Уроборос

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

5 августа 1952 года

От лица Том Реддла

Я покидал Ленинград с чувством удовлетворения, которого не испытывал давно. Эти полгода оказались поразительно плодотворными. Моя работа в библиотеке не просто продвинулась, а открыла новые принципы взаимодействия артефактов и живых магических систем. Я вынес оттуда не только то, ради чего пришёл, но и целый пласт знаний, который долгое время считался утерянным. Основной принцип построения ловушек для крестражей был завершён, два из четырёх защитных уровня уже выстроены в теории. Остальное я намеревался знать в Европе, на территории, где древние школы сохранились лучше, чем где бы то ни было. Но для этого требовалось время, ресурсы, и, самое главное, подготовленная база. Поэтому я решил вернуться в Англию. Причин было несколько, и все они имели одинаковый вес. Дом Реддлов в Литтл-Хэнглтоне давно нуждался в моём возвращении, не только как в хозяине, но и как в хранилище. Я должен был перевезти все книги и свитки из Египта и Советского Союза в одно место. Моё собрание постепенно становилось ценнее. Вторая причина — Валериус Мальсибер. Я планировал поездку на Балканы и мы с ним должны были обсудить маршруты, безопасность, людей, с которыми предстояло работать. А третья, более любопытная и, пожалуй, отвратительная по своей сути. Мисс Шарлотта Гойл, выпускница Хогвартса, оказалась беременна. Официально это всё ещё сплетни, но я знал, что это правда. Когда я впервые услышал об этом, меня не удивило падение Лестрейнджа до такого уровня, он всегда был неаккуратен. Это было закономерно. Меня поражала лишь его способность каждый раз пробивать дно всё глубже. После Софи я думал, что ниже он уже не опустится. Мордекай «вышел из траура» после смерти бабушки с помощью юной Гойл, что помогла ему «вернуться к жизни». Мерзкая фраза. Свадьба намечена на сегодня в узком, но значимом кругу. Почти все из Слизерина получили приглашение. Почти все. Абраксас Малфой, к слову, отказался появляться там. Его письмо, полное едкой иронии, пришло в июне. Он писал, что «не намерен аплодировать этому браку». Малфой умел резать словами, особенно если рана старая. История с Софи, видимо, до сих пор оставляла след в его мыслях. С Софией же всё складывалось удивительно предсказуемо. Она не спорила каждый раз, не пыталась ускользнуть. Иногда даже казалось, что она смирилась, что наконец поняла правила игры, приняла их. Я поощрял это возможностью вести дом. Её подчинённость становилась естественной, почти органичной, и это было выгодно. Она помогала мне сначала по мелочам, потом всё чаще. Переписывала черновики, систематизировала заметки о крестражах, что были ей известны с Советов, разбирала схемы связи артефактов. Её опыт, полученный ещё в Москве, оказался полезен. Я, разумеется, не раскрывал ей всех моих исследований. Истинная суть моих разработок оставалась во мне. Она знала лишь то, что нужно, чтобы выполнять поручения. Моя цель была проста: подготовить её. И не только как помощницу, но и как боевую единицу. В ближайшие годы нас ждали Балканы, потом Италия, Германия — маршруты, где можно было потерять жизнь, если не быть готовым. Я собирался научить её окклюменции, научить защищать разум не только от магов, но и от самой магии, от искушений артефактов. Она носила в себе слишком много информации обо мне, а обет всё ещё связывал её. Если кто-то проникнет в её сознание, то её просто разорвёт. Мы пересекли советскую границу так же, как вошли туда годом ранее. Портал, созданный Долоховым, был точен и надёжен. Он оказался бесценным союзником и теперь его имя значилось среди приглашённых на свадьбу Мордекая и Шарлотты. Он сумел встроиться в британскую систему быстрее, чем я ожидал. А вот Софи на свадьбе быть не должно. Она, разумеется, возмущалась и кричала, что имеет на это право, но я был твёрд. Для всех в Англии она давно мертва. Вернее, жива, но не в себе, официально помещена в Мунго. Её «возвращение» стало бы катастрофой. Несколько холодных, предельно рациональных аргументов и пара неприятных напоминаний о её прошлом с Мордекаем остудили её. В доме Реддлов она занялась тем, чем должна была. Управляла домовиками, вела учёт, вычищала старые залы, где пахло пылью и магией. Кнат, старший домовик, помогал с последними штрихами. Я отметил про себя, что он стал слушать Софи ничуть не хуже, чем меня. Впрочем, это тоже часть порядка. Её рука чувствовалась в каждой детали, в вычищенных ступенях лестницы, даже в цветах, которые появились на окнах. Я не вмешивался. Ей нужен был этот иллюзорный покой. А мне тишина. В остальном всё шло идеально. Две недели после нашего возращения я практически не появлялся в доме, занимаясь встречами с Валериусом, разбором архивов, подготовкой к поездке. И только тогда, после долгого отсутствия, я ощутил, что что-то изменилось. Не в ней, а во мне. Без её постоянного присутствия рядом всё казалось слишком спокойным, слишком тихим.

