Проект Рисо: Сбой системы

      Лабораторный свет лился холодным металлом, цепляясь за стерильные стены, но не смел коснуться фигуры на полу. Вильям Грант, в белом халате, запачканном кровавыми пятнами, сидел, прижавшись спиной к хирургическому столу. Его пальцы сжимали руку сестры так, будто пытались впитать последнее тепло, которого уже не было. Его старшая сестра — нет, её тело — лежало под грубым полотном, скрывавшем алые волосы и лицо, оставив лишь очертания — резкие, словно высеченные из льда. Даже в смерти её поза хранила надменность, будто она всё ещё диктовала миру свои правила.       «Ты всегда смотрела свысока, даже когда тянула меня за собой», подумал он, впиваясь ногтями в ладонь. Её сломили не соперники, а какая-то нелепость: мокрый асфальт, поворот, крик ребёнка на заднем сиденье…       Ребекка Грант. Гений, чей ум опережал время, и ледяная королева, чьи амбиции строили империи. Сестра, за чьими плечами он прятался от мира, пока она превращала их семейное наследие в оружие прогресса. Он помнил каждую бессонную ночь в этих стенах: её смех, острый, как скальпель, глаза, холоднее жидкого азота, и ту манию величия, что заставляла её балансировать на лезвии между гением и безумием.       Двери распахнулись без стука. Вильям не поднял головы — только почувствовал, как воздух сгустился от Его тяжелого присутствия. Шаги, тяжелые и размеренные, были знакомы ему ещё с детства.       — Мои соболезнования, Грант-сан, — голос Все За Одного, низкий и медленный, словно смола, заполнил комнату. Вильям скривил губы, но промолчал, вслушиваясь в японскую речь. — Она была… исключительным умом.       Исключительным. Даже в смерти Шигараки говорил о ней как об инструменте. Но когда он поднял голову, заставляя встретиться со взглядом гостя, то замер: беловолосый мужчина стоял над телом, его рука замерла в полушаге, будто он хотел прикоснуться к алым прядям, выбившимся из полотна. Лицо, скрытое маской спокойствия, и глаза… О, эти белые глаза. Они скользнули по силуэту с едва уловимой паузой, на мгновенье дольше, чем требовала вежливость.       — Тридцать девять… Ей почти удалось. Ваша семья всегда рождала алмазы, Грант-сан. Но Ребекка… она затмевала даже их, — пальцы сжались в кулак, и маска безразличия вернулась.       Вильям сжал зубы, ощущая, как слова впиваются в рану. «Алмазы не разбиваются о асфальт», хотелось выкрикнуть. Но вместо этого кивнул.       — Проект «Рисо», — продолжил Шигараки. В его интонации не было вопроса, лишь уверенность хищника, знающего ответ заранее. — Её наследие. Вы готовы принять факел?       Факел? Это был адский костёр. Однако Вильям снова кивнул. Ему не нужно было спрашивать, что случится в случае отказа. Гранты десятилетиями кормили чудовищ — их благополучие держалось на умении не видеть, откуда текут реки семейных денег.       — Девочка? — внезапно спросил Все За Одного, повернувшись к нему лицом.       — Кома. Шансы… минимальны, Шигараки-сан. — выдавил Вильям, ненавидя, как язык ломается о чужие слова.       — Жаль, — произнёс Все За Одного, поворачиваясь к выходу, но вдруг остановился. Его профиль, освещенный холодным светом, на миг выдал что-то чужое — почти человеческое, если этим словом вообще можно определить существо, живущее больше ста лет. — Она обещала революцию.       А Вы обещали ей вечность, — едва не сорвалось у Вильяма. Но он промолчал, вместо этого сглатывая горькую усмешку.       Когда дверь закрылась, Вильям наконец дрогнул. Его пальцы сорвали ткань полотна с бледного лица сестры. Шрам от детской неосторожности, родинка на скуле — детали, которые Шигараки никогда не видел. Только он, вечный спутник её холодной луны, знал Ребекку настоящую.       Алые пряди рассыпались по стали стола, и он впервые заметил — её губы, всегда складывающиеся в насмешку, теперь казались почти мирными. «Ты в конце концов перехитрила саму себя», подумал он, касаясь холодной щеки. Её гений, который она считала непогрешимым, оказался слеп к простой человеческой хрупкости.       Он наклонился ближе, голос дрогнул от ярости, которую годами хоронил под маской покорного младшего брата: — Ты думала, что переиграешь смерть? Что она постучится в дверь, как Шигараки, и ты заключишь с ней сделку? Но смерть не ведёт переговоры, Ребекка. Она просто берёт. Даже у тебя.       