MVP

      Он почти не просыпается, когда встаёт и на чистом автомате движется в сторону ванной комнаты. Слышит тихий храп Сокджина, к которому за три года успел привыкнуть, шаркает ногами по полу, зевая во всю ширину рта. И давно знает собственные апартаменты (хотя таковыми трудно назвать их блок в общежитии), потому передвигается, не включая света. Однако запинается обо что-то прямо посредине помещения, что мгновенно заставляет пробудиться.       Явно нечто твёрдое и тёплое преграждает ему дорогу.       — Блядь… — шипит Чимин в полутьмах, щурится, нащупывая выключатель сбоку.       А когда свет озаряет общее помещение гостиной-кухни, застывает истуканом.       Чонгук изначально показался ему донельзя странным. Он заставил их с Сокджином выдраить всё пространство до скрипа и блеска, даже проверил, как сложены вещи в шкафу, отчего завязывалась не одна потасовка, а тут… Чимин встречает его, лежащего на полу посреди общей комнаты в позе звезды.       — Тебе белена в голову ударила? — хрипло ото сна интересуется Чимин. На него обращают ровно ноль внимания.       Тянется неловкое молчание. Хотя… неловким оно чудится, наверное, лишь Чимину, так как Чонгук продолжает с расслабленной невозмутимостью лежать на полу.       — Что появилось первее — огонь или феникс? — раздаётся наконец его подхрипловатый тембр, вынуждая Чимина прищуриться.       — То есть ты, лёжа на полу в два часа ночи, вздумал меня доставать… загадками из «Гарри Поттера»? — Чимин искренне пока не может понять этого парнишку.       Бывают люди, которых ты можешь читать как открытую книгу. Экстравертные, характерные, нескрытные — на их лицах, в их движениях можно увидеть каждую черту личности. Бывают люди скрытные, тёмные, буквально окутанные аурой загадки и мрака. Они притягательно-пугающи, они вынуждают тебя интересоваться тем, что содержится внутри, побуждая раскрывать тайну за тайной, сгорая от желания приблизиться к недосягаемому. Существуют люди простые, сложные — с завихрениями размышлений и стиля жизни, есть те, кто отталкивает и притягивает. А есть не от мира сего, к коей категории относится Чон Чонгук — их новый нападающий. Чимин без зазрения совести готов назвать его странным, неземным.       Он относится к тем, кто пугает и зачаровывает одновременно. Таких постоянно держат на периферии зрения, лишь бы не упустить мгновения, когда такое «существо» сделает снова что-то, неподвластное осознанию человеческим разумом. От них веет загадкой и ужасом: никогда не знаешь, что подобные персонажи выдадут в следующий момент. Например, будут лежать среди ночи в центре комнаты на полу и задавать глупые вопросы.       Чонгук не шевелится, так и продолжает лежать. С момента, как они с тренером стали частью повседневной жизни волейбольной команды их университета, прошло всего два дня. И по сей момент Чимин чувствует себя… странно.       — Я нахожу особенно привлекательную прелесть в лежании на полу и в одухотворённой прокрастинации, — лениво отвечает странный до мурашек Чонгук, а Чимин лишь хмыкает.       С задумчивостью, с интересом. Наверное, это и привлекает Чонгука к его фигуре, приклеивает взгляд.       — Ты когда-нибудь пробовал лежать на полу среди ночи?       — Нет? — тянет Чимин, уже окончательно проснувшийся и жалеющий об этом.       — Полезно остаться порой со своими мыслями наедине, — скучающе произносит тот.       Чимин не знает, почему застыл рядом с ним и не идёт дальше по своим делам — посетить ванную и вернуться к себе в тёплую улёжанную постель. Он просто стоит и сомнительно, раздираемый теми самыми сомнениями, смотрит на лежащего на полу взрослого парня.       — Мне некогда этим заниматься, — бросает с усталостью, намереваясь всё же направиться по заранее намеченному маршруту.       — Или же ты боишься.       — Что? — непонимающе оборачивается он, уже почти дойдя до двери, ведущей в ванную.       — Боишься. — Чимин надеялся, что Чонгуку будет слишком лень повторять фразу, которую он не расслышал, и наконец удастся вернуться в кровать. — Своих мыслей.       Чимин молчит, Чонгук будто бы не собирается продолжать. И только когда он отворачивается к уборной, тот заканчивает оборванную до этого мысль.       — Люди, которые не любят одиночество и не могут провести наедине с мыслями лишней минуты, оправдываясь занятостью, просто-напросто боятся себя. Своих мыслей, воспоминаний, образов. Они не в состоянии вынести себя самих.       — Ты назвал меня трусом? — Чимин не ощеривается, но мышцы в его теле напрягаются.       — Я лишь называю вещи своими именами, Чимин.       Почему-то от обращения волоски на руках Чимина встают дыбом. Так, словно Чонгук произносит его имя не так, как делают все остальные. Словно в его голосе есть такие ноты, которые можно уловить лишь магическими радарами, и Чимин на те невольно реагирует.       — Псих. — Чонгук лишь усмехается на это замечание, даже не смотрит в его сторону.       — То, что я лежу на полу посреди ночи, ещё не делает меня психом, — со смехом — рокочущим, низким, как звук двигателя дорогой машины — произносит он в ответ.       Поднимается на ноги и, даже не удостоив Чимина взглядом, тихо уходит в комнату. Однако во всей его осанке Чимин может уловить упрёк: якобы он помешал этому странному объекту, созданному явно где-то за пределами Земли, наслаждаться своей прокрастинацией и одиночеством. Чимин лишь фыркает ему вслед, не желая признавать, что отчасти Чонгук прав: последнее, чем бы хотел он заниматься, это оставаться наедине с тем, что постоянно творится внутри него.

×××

      Странное ощущение, поселившееся внутри не просто Чимина, а всех них, усиливается на тренировках. Прежде они занимались сами собой, и уплотнение графика, а ещё жёсткие требования нового тренера устраивают не всех. В основном тех, кто пришёл в команду по волейболу не для игры в оный. Чимин заходит в зал, сразу же замечает недовольный взгляд Сокджина, истекающего седьмым потом: сосед по комнате прошлой ночью устроил из расстроенных чувств тусовку в комнате Хоби и Тэхёна, чтобы снять напряжение.       Чимин отчасти может его понять: стресс из-за нового странного соседа, нового тренера и обновившихся условий нахождения в команде больно бьёт поддых и разрушает уже установившуюся программу их жизнедеятельности.       Ревьер же стоит у стены площадки, видимо, ждёт, пока вся волейбольная команда соберётся в спортивном зале.       — И как ваша тусовка? — спрашивает Чимин с ухмылкой, видя всё ещё зелёное лицо соседа. Сокджин от него отмахивается с видимым и почти ощущаемом воздухе раздражением.       — Я хотел с вами побеседовать, — заводит разговор тренер, как только все члены команды оказываются в зале, и дверь за их спинами закрывается. — О вашем поведении.       Парни переглядываются, пока Чимин шнурует потрёпанные кроссовки, закинув ноги на скамью, где и уселся. Тэхён расположился рядом с ним, убрав с лица волосы ободком. Чимина вдруг подстёгивает ощущением холодных мурашек, проскользнувших по телу: обернувшись, замечает, что на него уставились два глаза, подёрнутых бледной поволокой нереальности. Глаза Чонгука его… пугают, потому Чимин поскорее отводит свои. А ещё, конечно, волнует тема о том, что тот видел их с Тэ. Просто Чимин не рискнул пока заводить этот разговор, словно опасаясь, куда тот может привести. Однако, даже сместив фокус внимания на тренера, Чимин всё ещё чувствует пристальное внимание Чонгука на своей шее. Оттого часть кожи становится горячее.       — Вы должны прекратить попойки. Вчера я разговаривал с комендантом общежития, — складывает Ревьер на уровне паха руки в замок. Сокджин нахмуривается.       — Вы решили диктатуру нам устроить? — резко, с нарастающей агрессией спрашивает он.       — Если вас что-то не устраивает… — с титаническим спокойствием проговаривает тренер.       — Выгоните? — усмехается Джин, скрещивая ладони на груди. — И что останется от команды?       — Думаешь, сможешь мною манипулировать уходом из команды? — вздёргивает тренер бровь. — Я приехал тренировать спортсменов, а не поощрять малолетний алкоголизм, ребятки. — Интонации Ревьера становятся всё жёстче, даже спина Сокджина напрягается, пусть не заметить этого невооружённым взглядом. — Если хочешь бухать — собирай манатки и проваливай. Из команды и из общежития. Я наберу новых игроков, которым действительно важен спорт.       