***

Я стоял перед зеркалом, завязывая галстук. Белая рубашка сидела безупречно. Волосы короткие, серебряные запонки на манжетах. Свадьба начиналась через три часа. Я собирался использовать камин для перемещения и это было приятно, вновь пользоваться магией после месяцев жизни среди маглов. Я спустился по лестнице, и на мгновение замер. Дом преобразился. Она действительно вычистила его до блеска, и даже воздух пах иначе — чище, живее. Мне это не нравилось, но я не мешал. Из кухни донёсся стук посуды и запах чего-то жаренного. Софи вышла, вытирая руки о фартук. Волосы были собраны в аккуратный узел, на лице лёгкий румянец от жара кухни. Увидев меня, она распахнула глаза. — Мерлинова борода, — воскликнула она, — ты женишься?! Я остановился на последней ступени, посмотрел на неё спокойно, без выражения. Она выглядела почти домашней, почти нормальной. Как будто эти три года сражений, крови, обетов и магии никогда не существовали. — Не кричи, — сказал я тихо и прошёл мимо. Я бросил взгляд на часы, время ускользало быстро, будто спешило ускорить мой уход из дома, где порядок за последние две недели стал едва ли не образцово-скучным. Мне предстояла встреча с Миллисент Бэгнолд, и этот разговор не предназначался для ушей Софи. Так было всегда, определённые планы, особенно касающиеся влияния и политики, не стоило обсуждать с ней, особенно когда она склонна к экспериментам и взрывам инициативы. — Я не вернусь сегодня, — сообщил я, поправляя пиджак. Меня ждал не только круг и столичный светский сезон, который я не видел два года, но и вечер в компании Миллисент. Софи догнала меня уже у самого камина, загородив проход, будто могла остановить меня, если бы я по‑настоящему захотел уйти. — Я помню. Только когда вернёшься… надеюсь, без гостей? — её голос был нарочито лёгким, с тем оттенком уязвлённой иронии, который она использовала в моменты, когда хотела, чтобы я обратил внимание на что‑то большее, чем просто слова. Я нахмурился, этот тон всегда был предвестником её маленьких провокаций. Но за последние месяцы доверие к ней стало чем‑то настолько привычным, что я почти не анализировал свои решения. — Ты что‑то задумала? — спросил я скорее из привычки, чем из настоящего подозрения. В её глазах мелькнула улыбка, слишком быстрая, чтобы я мог не заметить. — Задумала. Вернёшься — узнаешь, — ответила она, склоняя голову набок и играя прядью волос. Я проследил за ней взглядом, стараясь не выдавать раздражения. На самом деле, оставлять её одну накануне большого события всегда казалось мне ошибкой. Впрочем, я знал, что границы в доме и на территории деревни для неё теперь железные. — Не выходи сегодня в Литтл-Хэнглтон, — велел я, поворачиваясь к ней, — в библиотеке есть задачи. Разберись с перепиской, проверь новые поступления, приведи в порядок архивные книги. Пока меня не будет, не покидай пределы дома. Она закатила глаза, но тут же взяла себя в руки, быстро спрятав улыбку. Её лицо стало спокойным, послушным, и всё же этот взгляд… Мне было ясно, что план у неё есть. Наверняка мелкий, неопасный, но ей было важно, чтобы я заметил, чтобы в этом пространстве, где каждый угол принадлежит мне, звучал и её голос. — Я не такое задумала, — буркнула она, закусив губу. Это действовало на меня порой раздражало, порой вызывало лёгкую волну возбуждения. Я слишком хорошо знал этот её способ заявить о себе, быть хоть кем‑то, а не просто человеком в доме, где порядок и дисциплина стоят выше всего. Я смотрел на неё чуть дольше, чем обычно, намеренно выдерживая паузу. Сейчас она была в предвкушении, а я в ожидании долгого дня, полного разговоров, встреч и обсуждений, где от каждого слова будет зависеть моя дальнейшая позиция в Лондоне. Всё было спланировано кроме её глупых затей. — Если это окажется очередной глупостью, или будет связано с твоими вечными экспериментами на кухне, предупреждаю, убирать за собой будешь сама, — сказал я, не повышая голоса, но делая акцент на каждом слове. — И не забывай, ты здесь не просто так. Дом Реддлов — это не твой Бостон и не советская коммуналка. Она выпрямилась, чуть склонив голову, словно соглашаясь со мной, но в её взгляде всё равно оставалась искорка и желание спорить, жить своей жизнью хоть на полшага. Я вошёл в камин, ощущая, что оставляю позади не только дом, но и внутренний фронт, где каждый из нас всё ещё борется за контроль, за пространство, за возможность остаться собой.