Вильям замолчал, и тишина впитала его слова, словно проглатывая яд. Ладонь, всё ещё прижавшаяся к щеке Ребекки, задрожала — не от горя, а от бессилия. Он резко отдернул её, будто обжёгся, и встал, отбрасывая тень на неподвижную фигуру. Его взгляд упал на стол в углу, где лежали её записи: формулы, перечёркнутые с яростью, схемы, напоминающие паутину. Она всегда рисовала их с изящной жестокостью, будто предвидела, как мир запутается в её сетях.       «А сама попала в простейшую ловушку — слепое пятно собственного эго», подумал он, сжимая страницы так, что бумага врезалась в кожу. В горле стоял ком — не слёз, а бешенства. Не к ней, нет. К себе. Потому что даже сейчас, когда её холодный интеллект обратился в прах, он завидовал той легкости, с которой она играла с огнём. Завидовал и ненавидел за это.       Где-то за стеной замигал сигнал монитора, прерывистый, как птичий стук. Вильям замер, прислушиваясь. Писк становился ритмичнее, настойчивее — пульс, пробивающийся сквозь тишину. Девочка. Он машинально потянулся к скальпелю на столе, привычный вес металла успокаивал дрожь в пальцах.       — Ты проиграла, — бросил он в сторону сестры, не глядя. — Но я… — Голос сорвался, и он не стал продолжать. Какая разница, услышит ли она? Мёртвые не спорят. Мёртвые не смеются над тем, как живые повторяют их ошибки.       Он вышел, не оглядываясь, оставив дверь приоткрытой.

***

      Похороны Ребекки проходили днем. Лучи безжалостно били в глаза, заливая семейное кладбище Грантов, превращая каждый полированный гранит, каждую мраморную стелу в ослепительный блик. Это место было не просто участком памяти: оно было немым укором, высеченным в камне. Ряды надгробий, уходящие вглубь парка, рассказывали ту же старую, избитую историю – историю проклятия Грантов. Многие их тех, кто лежал здесь, не дожили до сорока, угасая в возрасте тридцати пяти, тридцати девяти лет, а то и раньше. Роковая статистика, с которой Гранты жили, которую пытались обогнать, обмануть, но которая всегда настигала. А теперь гроб Ребекки, глянцево-черный, уже подготовленный к спуску в землю, стоял на помосте, ожидая последних, самых лицемерных прощаний.       Черные лимузины, вытянувшиеся вдоль аллеи, и сами гости в своих черных, хоть и не вычурных, но безошибочно дорогих нарядах, впивались в сознание Вильяма острыми лезвиями. Он стоял в стороне, ощущая себя чужим на этом спектакле. Сам он пришел в том же, в чем и работал последние три дня, – в простых черных штанах и водолазке. Не хватало лишь запачканного халата для завершения образа.       Вся эта показная, отлаженная церемониальность была ему отвратительна. Он знал – Ребекка презирала бы это мероприятие всеми фибрами своей холодной души. Она, которая всегда смотрела свысока, которая всегда отказывалась носить маску приличия ради тех, кто в лучшем случае видел в ней ценный актив, а в худшем – сосуд для продолжения аристократической линии.       Он слышал её язвительный шепот, чувствовал её ледяной, насмешливый взгляд, скользящий по этой толпе: «Смотри, Вилли, наше почтенное семейство в сборе. Все в своих лучших траурных одеждах, словно вороны на падали»       Его взгляд, остекленевший от усталости и невыплаканных слез, скользнул по толпе. Он машинально выискивал знакомые алые пряди – маркер истинной крови Грантов, их родовое клеймо. Вот Сюзан Грант, его двоюродная сестра. Её волосы, чуть тусклее, чем у Ребекки, были убраны в строгую, но безупречную прическу. Она стояла, прямая и негнущаяся, и её рука лежала на плече мужа, а другая с материнской, почти инстинктивной твердостью прижимала к юбке голову трехлетней Оливии. Девочка, такая же алая, как её мать, теребила подол черного платья, не понимая смысла происходящего. Рядом стоял пятилетний Карл. Его взгляд был прикован к гробу, и в нем читался не детский ужас, а какое-то взрослое понимание.       Стройная фигура Сюзан едва угадывалась под тканью платья, но Вильям, знающий её с детства, видел – незначительное, но заметное округление живота – снова беременна. А она была всего на год младше него. Вильям смотрел, и в нём поднималась волна горечи: Сюзан продолжала эту цепь, этот бесконечный конвейер жизни и неизбежной ранней смерти, вместо того чтобы уже дать наконец их роду вымереть, как и положено судьбой.       