты когда‑нибудь была на балете? — спросил он, его голос был спокойным, будто бы между прочим, но пальцы на моей спине с каждым движением шнуровки будто читали мои мысли. Я ощущала их через тонкую ткань. Они были жесткие, точные, не дающие ни шанса уйти в себя, а только всё сильнее возвращающие в этот миг, в этот вечер, в этот дом. Я выдохнула, стараясь говорить легко, будто его руки не сжимают меня в ловушке. — В 80‑м это уже не модно, — протянула я, пытаясь улыбнуться, чтобы спрятать дрожь в голосе. — Но однажды… однажды я целовалась с балериной. В 78‑м году. Ноги она умела закидывать, вот уж точно. Но главное, Том, дисциплина там была безупречной. Не как у нас с тобой. Он на секунду замер, и вдруг резко затянул шнурок чуть туже, так что я коротко охнула, почувствовав, как ткань прижалась к телу, а грудь взлетела выше обычного. Слова больше не шли легко, дыхание сбилось, но он всё ещё был за моей спиной, воплощением собственной власти. — Хорошо, — сухо произнёс он, ни тени улыбки, но я знала, что он запомнил каждое слово. — Значит, теперь сможешь сравнить. Большинство считают, что понимают балет, но ошибаются. Они видят красоту, а не цену, которой она добыта. Я напряглась, пытаясь отвлечься, пока он не отступил. — А зачем ты вообще хочешь туда? — спросила я. Вечер разворачивался странно и я не знала, что он задумал. Он не сразу ответил, будто взвешивал каждое слово. Я слышала, как он выдыхает, будто взвешивает все, что собирается сказать. — Советская сцена — это не тело, Софи, — сказал он наконец, его голос стал глубже, тяжелее. — Это абсолютная дисциплина. Такая, какую ты даже не пыталась понять. Это воплощённый порядок. Власть духа над телом, разума над импульсом. Вот почему балет здесь не развлечение, а система, которую можно перенести в любой другой мир. Он отступил, позволив мне повернуться. Я посмотрела на себя в зеркало. Спина выпрямилась, грудь приподнята, платье теперь сидело так, словно на меня шили его по индивидуальным меркам. Это был не просто наряд, это была форма. Как будто он снова создал меня заново своей рукой. — Или всё‑таки решил на славянок посмотреть, Том? — язвительно бросила я, чтобы сбросить напряжение, чтобы не показывать, как на самом деле дрожит голос. — Или, может быть, на балерин, ведомых хореографом? На женщин, что потом убирают за всеми тарелки? Или тебя заводит что‑то совсем другое? Я пыталась улыбнуться, но в этот момент его глаза встретились с моими, и я поняла, что зря бросаю этот вызов. Он смотрел пристально, изучающе, но больше не было ни ярости, ни презрения, только холодное удовольствие от своей власти. Его губы скользнули в лёгкую, хищную улыбку. — Ты всё ещё хочешь убедить себя, что речь идёт о женщинах, а не об идее, — тихо сказал он, приближаясь. — Но всё намного сложнее, Софи. Я хочу, чтобы рядом были те, кто умеет делать выбор. Кто может быть частью целого. Я сделала шаг назад, будто хотела выйти из-под его взгляда, но он не позволил. Подошёл ещё ближе, почти вплотную, и заговорил тихо, но уверенно: — Ты снова думаешь, что сможешь победить меня словами. Прекрати. Я уже видел, на что ты способна, — его голос был твёрд. — Ты хочешь жить иначе, так докажи это поступками, не словами. Я смотрела в его глаза, и впервые не видела в них только ледяной расчёт, там была и искра чего-то большего, древнего, почти дикого. Но, как всегда, он первым отступил. — Одевайся. Нам пора. Сегодня ты увидишь, как работает настоящая дисциплина и красота совместно. Я метнулась к шкафу в поисках чего-нибудь, что можно было бы накинуть поверх платья, инстинктивно ища хоть малейшую защиту, малейший барьер между собой и этим вечером, который вновь оказался слишком наполнен чужой волей. Открыла дверцу и замерла, как вкопанная. Посреди аккуратных, плотных плащей, среди его тёмных тканей висела тяжёлая, явно дорогая шуба, темно-каштановая, с глубоким, почти чёрным отливом на подкладке. Я сделала шаг назад, поражённая, не понимая. В этот момент он молча шагнул ко мне ближе, не спеша, почти