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

5 августа 1952 года

От лица Том Реддла

Войдя в гостиную Лестрейнджей, я задержался у порога на секунду, ощущая тот порядок, который царил здесь всё время, словно сама магия этого рода вытесняла всё лишнее, подчиняя себе пространство и людей. Энергия, воплощённая в узорах на стенах, в блеске мраморных полов, в развешенных по углам портретах предков напоминали мне о том, каков должен быть истинный чистокровный дом. Ни намёка на ту скользкую, почти безумную магию, что веками властвовала в Гонтовских стенах. Личный домовик Мордекая в классическом фраке и перчатках на руках материализовался рядом со мной почти беззвучно. Он низко поклонился, не поднимая глаз: — Милорд. Хозяин на улице, — проговорил он и исчез, не дожидаясь моего ответа. Я узнал этот дом досконально за годы учёбы, когда приезжал сюда на каникулах и мы сидели здесь по вечерам и в ранние рассветы. Сегодня же всё было иначе, я был здесь не гостем, а фигурой в игре. В этот час подготовка к церемонии шла полным ходом, в саду уже стояли украшенные арки, стулья в два ряда, аккуратно распределённые по обе стороны от дорожки, ведущей к алтарю. На столах стоял хрусталь, серебро, белоснежные салфетки. Особняк, несмотря на последние годы, не изменял своим стандартам. Мне нужно было увидеть Мордекая, но куда важнее было выйти на контакт с Грегори Гойлом через Шарлотту, а также с гостями, которые могли быть полезны или опасны в ближайшие месяцы. Я вышел на задний двор, наслаждаясь прохладой, свежестью травы и утренним светом, скользящим по поверхности идеально выстриженного газона. Там, среди подготовленных к празднику столов и беседок, я увидел маленькую фигуру, бегущую ко мне. Рабастан Лестрейндж, которому было около двух лет, худенький, с бледной кожей, тёмными глазами, которые в будущем могли бы выдать в нём смесь предков. Шарлотта Гойл была совсем юной, в длинном халате, с заметной зеленью в лице. Видимо, нервы брали своё, и ей предстояло сегодня войти в новый дом не только как жена, но и как мать наследника, пусть и пасынка. Цвет её лица также говорил о токсикозе, глаза бегали, и я с удивлением подумал, как легко мне теперь читать женщин. Годы работы с Софи сделали меня мастером в этом искусстве, ведь каждая её эмоция была для меня либо вызовом, либо угрозой. Она подбежала, перехватила мальчика, и тот сразу вцепился в её плечо, рассматривая меня с осторожным интересом широко раскрытыми глазами, как зверёк, которого учат не доверять чужим. — Мистер Реддл, — сказала она и улыбнулась, на удивление, искренней улыбкой. Манера поведения Шарлотты резко отличалась от прежней хозяйки этого дома. Там, где старая мадам говорила холодно, режуще, здесь сквозила мягкость и даже попытка угодить. Я приветствовал её должным образом, позволив себе лёгкую, формальную улыбку, и коснулся её руки губами, отмечая, как мальчик было дернулся, но остался на руках. У меня мелькнула мысль: возможно, хоть этот Лестрейндж не станет предателем. Впрочем, наследие рода, перемешанное с кровью Принцев и собственными амбициями Мордекая, оставляло мало надежд. — Вы восхитительно всё подготовили, — отметил я, жестом указывая на сад, оформленный в лучших традициях светской моды. Слуги, приглашённые декораторы, даже флористы явно работали под её руководством. Шарлотта порозовела, опустила Рабастана на землю, и тот с лёгким смешком побежал к фонтану. Девочка нервно поправила волосы, глядя в сторону дома. — Благодарю, милорд! — произнесла она с тем восторженным придыханием, которое я слышал лишь от совсем юных девушек. — Мордекай у алтаря, кажется, он там с господином Эйвери, — сказала Шарлотта, стараясь говорить уверенно. — Благодарю, — кивнул я и, не задерживаясь, повернулся к украшенной арке, где уже вырисовывались силуэты мужчин. Мордекай, как всегда, стоял с прямой спиной, безупречно одетый, сдержанный, но взгляд его был тревожным, в лице появилась та тень, которую я в нём и ожидал. Рядом с ним стоял Лисандер Эйвери, всегда чуть в стороне, но всегда при деле. Проходя по гравийной дорожке к арке, я размышлял о том, как быстро рушатся иллюзии. Когда‑то я создал союз Мордекая и Софи в этих стенах с тем же блеском и тем же шумом. Теперь же знал, что шум — это ширма, за которой скрывается усталость, разочарование и холодная необходимость принимать решения, от которых зависит не только судьба одного дома, но и всей расстановки сил в нашем мире. Я шёл на встречу с человеком, который ещё год назад был моим ближайшим союзником, а теперь стоял на границе между преданностью и предательством, между прошлым и будущим. И сегодня, в этом доме, под взглядом его новой хозяйки, начиналась новая партия.

Дом Реддлов, Литтл-Хэнглтон, Северная Англия

5 августа 1952 г.