Чуть поодаль он заметил Аву Грант, свою дальнюю племянницу. Ей всего двадцать один. Он помнил её жизнерадостной, смеющейся девочкой, чей смех разносился по их мрачному поместью, словно солнечный зайчик. Но что-то сломалось в ней два года назад, когда она, стоя здесь же, хоронила свою мать. Той было тридцать семь. Проклятие перестало быть для Авы абстрактной семейной легендой: оно коснулось её напрямую, вырвав самого близкого человека, и теперь её лицо, бледное и замкнутое, хранило отпечаток этой рано узнанной потери. Её глаза, пустые и сухие, были устремлены в гроб, но Вильяму казалось, что она видит не его, а другой, из недавнего прошлого.       Церемония началась мерным, заученным гулом. Монотонный голос священника размазывался по воздуху. Слова были правильными, отшлифованными веками — о покое, о воскрешении, о бренной плоти и бессмертной душе. Но они не имели ни малейшего отношения к Ребекке. Они были о некой абстрактной усопшей, шаблонной грешнице, нуждающейся в прощении. Вильям не слушал. Он ловил отдельные обрывки – «путь праведный», «не оставит нас в скорби» — и они отскакивали от его сознания, не достигая души.        Грехи. Прощение. Вильям сжал челюсти, чувствуя, как закипает внутри него что-то едкое и ядовитое. Если бы этот человек, облаченный в сутану, знал, о чем просит небеса. Какие грехи он имел ввиду? Те, что она стащила конфеты из буфета, не дождавшись обеда? Или те, что творила в своей стерильной лаборатории, где мораль была расплавлена в тигле научной необходимости? Ребекка не нуждалась в прощении. Она презирала бы саму эту концепцию — слабый огонёк, который зажигают те, кто не в силах нести ответственность за свои поступки. Она была дьяволом во плоти, титаном, осмелившимся оспорить право Бога, если он существовал, на конечную истину. Она препарировала саму жизнь, вглядывалась в кипящую суть кода, стояла над бездной и смеялась, смеялась, смеялась.       И теперь этот человек, жрец абстракции, пытался впихнуть её грандиозное, уродливо-прекрасное существование в уютные, готовые формулы заупокойной службы. Он говорил о смирении, которого в ней не было ни капли. О покорности, которую она презирала. Он пытался облачить её в саван всеобщего прощения, тогда как она была живым воплощением непрощения, вечного вызова, брошенного в лицо миру.       Наконец, монотонный поток слов иссяк. Наступила самая тяжелая часть – погребение. Могильщики, люди с каменными лицами и в грязноватых комбинезонах, подошли к гробу. С ловкостью, отточенной на тысячах похорон, они взялись за верёвки. Раздался скрежет, сухой, костлявый звук дерева, скользящего по металлическим направляющим. Гроб дрогнул и начал своё медленное, неумолимое движение вниз.       Вильям почувствовал, как у него внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Это было финальным актом. Последнее, что он мог сделать для неё — наблюдать, как земля поглощает её останки.       Люди начали подходить. Процессия выстраивалась медленно, чинно. Гранты с их алыми волосами и напудренными лицами. Партнёры по бизнесу с пустыми, вежливо-скорбными масками вместо лиц. Пешки, которых Рейчел когда-то расставляла на своей шахматной доске. Они подходили к яме, задерживаясь на мгновение, и каждый бросал вниз пригоршню земли. Глухой, мерзкий стук комьев о крышку гроба отдавался в его ушах оглушительным хлопком. Каждый удар был как гвоздь, вбиваемый в крышку её прошлого, её наследия, её памяти.       «Смотри, как они спешат причаститься к концу, — снова заговорил голос Ребекки в его сознании. Он был настолько ясным, тактильным, будто она стояла прямо у него за спиной, склонившись к уху. Он вздрогнул, чуть не отшатнувшись, но силясь сохранить маску безразличия. — Ритуал символического соучастия в акте смерти. Примитивно, но эффективно для стадного сознания. Они кидают землю, чтобы убедить себя, что она ушла, а они остались».       «Заткнись», — мысленно прошипел он, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Но голос не умолкал. Он был частью его, как когда-то её воля была частью его воли.       Внезапно рядом возникла тень. Он почувствовал знакомый аромат дорогих духов, смешанных с запахом влажной земли. Его мать — Эмили Грант.       — Вильям… — её голос был тише шелеста листвы. Она коснулась его руки, и её пальцы были холодными, несмотря на теплую погоду. — Его нет. Где… Где же он?       Он не сразу понял, о ком она. Мир сузился до стука земли о гроб.       — Кто? — глухо спросил Вильям.       — Мистер Шигараки, — уточнила мать.       