осторожно, чтобы мы не столкнулись, и протянул руку, снимая шубу с плечиков. Я резко развернулась к нему, почти срываясь на крик и только то, как он спокойно, уверенно держал мех, сдерживало моё раздражение. — Что это?! — выдохнула я, голос сорвался, выдав волнение сильнее, чем мне хотелось бы. — Одежда, — холодно и просто ответил он, словно ничего особенного не происходило, будто бы раздавал мне не меха на целое состояние, а обычный старый плащ для осени. Он держал её аккуратно, как нечто действительно ценное, и явно ожидал, что я вот-вот подойду и приму этот «подарок». Я медленно покачала головой, сжав губы, стараясь не показывать шока, но внутри всё бурлило. Я не привыкла к таким жестам, не привыкла к чужим правилам. И всё же взгляд зацепился за мех. Невероятно мягкий, явно сшитый на заказ, почти сочетающийся с цветом моих волос. Я моргнула, словно пытаясь прогнать наваждение, и осторожно тронула подол, чтобы убедиться, что это не сон. — Я готовлю и убираю, как последний домовой эльф, а ты покупаешь мне шубу и платье стоимостью с эту квартиру?! Мы могли бы проесть эти деньги где-то в ресторане! — вырвалось у меня, и я почти не сомневалась, что в голосе звучит самая настоящая злость. Он улыбнулся едва заметно, по-настоящему без тени сочувствия, но и без желания уколоть. Спокойно, уверенно, безразлично к тому, что этот разговор мог бы закончиться скандалом. — Я? Я ничего тебе не покупал, Софи, — проговорил он медленно, словно объясняя очевидное. — Это твои деньги. Всё, что осталось после развода с Мордекаем. В этот момент я опустила взгляд на шубу, а потом на его лицо. Далеко в глубине груди что-то дрогнуло, отдалось предательским страхом: развод, деньги, мой счёт… Всё это было мне не подвластно. — Что? — выдохнула я. — Мои деньги? Развод? Он едва заметно опустил шубу, перестав держать её перед собой как флаг, явно устав от этого представления. — Ваш развод должен был состояться так или иначе, — сказал он с той же ледяной логикой, с которой объяснял мне сложные заклинания прошлым летом. — Виолетта при смерти, Мордекаю нужна женщина в доме. Ты бы не осталась при статусе ни с ним, ни без него. Так что я лишь ускорил неизбежное. Я сглотнула, чувствуя, как подступает настоящая злость. — Ты тратишь мои деньги на… на эти тряпки?! — я сорвалась на крик, не пытаясь больше скрывать, насколько это меня задело. — На платье, на шубу, на всю эту показуху? — Ты не оставила мне инструкции, как их использовать, — тихо сказал он, не поднимая голоса, но в его интонации слышалось нечто похожее на вызов. — А лежать на них смысла не было. Ты же сама говорила, что в этой стране без нормальной одежды осенью можно простудиться за пять минут. Да и на балет тебя никто не пустит в свитере. Я стиснула зубы, ощущая, как в груди нарастает не только злость, но и горечь, и унижение. Он распоряжался моими деньгами, как своими, моей жизнью, как деталью в конструкции, где всё ещё подчинено порядку и плану. Я даже не видела этих денег! — Да я даже не знала о разводе! — выкрикнула я, размахнув руками так резко, что чуть не задела полку в шкафу. Он решил всё за меня, лишил титула мадам, поддержки… Когда я вернусь в Англию, а может, и в Америку, ничего не останется! Он только пожал плечами, даже не пытаясь оправдаться. — Разве это не было очевидным? — спросил он спокойно, глядя на меня холодно и расчётливо. — Ты знала, что я не оставлю вашу связь с Мордекаем просто так. Это был вопрос времени и порядка. Я развернулась к нему, и почти кричала: — Охренеть, Том! И это ты мне говорил, что не ревнуешь? — Ревность? — переспросил он, вскинув бровь, — Ревность тут ни при чём. Это вопрос порядка. Ты была связана с Мордекаем договором. Теперь эта линия больше не нужна. Ты должна была сама это понять, Софи. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы, всё стало слишком ясно, спор с ним проигрывается ещё до того, как ты открываешь рот. Я смотрела на мех в его руках, на платье, на всё это окружение чужой воли и порядка, и понимала, что не смогу бросить ему в лицо ни один веский аргумент. Всё было продумано до мелочей, просчитано, подконтрольно ему. — Значит, пока я варила овсянку и учила заклинания, ты разбирался с моими браками и счетами? — тихо спросила я, но в голосе уже не было прежней злости, только обида. Он посмотрел прямо, не моргая, его лицо было спокойным, даже задумчивым: — Если бы не я, эти деньги ушли бы. Или сгорели бы на счету, если бы ты не забрала их вовремя. Здесь нельзя быть беспечной, Софи. Твой статус, твои ресурсы — это защита, инструмент. Я не трачу их зря. Всё, что было куплено, это инвестиция в твой облик, в твою безопасность, в твой статус рядом со мной. Я покачала головой, борясь с желанием закричать или напрочь разрыдаться. Он не просто играл со мной, он строил свой мир, свой порядок, а я, как бы ни старалась, оставалась частью его логики. Даже здесь, даже сейчас, даже в шубе за мои собственные деньги. Я резко рванула у него из рук эту чертову шубу, мех лёг на плечи холодом, но это не остановило ни обиды, ни напряжения. Надев её, я почти спряталась вся, словно собиралась не на балет, а на войну с собственной жизнью и его порядком, который он выстроил вокруг меня. Мягко, аккуратно, но не оставив ни шанса на собственное решение. Тем временем он, методичный до последнего штриха, уже застёгивал чёрное пальто. Новенькое, гладкое, явно дорогой работы, почти как его костюм. Я прищурилась, отмечая про себя, что этот костюм уже не выглядел так сногсшибательно, как и он сам. — Свои тряпки ты тоже на мои деньги купил? — выдохнула я, разглядывая его наряд сверху вниз. — Или тебе Мордекай по завещанию что-то оставил? Он не ответил сразу, молча поправил воротник так, чтобы он стоял идеально. Спокойно, без суеты, он оглядел себя в зеркало, затем повернулся ко мне с тем самым взглядом, в котором была привычная, ледяная уверенность. — У меня есть свой счёт, Сентвен, — ответил он резко, в его голосе прозвучала сталь. — Я не нуждаюсь в подачках. Твои деньги — твои, мои — мои. Всё, что я делаю, делается ради порядка, не из милости. Я надула губы, сдерживая ответную реплику, потому что знала, спорить с ним сейчас бессмысленно. Но всё равно не могла сдержаться, внутренний голос не давал покоя, привычное чувство несправедливости поднимало голову. — Что-то я не видела, чтобы ты работал как папа Карло! — процедила я, завязывая пояс на шубе так туго, что едва могла дышать. — Или твоя работа — это держать всех под контролем и считать чужие деньги? Он бросил на меня взгляд с лёгким презрением. Даже взглядом он умел поставить на место. — Не все люди работают руками, — проговорил он спокойно, — некоторые работают головой. Ты ведь знаешь, как мало таких в этом мире. Я сжала губы, чувствуя, как злость перетекает в обиду. Я стояла, закутанная в мех, и видела в нём не только Тома, но и своего отца, что всегда говорил, что ум — главное оружие, а руки женщины должны быть заняты домом. Я шагнула к двери, но не удержалась: — А что мне делать, когда мои деньги кончатся? — с вызовом спросила я, намеренно громко, чтобы он не мог отмахнуться. — Я ведь ни языка, ни порядков не знаю! На что мне есть, если ты вдруг решишь, что я не вписываюсь в твой порядок? Он остановился на полпути к выходу, обернулся и, сжав губы, ответил с той же холодной, безжалостной логикой, которую применял всегда, когда нужно было напомнить, кто из нас держит все карты. — Они уже кончились, Софи. Это раз. — Он поднял руку, словно отмечая этот пункт для себя самого. — А два, ты уже живёшь на мои деньги, ешь на мои деньги и пользуешься тем, что я посчитал нужным для твоей безопасности. Не стоит беспокоиться заранее. Пока ты не приносишь мне проблем и делаешь то, что мне нужно, так, как мне нужно, ты в безопасности. И, если хочешь сохранить это, не пытайся играть со мной в равных. Он открыл дверь, пропуская меня вперёд, как джентльмен, но я теперь знала, это был не жест вежливости, а ещё один штрих к его порядку, его контролю. Я прошла мимо, не оборачиваясь, чувствуя, как шуба тяжело ложится на плечи.