От лица Софи Сентвен

Если бы мне вдруг позволили повернуть время вспять, я бы выбрала не детство, не юность в Бостоне и не бурную молодость среди маглов, а именно те полгода в Ленинграде, с самого начала января и до самого последнего дня, когда мы с Томом покинули этот город. Для меня эти месяцы стали чем‑то куда большим, чем просто период адаптации или выживания в чужой стране. Они были редким опытом полного погружения в чужой, а со временем и в свой собственный ритуал, где каждый день повторялся, но не терял для меня свежести. Это было то самое, странное, глубокое, пронизывающее счастье, о котором я раньше только читала в книгах или слушала в песнях. Счастье, не громкое, не демонстративное, а почти таинственное, прячущиеся в самых простых вещах, в запахе кофе утром, ритуале готовки, в том, как он смотрел на меня за завтраком или засыпал рядом ночью, не выпуская из-под руки. В быту за эти месяцы, казалось, изменилось не так уж много. Но на самом деле изменилось всё. Я научилась молчать в нужный момент, уходить, когда надо было дать ему остыть, возвращаться, когда чувствовала, что моё присутствие не будет восприниматься как вторжение. Готовка стала для меня новым искусством, я узнала десятки хитростей, научилась даже зелья делать лучше, чем когда-либо. Дни наполнялись маленькими победами: рынок, лавки артефактов, библиотека, где Том учил меня не только добывать книги, но и читать людей по жестам, по взглядам, по тому, как они держат себя в пространстве. Его наставничество стало моим якорем, его холодная требовательность стала источником странной, но надёжной уверенности, что теперь со мной ничего не случится, пока я внутри этих границ, этих правил. Я ощущала себя под защитой, и чем дольше мы были вместе, тем меньше мне хотелось нарушать этот порядок. Весна растаяла в ленинградском лете, и в тот короткий тёплый сезон мы позволили себе выйти из тени. Мы гуляли по мостам, забирались в Эрмитаж, спорили о картинах и истории, и в эти моменты я верила, что смогу остаться в этих днях навсегда, что мы сможем остановить время хотя бы между этими стенами, на этих пустых улицах ранним утром, когда город ещё не проснулся. И всё же не всё было так ослепительно прекрасно, как мне хотелось бы вспоминать. Даже в те редкие ночи, когда он был рядом, хотя и без повторений той сумасшедшей ночи в январе, я всё равно чувствовала границу. Этот страх не покидал меня, когда Том становился отчуждённым, когда в его голосе звучала не привычная ирония, а настоящий холод. Я спрашивала о будущем, он отвечал: «Не забивай голову глупостями». В такие моменты я возвращалась к мысли о цикличности, о том, что история неумолимо повторяется. Да и иллюзия счастливой жизни не могла длиться вечно. Настал день, когда он достал билеты до Бреста. Прощание с городом было тревожным, в каждой детали от скрипа перрона до шумных женщин в соседнем купе ощущалось, что что‑то важное заканчивается. Я думала, что уеду и наконец выдохну, но чем дальше уходил поезд, тем сильнее нарастала тревога. Я знала, что там начнётся новый отсчёт. Когда мы вернулись в Англию и поселились в доме Реддлов всё окончательно изменилось. Моё счастье в Ленинграде оставалось лишь воспоминанием. Последние две недели жизни в доме Реддлов казались мне не просто шагом назад, словно всё, что мы с Томом выстроили за два года, в одночасье рухнуло. И я вновь оказалась в холодном, чужом пространстве, где стены хранят слишком много прошлого, чтобы быть по‑настоящему домом. Том быстро вернулся к своим привычкам, он исчезал на встречи, часами работал в библиотеке, иногда даже не ночевал дома. Я изо всех сил пыталась раствориться в работе, управляла домовиками, распределяла дела, наводила порядок в комнатах, где ещё недавно боялась оставаться одна. Я освоилась в этих стенах, научилась подстраиваться под магию этого места, но ни одна из привычных бытовых забот не могла заменить мне ту близость, что была у нас в Ленинграде. Самым тяжёлым стало исчезновение самой идеи «вместе», после столь долгого и почти неразлучного проживания на одной площади Том вдруг отстранился, ускользая за двери своей части дома, где я не была желанным гостем. Теперь я всё чаще завтракала одна, слушая тишину пустой столовой. Иногда мне казалось, что он просто растворился и каждое утро я не знала, увижу ли его хотя бы мельком. Оставалось только сжаться до размеров собственной тревоги, стараясь не думать о том, что так будет всегда, что с каждым днём между нами вырастает новая, пугающе непреодолимая дистанция. Я понимала, что Лондон для нас не навсегда, впереди Румыния, долгие переезды и, возможно, новое сближение. Но что если Том втянется в эту новую схему жить раздельно, общаться только по необходимости? Неужели мне теперь уготовано вечное существование домоправительницы в пустом поместье, где близость становится воспоминанием, а не реальностью? Я всё чаще ловила себя на бессмысленных страхах, что он и в дороге научится так отдаляться, и когда‑нибудь, вернувшись окончательно в Англию, просто оставит меня одну в этом огромном доме, с этим тщетным бытом, с этой безмолвной преданностью, от которой будет только холоднее. Мои страхи и две недели без него заставили меня сделать то, чего я никогда не позволяла себе прежде. Я нарушила главный запрет, осознанно преступила границу, ворвалась к нему в комнату и впервые за всё время совместной жизни открыла его дневник. Не из банального любопытства, а из отчаянной необходимости знать хоть что‑то о планах, о будущем, о себе в этом будущем. Ведь Том всегда говорил уклончиво, никогда не давал мне прямых ответов, уходил от всего, что касалось чувств или перспективы. Я нашла только списки дел, как записи секретаря: встречи с Блэками, визиты к Мальсиберам, походы в банк, лавку зелий Розье, встречи с кем‑то из Лютного переулка. Задачи, адреса, имена. То, что выполнено было зачёркнуто. И всё же, когда я дошла до последней заполненной страницы, я увидела дату свадьбы Мордекая и рядом с ней незнакомый адрес в Остерли, а также имя Миллисент Бэгнолд. Меня будто окатило холодной водой. Какой бы ни была уверенность в себе, этого удара я не ожидала. Со мной он не спал, а с какой-то старухой из министерства планировал провести время!? Я долго сидела с этим дневником, чувствуя себя вором и предателем. Мне не стало легче, наоборот, пустота только усилилась. Я поняла, что пока я бегала по дому, занималась делами, разбирала его библиотеку, сортировала бесконечные записи о магии и артефактах, он продолжал жить своей жизнью, выстраивать связи, устраивать дела вне дома, вне меня. Мой мир, мой быт, мои маленькие победы и ритуалы в его доме — всё это для него было лишь фоном к главным событиям, которые всегда происходили где‑то далеко за пределами моих возможностей.