Вильям медленно повернул к ней голову, встречая её взгляд. В её обычно таких мягких и спокойных глазах, теперь плавала муть отчаяния и последняя, хрупкая надежда. Она, как и все немногие, кто был знаком с Шигараки лично, хотела увидеть хоть крупицу человечности от того, кто давно перестал быть человеком. Хоть какое-то доказательство, что их семья — не просто расходный материал.       Вильям отвел взгляд, глядя на какого-то толстого партнера в дорогом костюме, который с деланно-скорбным видом кинул землю, а потом украдкой посмотрел на часы.       — Он не смог прийти, — пробормотал Вильям, и язык будто онемел, став чужим. Пришлось собрать все силы, чтобы выдавить следующее: — Уехал обратно в Японию. Срочно.       Он видел, как в её глазах эта надежда — та самая, что заставляла её все эти годы оправдывать присутствие этого человека в их жизни, — погасла. Не просто исчезла, а схлопнулась, словно звезда, превращаясь в черную дыру разочарования и горького понимания. Ей было пятьдесят пять, но в этот миг она выглядела старше: щеки побелели, став землистыми; каштановые волосы, которые он всегда помнил с легкой сединой у висков, теперь казались белёсыми.       — Мерзавец, — прошептала она, и в этом шепоте не было злобы. Был приговор. Констатация факта, которую она, возможно, подсознательно знала, но не позволяла себе осознать. — Бессердечный мерзавец.       И в этом Вильям был с ней согласен как никогда. Целой гаммой чувств — от ярости до леденящего душу понимания. Но его согласие было иного свойства. Мать не знала Шигараки так близко, как он. Не вела с ним долгих, опасных бесед в кабинете, не видела, как его белые, безжизненные глаза скользят по формулам, словно оценивая потенциал оружия, а не научный прорыв. Но она видела его. Мужчина в черном был частым, пугающе регулярным гостем в их поместье. Сначала он приходил к отцу. Вильям помнил, как ещё мальчишкой, он прятался за резными перилами лестницы вместе с Ребеккой и наблюдал, как две тени — отец и этот высокий, неестественно прямой гость — исчезают в кабинете за тяжелой дубовой дверью. Разговоры были тихими, но воздух в холле после них становился густым и тяжелым, как перед грозой.       Потом отец умер, не дожив до тридцати девяти, и тень в черном стала подходить к Ребекке. И всё повторилось. Тот же кабинет, тот же тяжелый воздух, те же пропитанные страхом и тайной стены. Мать боялась Шигараки, видя в нем не источник могущества семьи, а олицетворение проклятия, что весело над ними. Она чувствовала исходящую от него угрозу, как чувствуют приближение более древнего и сильного хищника.       А Шигараки? Он никогда не удостаивал её вниманием. Ни её, ни кого бы то ни было, кто не представлял для него непосредственного интереса, кто не был полезным инструментом. Мать была в девичестве Роу. Не Грант. Её черные, мягкие глаза, которые Вильям унаследовал вместе со спокойным, неконфликтным характером, не несли в себе искры грантовского «алмаза». Она была умна, практична, но не гениальна, а поэтому не имела права голоса в их семье гениев, оставаясь безмолвным наблюдателем. Не тот ум, как у Ребекки, за которым стоило охотиться и с которым стоило считаться. Для Шигараки она была просто частью интерьера, женой, а затем вдовой полезного ему человека, матерью следующих инструментов. Он одаривал её вежливым, безжизненным кивком, холодным «добрый день, миссис Грант», и этого было достаточно, чтобы её бросало в дрожь.       — Он даже этого не удосужился, — снова сказала она. — После всего, что она для него сделала. После всех этих лет. Просто уехал.       — Дела, мама, — повторил Вильям плоским от усталости голосом. — У него всегда есть дела.       В этот момент он чувствовал не просто согласие, а детскую потребность разделить с кем-то эту тяжесть. Сказать ей, что она права. Что Шигараки — не просто мерзавец. Он — нечто гораздо более древнее и ужасное. Но он не мог.       Вместо этого он молча положил свою руку поверх её сжатых пальцев, сжимающих ручку сумки. Эмили вздрогнула от прикосновения, а затем её пальцы чуть ослабили хватку. Он видел, как по нежной щеке скатилась единственная слеза, но она её тут же смахнула с той же сдержанной аккуратностью, с какой всю жизнь смирялась со своей ролью в этой семье. Она не была Грантом. Она лишь любила их, этих пылающих, обреченных алмазов, и боялась тени, что их отбрасывала.