Джин поджимает губы, намереваясь завязать ссору.       — Я не собираюсь подтирать вам сопли. Вы — волейболисты. Если нет — я готов с вами попрощаться, Ким.       Джин почти клокочет от злости, пока Ревьер приближается.       — Ты пришёл за поблажками и повышенной стипендией? — Нависает громоздкий мужчина над худощавым Сокджином, но тот упрямо смотрит в ответ. — Ты явился за пьянками? Или всё же за игрой и командой?       Джин стискивает челюсть, на его скулах принимаются играть желваки. Чимину чудится, что Ревьер взял за цель перевоспитать всех парней из волейбольной команды — хотят они того или нет.       — Здесь не про развлечения, не про блядство и тусовки. Это — реальная жизнь. И где ты хочешь её провести: в постоянном похмелье, прожечь почти не помня или же в окружении своих товарищей? В окружении адреналина, игры, достижений хоть чего-то в этой жизни. Возможно, Ким, это — будет дальше единственным хорошим, что ты вспомнишь, сидя в захудалом офисе в сорок с пузом и тоскливо думая о годах, когда твоё тело было способно на всё. Хочешь смыть эти воспоминания в унитаз со своей рвотой после очередной попойки?       Джин почему-то теряет запал и даже на мгновение опускает взгляд.       — Я не против буйной студенческой жизни, но знайте меру. В первую очередь вы — спортсмены.       Чимину нравится этот мужчина. Нравится его несгибаемый стержень, важность и горделивость в каждом движении, выдающие, насколько же Ревьер является профи. Скорее всего, он был игроком где-то за границей, и Чимин ловит себя на мысли и потребности отыскать о нём информацию в интернете.       По шее вновь бегут мурашки, но он не хочет оборачиваться, уже под кожей чувствуя прохладное внимание Чонгука.       — Деспот, — шёпотом выдыхает рядом с ним Тэ, на что Чимин выразительно цокает языком.       — Он просто нормальный тренер, а не обалдуй, которому плевать на нас.       Тэхён моргает, будто Чимин его пристыдил. Согласно кивает, вызывает этим львиную долю раздражения. Словно не имеет собственного мнения, лишь слепо следует за Чимином: что бы тот ни сказал, Тэхён поддержит, примет его сторону, согласится. Порой кажется, что Тэ — восковая куколка: отогрей её руками и можешь придать любую форму, он всё равно не будет сопротивляться. Как бы Чимин ни уважал их многолетнюю дружбу, ему не нравятся люди без хребта в спине. Потому он вздыхает и отворачивается от прикусывающего нижнюю губу Тэхёна.       И тут же, словно назло, снова сталкивается с рыбьими глазами Чонгука. А те сквозь опьянённую дымку молочно-белого ему твердят, будто бы намереваясь поиздеваться: «Я знаю твою тайну, я знаю, чувствую. Ты не спрячешь от меня свою грязь, Пак Чимин». И хочется передёрнуть плечами, но он отчаянно сдерживается. Будто между ним и Чонгуком с первой же встречи началось какое-то неведомое противостояние, конкурс на стойкость и хитрость. Словно… страх поселяется внутри Чимина, принимаясь опухолью поражать внутренности. Чимин правда боится, что Чонгук мог кому-то рассказать об увиденном, но ему не хочет позволять становиться на ступень выше себя, иметь это сраное превосходство и, поведя носом в воздухе, учуять тонкий шлейф страха в атмосфере вокруг них. Чимин не сдастся, а Чонгук своими мёртвыми взглядами лишь подстёгивает его бороться.       Однако прервать зрительный контакт им всё же приходится: Ревьер снова привлекает их внимание своим тяжёлым басовитым голосом, и взгляд Чимина устремляется к нему:       — Тренировки меняют свою частоту. Теперь вместо двух в неделю и ваших самостоятельных будет три в неделю и бассейн для поддержания формы. Ваши мышцы ни к чёрту. Через три месяца начнутся отборочные, через месяц, чтобы уточнить ваш прогресс, мы проведём тренировочный матч.       У Чимина кровь начинает гудеть по венам. Он испытывает какое-то мазохистское удовольствие от того, что теперь его свободное время, неограниченное никакими графиками, будет забито настоящими сбалансированными тренировками. Ладони зудят, ноги вибрируют от накопившейся в них энергии.       — Чего встали? — громче произносит тренер. — Бегом на улицу, пару-тройку кругов на свежем воздухе ещё никому не мешали.