***

Когда Том исчез в пламени камина, я не позволила себе ни секунды промедления. Я быстро скинула фартук, едва дождавшись, пока воздух в зале вновь наполнится тишиной. С самого утра я была охвачена тревогой. Я делала вид, что меня это не волнует, но на самом деле старый, липкий страх покинутости, снова обрушился на меня со всей силой. Я ведь знала, что скоро мы уедем дальше, в Румынию, но внутри всё сжималось от ужаса, если он навсегда вернётся к одиночным маршрутам и оставит меня жить между библиотекой и кухней, пока сама не сойду с ума. А ещё, была вторая причина, едва ли не более острая. В доме Реддлов, где каждый шаг отслеживали чары, каждое движение видел Кнат, я была вынуждена проявлять всю свою изобретательность, чтобы воплотить в жизнь свой дерзкий план. Впервые за долгое время я не просто наблюдала за его планами, а выстраивала собственный ход, дерзкий, запретный, тот, что вызвал бы у него приступ бешенства, узнай он о моём замысле. Всё началось с новостей о свадьбе Мордекая, сначала я не собиралась идти, но теперь внутреннее беспокойство оказалось сильнее. Мне было важно увидеть это общество, от которого я скрывалась два года, прочувствовать атмосферу, лица, чужие разговоры, магию старого света, в которой когда‑то растворилась. И, конечно, я хотела увидеть Миллисент Бэнглод, о которой Том никогда не говорил вслух, но которую почему‑то встретит сегодня вечером. Я не собиралась сидеть в этом доме, в этой крепости, что снова стала для меня слишком тесной. Нет, сегодня я должна была попасть туда. Кнат, старший домовик, никогда не питал ко мне особой любви, но стоило показать ему кольцо Тома и убедительно объяснить, что моя магия теперь связана с этим домом, как он сменил гнев на милость. Даже начал выполнять просьбы чуть более охотно, чем в первый раз моего появления здесь, хотя по-прежнему ворчал и вздыхал, словно прощая мне мою дерзость. В доме, помимо Кната, жили ещё два домовика. Один, старый, мелочный, что всё время исчезал где-то между кухней и подвалом, обожая копаться в приправах и мешках с картошкой, другой был суетливый, пугливый, и только и делал, что подслушивал под окнами и пытался поймать крыс на чердаке. Том привёл их в дом в первые дни после возвращения из Советов, и, как мне показалось, получал странное удовольствие от их покорности. Магия, обретённая вновь, после года вынужденной жизни среди маглов, делала его властным и одновременно довольным хозяином. Я собрала всё, что могло понадобиться для операции. Вещи были сложены, записи рассортированы, подушка и одеяло уложены так, чтобы под ними угадывалось моё тело. Оставив кольцо на кровати, я обеспечила, чтобы магический след оставался в комнате. Домовики получили чёткие указания не беспокоить меня. Это давало мне пару часов форы. В кладовке под крышей, среди склянок и пыльных банок, хранился флакон густого мутного оборотного зелья. Я не питала особых иллюзий, ведь оборотное, найденное в доме Реддла, было рискованным даже для опытного зельевара. Вспоминая лекции в Ильверморни, я прекрасно знала, что превращаться разрешается лишь в другого человека, а попытка стать кем-то из магических существ всегда была на грани. Половина попыток заканчивалась катастрофой: искажённые черты, потеря речи, в лучшем случае несколько часов без сознания, в худшем… магия не щадила дерзких. Но желание вырваться из дома было сильнее страха. Я взяла обломок когтя, добытый у одного из новых домовиков ещё на прошлой неделе, когда они дрались за чугунок у плиты. Кинула его во флакон, сделала глоток и в считанные секунды меня скрутило так, что я почти закричала. Все мышцы горели, кости будто размягчались, сердце забилось в ушах. Нужно было держаться тихо. Я сжала зубы до скрипа. Всё вокруг разрослось, стены поползли вверх, комната стала великанской. Я поползла к зеркалу, прижимаясь к полу, пока, наконец, не увидела в отражении маленького, щуплого эльфа с огромными ушами, выпуклыми глазами и кожей в складках. Одежда тут же слетела, на мне теперь был мешок из-под картошки, в котором я выглядела вполне органично. Я с трудом поднялась на тонкие конечности, несколько раз моргнула, привыкая к новым ощущениям. Взгляд снизу вверх на свою комнату, чуть дрожащие пальцы, магия, что пульсировала в теле совсем иначе, чем прежде. Страх начал смешиваться с восторгом. Я была готова. Я доказывала самой себе, что я могу выйти за любые границы, если только по-настоящему этого захочу. Эта установка и не убила меня в тот день.

