Силуэт

      Из Ваниной головы уже который день не выходили мысли о том, что с братом происходит что-то странное. Он совершенно перестал выходить на связь, да даже из квартиры носа не высовывал. А сцена, увиденная им несколько дней назад, когда в Антона врезалась маленькая девочка, что была так пугающе похожа на убитую ранее Машу, только подстёгивало желание старшего приехать к брату и вытрясти из него всё, что с ним происходит.       Ваня бы скорее вырвал себе язык и лично сломал себе все десять пальцев, чем признал бы, что переживает за брата. Ещё бы, ведь в их семье никогда не было привычным публично показывать свои чувства. Отец был строгим, а милости и вовсе не жаловал. С мамой было легче — она могла позволить себе нежно провести рукой по волосам, оставить лёгкий поцелуй на щеке на прощание, или сжать плечо в поддержке, когда она требовалась. Она никогда не говорила прямо — я тебя люблю, но старалась показать, что собственные дети ей не безразличны.       Поэтому Ване было сложно. Особенно с Ирой. Хотелось вообще не отходить от неё, не выпускать её руку из своей. Чтобы она всегда была рядом, в любой момент могла поймать его взгляд и ответить лёгкой улыбкой. Стоило им перейти порог Ваниной квартиры, как его одолевало желание крепко прижать девушку к себе, холодным от нагрянувшего мороза носом уткнуться в тонкую шею, запустить руку в длинные тёмные волосы, что она распускала только дома. Но что-то вечно останавливало его. Раньше он был уверен, что не жалует объятий и прочего — с Диной уж точно. Но когда Ира стала находиться рядом почти постоянно, Злобин перестал быть таким уж уверенным в этом.       Ира же, казалось, точно так же, как и Ваня, в проявлениях чувств оставалась сдержанной, хотя позволяла себе явно больше Злобина. Самым излюбленным у неё стало постоянно запускать руки в его волосы, из-за чего они всё чаще находились в беспорядке, свойственном скорее Антону, нежели ему. Но Ваня бы скорее сорвал себе скальп, чем запретил Ире вскользь проводить по его голове, когда в кабинете оставались только они.       Злобину было одновременно очень хорошо и очень непривычно. В те редкие моменты, когда он позволял себе притянуть Смирнову к себе, крепко сжимая её в своих руках, он, кажется, совершенно забывал о всех проблемах, что свалились на его плечи по его же вине. Но стоило девушке отстраниться, как он невольно беспомощно тянул руки за ней, пытаясь уцепиться за те крохи спокойствия, что так редко посещали его.       И даже сейчас, сидя в холодной машине перед подъездом брата, Ваня подумал о том, что если бы Ира сидела на соседнем сидении и в привычном жесте сжимала его ладонь, ему было бы легче. По крайней мере, не так страшно.       Никогда прежде он не испытывал такого перед тем, как встретиться с братом. Потому, что всегда всё было понятно — он зайдёт, они как обычно обменяются колкостями, он отчитает Антона за то, что тот снова действовал не подумав, даст брату наставления и уйдёт. Сейчас же не было понятно вообще ничего. Что он будет говорить? Что ответит Антон?       Что вообще, блять, происходит?       Встряхнув головой, Ваня потуже затянул вокруг шеи алый шарф, борясь с желанием придушить себя им же, и пулей выскочил из машины, чтобы у него не было времени передумать и вернуться домой раньше, чем он узнает, что происходит с братом.       Когда он несколько раз запнулся о ступеньки, а после ударился ладонью о перила, Злобин почти что решил, что сама судьба велит ему развернуться и уйти, и даже почти сделал это, когда дверь в квартиру брата внезапно распахнулась. Ваня стоял на один пролёт ниже и Антон, трясущейся ладонью закрывающий дверь, не заметил его. А Ваня же наоборот внимательно вглядывался в знакомые черты.       Младший выглядел совсем плохо. Ване сначала показалось, что он чем-то заболел, но, судя по тому, как резво Антон сбегал вниз по ступенькам, он был здоровее некуда.       Антон шёл чуть сгорбившись, опустив растрёпанную голову, отчего и не заметил собственного брата, когда обходил его на одном из пролётов. Ваня, провожая его взглядом, удивлённо вскинул брови, даже кашлянул, чтобы привлечь его внимание. Но Антон либо делал вид, что не заметил, либо его действительно не интересовали посторонние звуки и люди, стоящие в его подъезде.       — Ты ослеп, что ли? — недовольно буркнул Ваня в спину брату.       Антон замер, и Ваня заметил, как дрогнуло его правое плечо. Даже со спины было видно, как он занервничал и старший был уверен: лицо брата скривилось от незнания, что делать. Ваня даже обрадовался тому, что Антон, нервно поправив растрёпанные волосы, замер на месте, как вкопанный, продолжая сверлить стену с давно облупившейся краской глазами.       Ваня сделал поверхностный вздох, какой был скорее не тем, что делают механически, чтобы сердце не остановилось от недостатка кислорода, а чтобы хоть немного унять непонятно от чего дрожащие руки, сжатые в кулаки глубоко в карманах пальто. Чуть сдвинул густые брови к переносице, почти незаметно. Движение привычное для него — брови сами хмурились, когда мозг лихорадочно думал, что делать дальше.       Ваня привык к контролю. Чтобы он сам задавал тему разговора, вёл собеседника в нужное ему русло. Подталкивал людей на нужные ему действия. Когда он шёл к кому-то с разговором, он знал, что будет говорить. Что нужно говорить, чтобы итог был таким, какой будет устраивать его. Но сейчас он стоял, как истукан, посреди лестничного пролёта старого, повидавшего больше, чем он за всю свою жизнь подъезда, и глупо пялился в широкую спину брата, совершенно не зная, что сказать.       Что в таких случаях, вообще, блять, говорят?       Сказать что-то в духе «объясни, что с тобой происходит»? Будто бы Антон прямо-таки возьмёт, и выложит всё, как на духу. Скорее спросит «а тебе какая разница?». И что тогда Ваня должен, блять, ему ответить? «Я переживаю за тебя»? Антон скорее рассмеётся ему в лицо, чем поверит. Ваня и сам не до конца верил. Но когда тревога за подозрительно молчащего такое количество времени брата стала жечь грудную клетку, старшему пришлось признаться самому себе — переживает. Пиздец, как переживает.       Ваня помнил, как в детстве он запинал собачку во дворе. Просто, чтобы старшие товарищи сильнее зауважали. Признали своим — не маленьким беспомощным мальчиком, а другом. Ему хотелось одобрения, словно от родителей этого не хватало.       Но он не знал, что Антон наблюдал за ним в окно. Поэтому, когда поднялся по лестнице на свой этаж, удивлённо застыл, глядя на то, как Антон, крепко сжимая кулаки, душил соседскую кошку. В синих глазах ясно читалось — младший сам не до конца понимал, что делал. Но всё равно продолжал, пока животное не перестало шипеть и царапать его руки в попытках высвободиться и обмякло, безвольно повиснув в руках брата.       Ваня тяжело сглотнул, с мрачным выражением лица глядя на то, как серый хвост медленно покачивался оттого, как дрожали руки Антона. По всё ещё крепко сжатым ладоням из ран, оставленных кошкой, текли бурые капли крови, с глухим стуком капая на пол.       Старший дёрнулся быстрее, чем осознал. Силком затащил брата внутрь, громко захлопнул за собой дверь, словно пытаясь оставить за ней всё, что увидел. С трудом вырвал медленно остывающее тельце из рук Антона, на кухне нашёл пакет, тот, что предназначался для мусора, и вышел из квартиры.       Вернулся он совсем скоро — и десяти минут не прошло. Ни кошки, ни пакета с собой уже не было. Антон всё ещё сидел на пороге, в том виде, в каком его оставил Ваня. Пусто глядел перед собой, совсем не замечая, что руки окрасились в красный от собственной крови, одновременно пачкая одежду и коврик, лежащий на пороге у двери.       Старший тогда почти бережно помог брату подняться с пола, крепко держа под руку. Медленно распахнул хлипкую дверь, завёл в тускло освещённую ванну, выкрутил вентиль крана чуть ли не на полную. Сам смыл всю кровь с его рук. Он смотрел, как вода стремительно окрашивалась в красный и думал о том, что в том, что случилось, виноват он сам.       Потому что не хотел, чтобы Антон видел его таким. Не хотел его в это втягивать, словно знал, что это кончится чем-то очень и очень плохим.       