×××

      — Нет, ну какого хера? — во весь голос возмущается Сокджин, сжимая между ног любимый плед на диване в их общей комнате.       Хосок раздражённо закатывает глаза, пока Чимин сидит на подоконнике. Тэхён притаился рядом с ним. Чимин почти не обращает внимания на его присутствие, лишь прикладывает к губам тлеющую сигарету, чтобы втянуть горький дым. Джин возмущается уже добрый час, чем успел допечь каждого присутствующего в комнате. Пока Тэхён в его ногах у стола, стоящего подле подоконника, на котором он расположился, читает свои конспекты, Чимин выдыхает густой табачный дым в приоткрытое окно.       — Почему я должен подстраиваться под эти графики? А тренировки? Когда после них жить-то? — продолжает разоряться друг, пока остальные смиренно слушают его причитания.       Чимин с ним не согласен, однако по обыкновению молчит до последнего из-за простого нежелания вступать в конфронтацию, однако дело касается волейбола, и тут соседушка капитально не прав.       — И почему он ставит ультиматумы?!       — Это не ультиматумы, — не выдерживает Чимин. Слова выскальзывают меж его губ вместе с сизым дымком в сторону пестрящего сквозняком окна. — Он прав.       Сокджин уставляется на него с недовольством округлёнными глазами.       — Чего?       — Мы в команде по волейболу, Джин, — с некоей жёсткостью произносит он, — а не по литрболу, понимаешь? Наши результаты хуже некуда, я не понимаю, почему до сих пор лавочку эту деканат не прикрыл. Единственное, что делает качественно наша команда — бухает и страдает от похмелья.       Джин опротививше поджимает губы. Хосок поглядывает на Чимина, при этом почёсывая висок. Чимин знает, что отчасти капитан с ним согласен, потому что любит этот вид спорта, пусть ему и не хватает в неких делах жёсткого стержня вместо позвоночника. Про Тэ и речи быть не может: куда Чимин, туда и он. Джину же охота продолжить спор.       — Он дал нам рациональный выбор: либо вы остаётесь спортсменами ради спорта, либо покидаете команду. Если мы хотим добиться хоть чего-то на этом поприще, надо работать.       В комнате между ними тягучими нитями повисает тяжёлое молчание, предвещающее спор.       — Когда команда только собралась, — с выдохом произносит Хосок, — мы ведь правда игрой горели. Что плохого в том, чтобы действительно стараться?       — И ты туда же?! — всплёскивает руками Сокджин, швыряя в гневе свой излюбленный плед на пол. — Знаете что? В жопу вашу команду. Я не собираюсь подчиняться какому-то зазнавшемуся хрену! Буду жить так, как я привык. На волейболе мир клином не сошёлся.       Чимин молчит, отказываясь поддерживать Сокджина. Ему и хочется переубедить его, и наорать. Просто Чимин боится, что они лишатся члена команды, а как-никак Сокджин играет свою роль их маленькой спортивной общине. Даже если порой не дотягивает, но… иногда он старается. Тяжёлый вздох Хосока — единственное, что нарушает тишину общей комнаты их блока. Тэхён же неловко покусывает кончик карандаша.       — Я закачу такую тусовку, чтобы Ревьеру было слышно даже в его хренов дом, — задыхаясь от злости, шипит Сокджин, тыча в них по очереди пальцем.       — Это глупо… — трёт Чимин переносицу пальцами.       У Сокджина трудный характер. Очень трудный. С ним непросто находить контакт, если ты — не бутылка пива. Но они уже с этим, как казалось, смирились, да вот только приятель открывает всё новые и новые грани.       — Хер вам в уши, — фырчит он, прежде чем вылететь прочь из комнаты. Оставшиеся там парни лишь устало переглядываются, понимая, что будет трудно.