Особняк Лестрейндж, Остерли, Лондон

5 августа 1952 года

От лица Софи Сентвен

Я трангрессировала прямо в сад Остерли, через который когда-то бежала с Принц и ребёнком, и на секунду ослепла от боли. Воздух будто выжег лёгкие, земля под ногами качнулась, а тело было слишком маленькое, лёгкое, непривычное и едва не отказалось слушаться. Я схватилась за ближайшую ветку, чтобы не упасть, и только потом позволила себе вдохнуть. Вокруг уже шумела жизнь, гул голосов, музыка, звон бокалов и смех. Всё было чертовски красиво. Белые ленты тянулись между деревьев, пчёлы жужжали над чашами с цветами, гости прогуливались между длинных столов, где серебро отражало солнечные блики. Я стояла среди этого великолепия в облике маленького, неказистого эльфа и у меня машинально сжались губы. Свадьба Мордекая. Та самая, что я никогда не увижу в своём обличье. Наш фиктивный союз не был отмечен ничем подобным. У меня не было ни белого платья, ни музыки, ни друзей, ни обещаний, произнесённых под сводами арки. И теперь, в облике крошечного существа, едва достающего до колена первого встречного, я смотрела на чужое торжество и понимала, что, возможно, никогда не узнаю, каково это быть не просто подругой по странствиям, а женщиной, которую любят и публично. Щёлкнув пальцами, я переместилась в кухню, что знала наизусть ещё с 50-х, когда проводила здесь три мучительных месяца. Комнаты выглядели почти так же: длинные столы, покрытые чистыми скатертями, котлы на огне, запах жареного мяса и сливочного соуса. Домовики сновали туда-сюда, тихо переговариваясь. Всё кипело, шумело, трещало. Закуски, свинина, утки, рыба, фрукты, шампанское, ледяные ведёрки. Я подошла к одному из домовиков, которого помнила по прошлым годам. Он взял поднос с бокалами шампанского, моргнул и через секунду исчез. Я последовала за ним. Мы возникли в саду, в гуще гостей. Он ловко передал поднос мужчине-официанту во фраке и исчез обратно. Значит, домовики здесь не обслуживают напрямую гостей, а только снабжают тех, кто это делает. Интересно. Я подождала, пока никто не смотрит, вернулась на кухню, взяла точно такой же поднос и трансгрессировала обратно. Не успела я опомниться, как почувствовала резкий, чудовищный рывок за ухо. Боль пронзила всю голову, и я выронила поднос из рук. Обернулась и увидела перед собой крошечное существо, совсем ещё ребёнка, не старше полутора лет, с иссиня-чёрными волосами и чёрными, как обсидиан, глазами. Девочка, ухватившая моё ухо, смотрела на меня с неожиданной свирепостью и, кажется, собиралась его оторвать. Я зашипела, от боли и от неожиданности, но в тот же миг кто-то подхватил её на руки, а я свалилась на землю. — Белла, милая, не трогай этих грязных существ, — раздался знакомый холодный голос. Я застыла. Передо мной стояла Друэлла Розье, точнее уже Друэлла Блэк. На ней было платье жемчужного цвета, волосы уложены идеально, осанка как у королевы. На руках, видимо, была её дочь. Я лежала на спине, в грязи, и смотрела на них, не в силах поверить. Я, конечно, знала, что Друэлла вышла замуж за Сигнуса Блэка, но видеть её вот так, с ребёнком, живую, прекрасную, в сиянии новой семьи было как удар. Пока я переваривала увиденное, она уже отвернулась, грациозно удаляясь по аллее, а малышка у неё на руках продолжала с любопытством вертеть головой, будто высматривая ещё одного домовика для игр. Я осталась на земле, чувствуя, как злость, удивление и холодная решимость смешиваются в груди. Желание играть роль покорного эльфа исчезло в ту же секунду. Теперь я должна была остаться в саду. Раз уж Том не посчитал нужным рассказать мне о том, что у Друэллы родился ребёнок, кто знает, что ещё он скрывает? Я перебежала в густые кусты у арки, чувствуя, как кровь стучит в висках. Сердце билось быстро, тело дрожало. План больше не был простым наблюдением. Теперь это было расследование. Из-за зелени мне открывался вид на торжество. Всё сияло, словно в сказке: белые палатки, ленточные гирлянды, фонтаны, арфы, флейты. Гости прогуливались, фужеры звенели, женские голоса перешёптывались, мужчины смеялись громко, демонстрируя власть и уверенность. Здесь было всё то общество, от которого я когда-то сбежала, и которое теперь, похоже, вовсе не заметило моего исчезновения. Я прищурилась, всматриваясь в толпу. Сначала никого знакомого. Потом увидела высокого мужчину у фуршета, с бокалом вина и усталым видом. Валериус Мальсибер. Я не видела его с тех пор, как мы расстались в Гизе. Теперь он выглядел иначе, плечи чуть опущены, лицо осунулось, глаза потускнели. Где же тот дерзкий, самоуверенный маг, что угрожал мне в пустыне? Я смотрела на него и не могла отделаться от чувства, что он тоже что-то потерял, может, больше, чем кто-либо из нас. Отвела взгляд. Где Малфой? Где Розье? Где сам Том? Взгляд метался по гостям: фраки, жемчуг, перчатки, прически. Всё сверкало, переливалось, а внутри росло чувство, что я снова стою на границе двух миров. Того, к которому больше не принадлежу, и того, что меня никогда не примет. Я заметила девушку в белом платье. Оно струилось за ней, как облако света, и в первые секунды я даже забыла, зачем пришла. Она выглядела как ангел. Юная, хрупкая, с кожей цвета фарфора, с чуть дрожащими губами и глазами, в которых застыл свет свечей. Вот и невеста. Мда уж, на вид ей едва ли исполнилось восемнадцать. Шарлотта Гойл — сестра Грегори Гойла, главного редактора Пророка. Это имя я помнила из разговора Тома и Абраксаса ещё в Каире. Тогда они обсуждали её семью, тон, родственные связи, а я запомнила только то, что она удивительно воспитана, но слишком слаба для политики. И вот теперь она стояла под аркой, словно фарфоровая кукла из витрины, готовая произнести клятву, не понимая, во что именно вступает. Я повернула голову, и у меня по коже прошёл холодок. Начиналось. Музыка сменилась, лёгкое журчание арф и флейт превратилось в торжественную мелодию, под которую слуги разносили бокалы, а гости рассаживались рядами. Возле арки стоял мой бывший муж. Мордекай. Ах, этот Мордекай с его медовыми глазами и артистической улыбкой. Даже отсюда я видела, как дрожат его руки. Он выглядел нервным. Забавно, когда он подписывал фиктивный договор о браке со мной три года назад, у него не дрожала ни одна мышца. А теперь он был женихом, настоящим, взволнованным и живым. Я скользила взглядом по гостям, и вдруг застыла. Вот он. В ряду с гостями от жениха, в утреннем