Большой театр, Москва, СССР

31 октября 1951 года

От лица Тома Реддла

Этот вечер требовал куда большего сосредоточения, чем могло показаться на первый взгляд. Всё было не так просто, как могло бы быть в Лондоне или Каире. Здесь, в Москве, каждый выход в свет, каждый визит в культурное место превращался в часть моей личной разведывательной операции. Не просто антураж, не просто спектакль, а точка сбора информации и инструмент воздействия. Я заранее связался с Агнессой Бронд, девушкой, чей список знакомств охватывал весь культурный бомонд Москвы и не ограничивался рамками министерских коридоров. Агнесса умела открывать двери, которые закрыты даже для министров. Она за небольшую услугу достала для меня два лучших билета в партер Большого театра. Сеть контактов — ключ в этом мире, и её стоит наращивать так же методично, как магическую силу. Когда мы вышли из такси, снег уже шёл плотным, пушистым покровом. Я почувствовал, как мороз пробирает кожу не как в Хогсмиде, но всё же ощутимо. Воздух был остро пахнущий дымом, смесью бензина и холода. Я огляделся, всё вокруг говорило о приближении зимы: афиши с лебедями на алых фонах, спешащие по ступеням женщины в мехах, мужчины с руками в карманах, кто-то несёт цветы. Всё это создавало фон для тщательно подготовленного спектакля, в котором я и Софи теперь были не просто зрителями, но и участниками. Я отметил про себя, как она застыла на месте, когда снег начал падать на её волосы. Упрямая, злая, не до конца верящая в то, что эта роскошь для неё. Я намеренно выбрал «Лебединое озеро». Классика, символ русской культуры, имперский танец на костях старого мира. Балет не вызывал во мне восторга, но я знал его силу. Это не просто искусство, это часть национальной идеи, инструмент, который формирует мышление и дисциплину общества. В какой-то мере это то, что я сам собирался делать с магическим сообществом в будущем: закладывать ритуалы, культивировать правильные вкусы, воспитывать поклонение порядку. И потому мне нужно было видеть балет глазами постороннего, глазами женщины, которая привыкла воспринимать мир иначе, не так, как я. План был прост, сегодня не будет длинных лекций, не будет анализов старых заклятий, не будет диктата или привычной муштры. Сегодня будет пряник. Новый опыт. Вечер, о котором она запомнит больше, чем все наши ссоры за последние недели. Я знал, что она ждёт чего угодно, но не этого. Её реакция на развод с Мордекаем всё ещё крутилась в ней, обида, злость, ощущение, что её лишили поддержки, отрезали от прошлого. Всё это было запланировано. Это был мой ответ за её предательство, не месть, но расчёт: ты получила свободу, теперь живи по новым правилам. И пусть она злится, пусть бунтует, я использую каждый её шаг, каждую эмоцию для собственной выгоды. Я шёл рядом, ощущая в кармане билеты. Она была в платье, шубе, с аккуратно уложенными волосами, чуть подкрашенными губами, впервые за долгое время она выглядела так, что я мог бы представить её на приёме у министра, не испытывая ни стыда, ни тревоги за её поведение. И всё же, как только мы подошли к входу, её упрямство взяло верх. Она неожиданно толкнула меня локтем в живот, проскользнула вперёд, первой открыла массивную дверь, и только по блеску её глаз я понял, что сцена начнётся раньше, чем я рассчитывал. Эта женщина, даже когда следует за моим планом, всегда вырывается из сценария. Это раздражало, но я всё больше склонялся к мысли, что в какой-то мере