Антон тогда ещё очень долго приходил в себя. Всё время смотрел перед собой этим пустым взглядом, который Ваня успел возненавидеть. Ладони и руки были усеяны рваными ранами, оставленными когтями, и как на зло заживали ужасно медленно, словно напоминание о том, что произошло.       Оно осталось с Антоном навсегда — ладони теперь были усеяны маленькими, бледными, едва заметными шрамами, которые невозможно рассмотреть, если не всматриваться.       Сейчас, глядя на брата, всё ещё стоящего напротив, чуть сгорбившегося, Ваня вдруг снова подумал, что во всём виноват он. Что если бы тогда был осторожнее, проверил, не смотрит ли Антон в окно, ему бы не пришлось сейчас стоять здесь, пытаясь выдавить из себя хоть слово.       Антон обернулся так резко, что растрёпанная чёлка упала ему на глаза. Синие глаза, казалось, потемнели ещё сильнее, и Ваня не был до конца уверен — это потому, что в подъезде темно, или по каким-то другим, более личным причинам.       Их взгляды пересеклись лишь на мгновение и старший, на удивление, тут же отвёл глаза куда-то в сторону. Зацепился за облупившуюся краску на стене, за грязное, чуть приоткрытое окно, из которого в подъезд задувал морозный ветер. Куда угодно, лишь бы не смотреть брату в глаза.       Теперь это казалось пыткой.       — Чего ты хочешь? — хрипло спросил Антон, чуть повернувшись корпусом. Лишь наполовину, словно не хотел стоять к брату спиной, но и поворачиваться полностью — тоже.       Ваня сверлил его хмурый профиль, старательно избегая глаз, а после виновато опустил голову. Антон звучал так, будто то, что Ваня сейчас стоял здесь, перед ним — преступление. Конечно, на это не предусматривалось статьи в уголовном кодексе, но старшему казалось, что ещё немного, и ему подпишут смертный приговор, а Антон лично приведёт его в действие. С особым, садистким удовольствием, которое присуще только ему.       — Прости. — вдруг выдохнул Ваня. Он сам не понимал, за что именно извиняется — за то, что так не к месту появился у него в подъезде, или другие… более давние причины.       Антон удивлённо вскинул брови. Губы чуть приоткрылись от шока — он тоже не понял, к чему были извинения. Но они как-то странно ударили под дых, почти затягивая старую рану. Ту, что жаждала внимания родителей. Того внимания, которое они целиком и полностью отдавали Ване.       Ваня так и стоял на лестничном пролёте, низко опустив голову. Волосы прикрыли голубые глаза, делая силуэт его лица чуть мягче. Более уязвимым. Будто он наконец сбросил все маски, и если ударить сейчас — он точно сломается. Пополам, как Антон когда-то.       Но Антон слишком долго собирал себя по кускам, чтобы желать того же Ване. Это было слишком, даже для него.       Ваня наконец поднял глаза, посмотрел брату в глаза, и впервые увидел не того взрослого, нервного Антона с сумасшедшим блеском в глазах и кривой, насмешливой ухмылкой на губах. Увидел Тошу — маленького, который души не чаял в брате. Который в тайне от родителей курил за гаражами перед школой, ругался с учителями по пустякам, прогуливал уроки, отдавая предпочтение прогулкам по небольшому холодному городку, откуда они были родом. С весёлым и совсем немного тоскливым взглядом, всё теми же растрёпанными волосами и шрамами на руках, которые он так старательно прятал от чужих глаз. И это было… больно.       Больнее, чем Ваня представлял.       Антон вдруг подался вперёд. Медленно, неуверенно, словно лестница под ним могла обвалиться. Шаги мягкие, прерывистые, медленные, дыхание — тоже. Он неторопливо поднялся по ступенькам и остановился перед Ваней. Его взгляд — цепкий, глубокий, казалось проникал куда-то в душу, читал мысли. Потому, что Ваня сейчас был не в себе. Слишком уязвим.       Антон вновь подался вперёд, расставил руки, и обнял брата. Крепко, искренне, как в детстве.       Ваня застыл, удивлённо распахнул глаза. С губ сорвался рваный вздох, и он обнял брата в ответ.       Вместе со вздохом с души сорвался камень. Тот, что сидел в Ване так давно, что он уже слишком привык к нему, чтобы обращать внимание на его существование. Но теперь стало удивительно легко. Так, что Ваня даже удивился, какое большое значение имеет одно единственное слово — «Прости».