безупречном чёрном костюме, с серебристым галстуком, сидел Том. Смотрел спокойно, чуть прищурившись, как всегда, когда наблюдает за процессом. И рядом с ним она. Чёртова женщина. Та самая ведьма, что хвалила меня на первом приёме в роли мадам Лестрейндж, та, что смотрела на Тома тогда с тем же выражением лёгкого восхищения, скрытого желания и расчётливой холодности. Миллисент Бэгнолд. Та, ради которой он сегодня не вернётся домой. Ради которой сказал, что «у него встреча». Меня начало трясти то ли от злости, то ли от ревности, то ли от того, что действие зелья ослабевало. Мир будто плыл перед глазами. Я достала флакон и сделала быстрый глоток. Разряд боли прошёл по телу, пальцы дрогнули, кожа вновь сморщилась, а зрение стало яснее. Выдохнув, я почувствовала, как внутри всё смиряется, но становится крепче. Невеста стояла у арки, а рядом с ней Мордекай. Магическая арка светилась мягким золотом. Все стихли. Наступал момент клятвы. Священник поднял палочку, и воздух наполнился тихим гулом — это древняя формула брачного союза выстраивала магическую нить между ними. Я видела, как Шарлотта дрожит, как губы её беззвучно шевелятся, а Мордекай смотрит прямо ей в глаза. Но я не сводила взгляда с Реддла. Он сидел неподвижно, как мрамор, и только бровь чуть поднималась, когда гости перешёптывались. Миллисент наклонилась к нему ближе, шепнула что-то на ухо, её волосы коснулись его шеи и он улыбнулся уголком губ. Тонкая, почти невидимая, но знакомая мне улыбка. Я знала её слишком хорошо. Знала, что именно так он улыбался, когда я сама шептала ему в шею, и эта улыбка была от удовольствия и контроля. Когда он позволяет это, потому что знает, что всё равно выше. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он позволил ей прикоснуться. Знала я, что произойдёт, знала, что не стоит сюда приходить, знала, что не выдержу. И всё равно пришла, потому что хотела видеть. Хотела убедиться, что он всё ещё принадлежит себе, что он не тот, кого можно околдовать. Но когда я увидела, как он чуть склоняет голову, позволяя её губам коснуться своей кожи на шее, всё внутри меня вспыхнуло. Ревность, унижение, злость — всё, что я прятала. Музыка смолкла. Клятвы были произнесены. Магическая арка вспыхнула ярче. Союз заключён. Гости поднялись, хлопая, бокалы звенели, аплодисменты усиливались. Том тоже поднялся, и его ладони, те самые, что знали каждый изгиб моего тела, хлопали, сдержанно, но одобрительно. Миллисент повернулась к нему, улыбаясь. Сука. Блять. Я не помню, как оказалась на кухне. Просто щёлк и я уже стояла среди домовиков, сжимая подол своего мешка, чувствуя, как дрожат руки. Нужно было подобраться к нему ближе, к ним обоим, услышать хоть слово. Но не в облике его домовика, что должен был оставаться дома. Если кто-то узнает, что я здесь… Я резко вздрогнула и столкнулась взглядом с кем-то. Маленькая рука ухватила меня за плечо и грубо тряхнула. Передо мной стояла, я не могла поверить глазам, Лоззи. Живая. Не туманный призрак из прошлого, не осколок воспоминаний, а самая что ни на есть реальная, с грязными руками и обносками, как после долгой работы. Реддл не убил её. Значит, кое-что в этом доме ещё можно было считать честью. — Ты кто? — спросила она. Я чувствовала в ней стальную жилу. За три месяца в 50-ом её работа домовой была мне привычна, но сейчас в тоне мелькнул вызов, которого я никогда от неё не слышала. В голове мелькали слова, планы, паника: всё шло не по сценарию. — Я домовик хозяина Реддла, — выдавила я, и голос мой прозвучал как подготовленная роль. Лоззи нахмурилась, огляделась, будто в поиске старшего, кто мог бы подтвердить мои слова. Её губы шевельнулись, и в глазах мелькнула неуверенность, но тут же она снова стала суровой. — Не должно было быть его домовиков, — выкрикнула она, и я поняла, что в её мире появление дополнительного слуги вне закона. Я стояла в мешковине, каждое движение было рассчитано. Одна ошибка и меня раскроют. Но у меня была дерзость и риск. Я заявила громче, думая напугать её именем, напомнить ей: — Я домовик Софи Сентфор. — Софи кто? — спросила она, прищурившись. — Бывшая мадам Лестрейндж, — выпалила я, и сердце колотилось так, словно хотело вырваться наружу. Её глаза сузились. — Она в Мунго, — ответила Лоззи, и в голосе прозвучала уверенность. Она была уверена, что знает правду. Она повернулась, чтобы позвать старшего. Это миг. Я не думала, резко схватила сковородку со стола и ударила её по затылку. Лоззи рухнула лицом вниз, мир вокруг сжался до глухого звука. Ни крови, ни страшных подробностей, только падение и я, стоящая над ней с холодом и решимостью в груди. План выстраивался с такой скоростью, что я едва успевала за собой следить. Я схватила её за руку, и в этот миг мой разум уже отмерял секунду. Я сорвала её маленький ноготь, содержащий эльфийскую часть, бросила его во флакон, зелье зашипело, и я выпила. Оно обожгло горло, поднялось к вискам, как лекарство, которое помогает и калечит одновременно. Трансформация началась иначе, чем в первый раз, но я знала, что не стоит терять самоконтроль, нельзя кричать, нельзя привлекать лишнее внимание. Я упала на четвереньки, дышала часто, но тихо. Голова стала тяжелее, взгляд шире. Не было времени осмысливать. Я проверила себя мелкими жестами и с лёгкой сутулостью, взглядом, не ищущим контакта, вжилась в роль, потому что другого выхода не было. Я вернулась в сад. Я быстро начала рассматривать толпу, ловя каждое движение, каждое знакомое лицо. Сначала одни шляпы, светлые мантии, кружево, шелест бокалов, запах шампанского и магических духов, от которых кружилась голова. Но потом я вновь заметила его, стоящего чуть поодаль, уверенно, спокойно, как будто он и был центром этой сцены. Он говорил с Вальбургой Блэк, с этой его новой женщиной и несколькими мужчинами, которых я не видела никогда. Они слушали его с напряжённым вниманием, будто он произносил не просто слова, а заклинания. Я чувствовала, как сердце бьётся где-то под рёбрами слишком быстро, слишком громко. И тут краем уха услышала голос. — Морд, живот тянет, — прошептала девушка совсем рядом, и я дёрнулась так, будто меня ударило током. В следующее мгновение юркнула под ближайший стол с фуршетом. Белая скатерть опустилась до пола, и я оказалась в полумраке, среди ножек стульев, слыша всё, что происходило над моей головой. Они оба сели за стол и их коленки оказались на уровне моих