это полезно. В людях с абсолютно предсказуемым поведением не бывает настоящей силы. Я быстро догнал её в холле. Величие Большого театра, это смешение позолоты, мрамора, колонн, светильников, хрусталя и торжественной тишины действовало на неё так, будто она оказалась не на балете, а в каком-то мифическом дворце. Она запрокинула голову, чтобы рассмотреть потолок, глаза расширились, словно она забыла, что нам велено не выделяться. Я приблизился, склонился к ней вплотную и тихо проговорил на ухо, чтобы никто не услышал моей речи: — Сентвен, не устраивай спектакль. Я видел, как она отодвинулась от меня, не желая ни слушать, ни подчиняться, продолжая разглядывать зал, как дикарка, впервые попавшая в цивилизацию. Я выпрямился, осмотрелся, убедился, что наши места в самом центре партера, билеты в кармане, всё готово. Сегодняшний вечер должен был остаться в её памяти. Как первый выход в свет вместе, как точка отсчёта. Я не заметил их приближения сразу. В залах, где мрамор и золото скрывали сырость столетий, под тяжелыми портьерами и сверкающими люстрами, всё ещё можно было почувствовать родной ритм власти. Я почти расслабился, позволив себе на мгновение наблюдать за окружающими с позиции, которая всегда давала мне преимущество. Именно в этот момент в ритм чужого балета вмешался знакомый голос. — Товарищ Смирнов, — произнесла она, вкладывая в эти слова всё то уважение, что требует система, и ни грамма воспоминаний о запахе её духов и той встречи, которую я предпочёл бы забыть. Агнесса Бронд. Её улыбка была идеальной, корректной, слишком вежливой для обычной московской богемы. Рядом с ней стоял мужчина. Высокий, худощавый, в сером пальто и ярком, почти вызывающем алом шарфе. В его манере чувствовалась выученная строгость, жёсткая дисциплина. Его взгляд был слишком прямой, он не был простым функционером. Я уловил, как Софи напряглась рядом, прежде чем она даже повернула голову. Её дыхание изменилось, плечи напряглись, и я ощутил это на том уровне, где каждое движение, каждый импульс её тела читал быстрее, чем собственные мысли. Я не собирался позволить этой встрече разрушить мой план. Впервые за всё наше знакомство я действовал не словами, а напрямую в её сознании, в её мыслях. Ты немая кузина. Я вложил мысль чётко, властно, без намёка на компромисс. Я почувствовал, как она вздрогнула от неожиданности, может быть даже от ужаса, но, главное, от того самого уважения, что возникает на границе между страхом и обожанием. Её глаза расширились, губы дрогнули, но она не издала ни звука. В этом было что-то новое, опасное, сила подчинения, которую я уже видел у многих, но не у неё. Именно сейчас наша магическая нить впервые за последние месяцы натянулась. Словно оживая. Я позволил паузе застыть в воздухе ровно на столько, чтобы она осталась в памяти у каждого из нас. Затем повернулся к Агнессе, выдерживая тот самый идеальный баланс: — Агнесса, — проговорил я спокойно, по-деловому. — Игорь, познакомься, это Владимир Смирнов. И… — начала она, уже почти переводя взгляд на Софи, но я её перебил: — Софья, моя кузина, — ответил я ровно и пожал руку этому мужчине. Рукопожатие было моментом проверки. Скрытая, едва уловимая магическая вибрация, не заметная для простых людей, но для меня, как сигнал тревоги. Его холодные глаза, как лёд из-под вечной мерзлоты, скользнули по мне с вниманием хищника. Имя Игорь ничего не значило для меня на первый взгляд, но в интонации было что-то, что требовало внимания, настораживало. Я не подал ни единой эмоции. И тут в голове вспыхнуло голос, не мой: Ты и такое умеешь? Софи. Ментальная связь не оборвалась. Я держал её, чтобы чувствовать её рядом в этой паузе, и, чтобы напомнить себе, что я держу всё под контролем, даже её страх. — Рад знакомству, — произнёс Игорь, голос низкий, глухой. — Взаимно, — отозвался я, выдержав нужную интонацию, не переборщив с вежливостью. Софи стояла молча, и в этот момент её молчание стало самой сильной фигурой в нашей импровизированной партии. Агнесса смотрела на неё с тем особым взглядом, которым женщина оценивает женщину. Выражение лица Софи менялось почти каждую секунду. Щёки вспыхнули алым, губы сжались так сильно, что если бы у неё не было запрета на слова, то я был бы вынужден выслушивать взрыв, который на этот раз мог бы выжечь весь холл. Я уловил её внутренний голос, он пронёсся через нашу мысленную связь как острый упрёк, полон иронии и невыраженного раздражения: Ничего такая, Реддл, и ого! Кто бы сомневался, славянка! В этой мысли звучала знакомая мне смесь негодования и зависти. Софи, как я теперь понял после проводницы, воспринимала соперничество среди женщин болезненно, особенно если проигрывала в игре, правила которой ей были не до конца ясны, а оппонент действовал на своей территории. В этом мраморном зале, под сверкающими люстрами, Агнесса разыгрывала свою партию филигранно, в каждом жесте было что-то изящное и одновременно хищное. — Я не знала, что у тебя есть кузина, — бросила Агнесса, обращаясь скорее к публике, чем ко мне, словно между нами была не просто деловая встреча и услуга, а что-то куда более сложное. — Вы приехали вместе? — теперь она смотрела на Софи, выжидая реакции. Софи, не поняв ни слова, просто приподняла бровь, выражая скорее скепсис, чем растерянность. Я поймал её взгляд, и ответил за неё голосом чуть громче, чем требовал этикет: — Соня не говорит, — с нажимом, как бы предупреждая, чтобы не спрашивали лишнего. Я тут же почувствовал её внутренний укол: Соня? Значит, теперь я Соня? Забавно. Знаешь, кто последний звал меня так? Моя бывшая балерина! В этот момент по фойе прокатился звонок, звонкий и властный, как команда к построению. Агнесса вскинула брови, артистично взмахнула рукой: — Ах, какая потеря! Но ведь она слышит? — Со слухом у неё всё в порядке, — отрезал я, не скрывая досады. В этот момент раздался долгожданный звонок, пора было идти в зал. Агнесса с Игорем направились к лестнице. Она бросила напоследок слишком громко: — Наши места рядом, Володя, — словно предупреждение, и мельком коснулась меня локтем, утверждая своё присутствие. Я остался с Софи, которая, несмотря на всю свою выдержку, выглядела так, словно на лице отразились все оттенки злости, унижения и злого стыда. Мысль, пронзившая мой мозг, была такой ясной, что я на секунду почувствовал её эмоции даже физически: Я хочу домой. Я не ответил сразу. Уводить её, позволить ей сейчас выйти было бы неправильно. Всё это было не про балет, не про Агнессу, не про ревность или задетое самолюбие. Мне нужно было теперь ещё и выяснить, зачем Агнесса привела этого болгарского мага, каков у неё план, и что я могу использовать из этой новой расстановки фигур. — Ты выйдешь из театра, — сказал я ей спокойно, не понижая голоса, — когда узнаешь, чем заканчивается «Лебединое озеро». Не раньше. Она не ответила, но выпрямилась, словно стальной стержень внутри заставил держать спину ровно.