глаз. — Тошнит? — голос Мордекая, тихий, заботливый. Узнала бы его даже после сотни лет. — Нет, но живот тянет, и ноги отекли, — сказала девушка едва слышно. Я нахмурилась, поджала губы. Месячные? — мелькнуло в голове. Но в следующую секунду её слова заставили кровь застучать в висках: — Все будут думать, что я слабая. А слухи о беременности… все точно поймут. Я замерла. Беременность. Значит, она беременна. Так вот почему такая скорость после смерти Виолетты и школы. Так быстро. Так нагло. — Не говори об этом, и даже не думай, — ответил Мордекай, и я слышала, как он тяжело вздохнул. — Ты выглядишь бледной. Это свойственно всем новым миссис Лестрейндж. Я закатила глаза, едва не фыркнув вслух. Ах, эти новые миссис Лестрейндж! Все они бледные, все несчастные, все с грузом, тянущим от ложной любви и невыносимой глупости. — Я тебя люблю, Мордекай, — прошептала она, и я расширила глаза. Вот как! По любви! Я сжала губы, чувствуя, как внутри всё сжимается. Любовь, ага. Любовь, которая держится на страхе, долге и выгоде. — И я тебя, принцесса, — сказал он мягко, и я уже была готова вылезти из-под стола, чтобы смеяться ему прямо в лицо, когда увидела, как его рука залезла под её платье и потянулась к её ногам. Я зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть, но внутри всё вспыхнуло. Мерлин, да что ж ты творишь! — мысленно выкрикнула я, отворачиваясь. Но тут над их головами раздался пронзительный, чуть насмешливый голос: — Мордекай, вот это да! Виолетта бы гордилась! Мужчина стоял где-то рядом судя по этим словам, полных дерзости, и я, не зная этого голоса и не видя лица, уже представила усмешку на его лице. Рука Мордекая мгновенно исчезла, он отдёрнул ладонь и поднялся на ноги. Я увидела, как стул отодвинулся от меня дальше. — Благодарю, мистер Эйвери, — ответил он сухо, и в его голосе сквозила сдержанная злость. Я нахмурилась. Мистер Эйвери? С каких это пор он стал таким вежливым с Эйвери? Ведь оба были из круга Тома, оба привыкли к другой манере общения, без титулов, без церемоний. Что-то изменилось. Неужели из-за меня? — Невольно вспоминается твоя первая жена, — заметил Эйвери, специально громко, чтобы бедная беременная девушка услышала тоже. — Странно, что ты вообще вспоминаешь мою бывшую, — холодно произнёс Мордекай. Я едва не расхохоталась. Да! Вот о ком стоит вспоминать! О той самой «бывшей», которая сейчас сидит под столом и слушает, как они строят свои фарсы. — Ну, учитывая, как сложилась её судьба, нельзя не подумать о том, что твоя постель проклята, Морд, — ответил Эйвери. Я прыснула в кулак, но тут же прикусила губу, чтобы не выдать себя. Проклята! Да, пожалуй, он прав. Если считать, что проклятие это я. Но затем замерла. Неужели о нашей связи с Лестрейнджем знают все?! Мордекай резко выдохнул. — Её судьба сложилась так не по моей вине, и мы оба это знаем, — процедил он сквозь зубы. Я видела, как его колени почти касаются меня, и почувствовала, как он нависает над столом. Его ноги, запах его одеколона и пыли от земли. Я могла бы дотронуться рукой до него. Я сжалась, едва дыша. Невеста рядом молчала, но я видела, как её пальцы судорожно сжимают салфетку под столом. — Какая уже разница, по твоей или нет, — произнёс Эйвери, теперь уже тише, но в голосе звучала угроза. — Новой мадам Лестрейндж стоит быть внимательнее, учитывая её уязвимое состояние. Он развернулся и ушёл, оставив за собой аромат табака и ощущение ледяного холода. Я прижала ладонь к груди, пытаясь осознать всё услышанное. Всё закрутилось, всё пошло не по правилам. Я уже собиралась выбраться из-под стола, когда наткнулась лбом на знакомые чёрные туфли. Запах магического порошка ударил в нос. Тот самый аромат, который я сама добавляла при стирке. Мерлин. Только не он. Я подняла взгляд и поняла, что Том стоял прямо передо мной. Он перевёл взгляд с Мордекая и его юной невесты, белой, как лилия, чуть дрожащей от восхищения, на меня. И всё в этом взгляде было медленным, выверенным, как движение перед ударом. Я застыла у его ног на четвереньках, до конца не выбравшись из-под стола. Маленький эльф среди шелестящих подолов и блеска свадебных ламп. Мир сжался в тугой, звенящий комок. — Поздравляю, мистер и миссис Лестрейндж, — произнёс он спокойно, даже почти мягко. Его голос разрезал воздух и Мордекай ответил не сразу. Я услышала, как он чуть ближе подошёл к Тому, как зашуршала ткань его мантии. Но между ними всё ещё оставался стол. Никто, кроме Реддла, меня не видел. — Благодарю, милорд, — сказал он, и в этом голосе было то самое дрожание, которого Том никогда не терпел в других. Тонкая нота слабости, выдавшая внутренний страх. — Я полагаю, все ожидают первый танец? — продолжил Том, поднимая взгляд с меня на жениха. — Через несколько минут, — ответил Мордекай. Его дыхание стало заметно чаще. Я, воспользовавшись моментом, начала двигаться. Тихо, быстро, стараясь обойти Тома сбоку, пока все взгляды были направлены на новоиспечённую пару. Но он словно чувствовал каждое моё движение, поставил ногу так, что я споткнулась, и в следующее мгновение вновь оказалась на земле, распластавшись, как тряпичная кукла. — Что ж, буду ждать, — произнёс он так же ровно и, развернувшись, упёрся носком ботинка мне в бок. Легко, но достаточно, чтобы лишить дыхания. Его тень легла на меня, плотная, холодная, а глаза сверкнули надменной темнотой. Мордекай и его жена, уже успевшие поблагодарить гостей, проходили мимо. Ни один из них даже не повернул головы в нашу сторону. Я смотрела, как её белое платье скользит мимо, и на миг мне показалось, что от этого света у меня горят глаза. — Что ты здесь делаешь? — спросил он тихо. Я почувствовала, как эльфийские уши трепещут, как грудь судорожно вздрагивает. Вдох, выдох. Только не показывать страх. — Хозяин, я всего лишь доставал нож из-под стола, — выпалила я, чувствуя, как слова скатываются в дешёвое оправдание. Он медленно приподнял бровь. — И где же оно, Софи? — спросил он, тихо, почти ласково и от этого голоса по спине прошёл ледяной ток. — Ты про нож? — прошептала я. — Или про домовика, чей облик я приняла? Он наклонился ближе, убирая ногу с моего живота. Я медленно поднялась, вытирая руки об себя, и встретилась с ним взглядом. Его лицо оказалось на уровне моего. Серые глаза были спокойные, холодные, такие, что в них можно было утонуть. — Я про доверие, — произнёс он, глядя прямо в меня, словно ввинчивал это слово в кожу.