×××

      Он буравит Чонгука взглядом, пока тот роется в коробках, по-прежнему не разобранных после переезда. Всё происходило в спешке, а зная занятость и нелюбовь отца к подобным вещам, он ничему не удивляется. Ревьер лишь молчаливо наблюдает за движениями сына, пока тот спокойно ищет ему необходимое.       — Она звонила. Спрашивала, как ты, — тихо произносит он, но Чонгук даже ухом не ведёт.       — Мне всё равно.       Отец устало потирает лицо смуглой рукой.       — Знаешь, ты не можешь дуться на неё вечно, Гук, — Чонгук останавливается, но не из-за того, что нашёл то, в чём нуждается. Не хочет поднимать взгляд на родителя. — Это по-детски…       — По-детски — это отказываться от меня, — тихо шепчет Чонгук, не поднимая глаз. — По-детски — это съезжать к подруге, когда я нуждался в ней. По-детски — отказываться переезжать со своей семьёй, когда нам это было необходимо, — последнее — со злостью.       Он выпрямляется, взгляд его стекленеет, но отец давно привык к такому выражению лица, даже не пытается допытаться, лишь выглядит уставшим и старше своих лет. Чонгуку последнее, что хочется делать — говорить о своей матери. Она не заслуживает того, чтобы поселиться в его мыслях снова, сгрызая каждую извилину болезненностью и травмой. Нет сил. И жить в этом доме Чонгук не желает, особенно учитывая то, что отец развесил фотографии, и её лицо будет преследовать на каждом шагу, сквозя ненавистью и осуждением.       — Ты рано или поздно простишь её.       — Не смогу, — со слоновьим спокойствием отвечает он.       И действительно. Он успокоился, он принял ситуацию, но ни о каком прощении речи и идти не может. Пальцы натыкаются на искомое; Чонгук вытаскивает свёрток из газет и крафтовой бумаги, осторожно запихивает в рюкзак, чтобы после его закинуть на плечо. Отец всё с той же печалью глядит на него, но Чонгук ничего не чувствует. Словно, входя в пространство здешних стен, его эмпатия и эмоциональность напрочь исчезают с лица земли.       — Я ушёл, — машет Чонгук рукой Ревьеру, покидая комнату, чтобы следом исчезнуть из дома и с этой улицы.       Дорога до кампуса занимает не так много времени, город небольшой в сравнении с прежними местами его жительства. Он рассчитывает немного побыть наедине с собой, но сильно не надеется на удачу, ведь теперь живёт не один. А подходя к этажу, уже слышит грохочущую музыку. И она явно исходит из-за дверей той комнаты, где ему велели жить в общежитии.       Да, придётся Чонгуку тяжело. Он уже морщится, хотя звук ещё и не настолько громкий. В комнате по периметру потолка включена светодиодная лента, её свет искажается в кумаре дыма и различных запахов. Конечно, Чонгук знает, что такое тусовки студентов, но предпочитает уделить время чему-то по-настоящему полезному.       Людей столько, что он сомневается, как бы комната выдержала такое количество незнакомцев. Биты и басы попсовой композиции без особого смысла и текста режут по слуху, пробуждают тревожность, от которой непременно хочется стиснуть что-нибудь в руках или плотно зажать ими уши, но Чонгук борется с этим наваждением. Он, щурясь, чтобы свет не так бил по глазам, силится пробиться в сторону спален, но застаёт там парочку, в полутьмах стискивающую друг друга руками в тех местах, которые обычно сокрыты от остальных. И тогда возникает проблема: Чонгук не может долго терпеть такой шум и светомузыку, он уже борется с накатывающим желанием сесть в углу и закрыть уши руками. И что делать? Вырубить колонки? Выгнать всех?       Сперва ему необходимо успокоиться. Он надеется, что хотя бы в ванной ему будет спокойно, потому направляется туда, постоянно ловя тычки и толчки незнакомых и явно пьяных людей. Протискивается к уборной, чтобы вторгнуться в неё, скрыться от удушливости и мешанины света и звука в общей комнате, но не ожидает, что будет в помещении не один.       На него уставляются раскосые карие глаза сидящего на унитазе соседа, от сигареты, зажатой пальцами, к работающей вытяжке тянется сизый неприятный дым.       — Добро пожаловать в дурдом, — усмехается Чимин, прикладывая сигарету к губам, чтобы затянуться.       — Курить тебе бы поменьше, а то лёгкие сморщатся и скукурузятся так, что на площадке будешь как туберкулёзник кашлять, — отвечает он, отчего собеседник лишь выпускает дым через ноздри.       — Спасибо, учту твоё мнение.       Дышать здесь становится немного легче, пусть грохот музыки и шум людских голосов всё равно фоном рокочут, прорываясь сквозь заслонку в виде двери. Он переводит дыхание, стараясь не выдать своей тревожности, но это и не нужно: Чимин на него не смотрит.       — И часто тут такое?       — С завидной регулярностью, — слышит новый смешок с его стороны.       Даже думает: не лучше ли было бы остаться в доме отца? Но перспектива тревожности от пялящихся со стен фотографий прельщает даже меньше рокота шума, оглушающего его сейчас.       — С Джином трудно. — Чонгук переводит взгляд на него и замечает, что от внимания Чимин почему-то донельзя напрягается. — Он человек характерный.       — Каждый со своими тараканами, — кивает Чонгук, силясь изображать спокойствие, которого грозится лишиться в ближайшие минуты.       Чимин тушит сигарету о старый кафель, а Чонгук провожает глазами каждое его действие. Концентрируясь на том, как он выбрасывает окурок в унитаз и смывает, на том, как моет руки под скрипнувшим краном, становится легче упорядочить свои мысли.       — Тебе некомфортно. — Констатация факта снова приковывает внимание к лицу невольного собеседника.       — А ты хочешь со мной поговорить. Каждое движение этим сквозит. — И снова от взгляда Чонгука его мышцы заметно напрягаются: неестественно выпрямляется спина и разравниваются плечи.       Чимин мог с первого взгляда показаться открытым человеком. Он много с кем разговаривает на тренировках, умудряется уживаться с пройдохой Сокджином, но почему-то Чонгуку кажется, что и в его мысленных закромах темнится много чего… интересного. Чонгуку нравится изучать людей, но лишь на расстоянии, считывая качества, привычки и черты характера по движениям, мимике, даже дыханию. Так ему проще понять то, чего он не может спросить.       И сейчас он в напряжении Чимина считывает ожидающую опаску, словно тот отчасти побаивается Чонгука. Конечно. Потому что Чонгук знает то, что знать не должен был. Секрет Чимина. Каждый напрягается, настораживается и опасается людей, которые посвящены в их сокровенные тайны, в особенности узнанные случайно и несущие за собой в некоей степени опасность.       Разговор между ними не клеится, и ничего лучше изо рта Чонгука не вырывается, чем:       — Зависимость — плохое дело.       — Ты о курении? — кивает Чимин на унитаз, куда недавно смыл сигаретные окурок. — Плевать.       — Успокаивает? Курение сродни медитации. По крайней мере, я слышал. Но тебе всё же стоит бросить.       — У тебя хобби такое? — без злобы спрашивает Чимин, лишь слегка приподняв брови. Чонгук в вопросе приподнимает свою, с блестящей серёжкой пирсинга в ней. — Раздавать указания людям. Или это профдеформация на фоне профессии отца?       — Нет, лишь совет, — хочется ухмыльнуться почему-то, как совсем недавно ухмылялся Чимин — приподнимая уголок губ. Они у него, кстати, очень полные, выглядят… съедобными.       Странное, конечно, сравнение, но это единственное, что приходит Чонгуку на ум в гомоне тошнотворного шума. Едва сдерживается, чтобы не сморщиться от неприятных ощущений в голове и позвоночнике.       — Я считаю, что советы раздают тем, кто в том нуждается, — без тени агрессии отвечают ему. Чонгук всё же усмехается, снова при этом наблюдая за тем, как напряжение охватывает чужое тело.       Это пробуждает интерес. Точнее лёгкие его всполохи в основании шеи.       — Люди в общем-то не способны жить без зависимостей. Жизнь для них теряет нечто… — Чонгук щёлкает пальцами, словно силясь вспомнить подходящее слово на корейском. Всё же, несмотря на постоянную практику, до уровня носителя ему ещё далеко. — Нечто стабилизирующее. В зависимости, как ОКР-щики, они находят успокоение. Кто-то грызёт ногти, кто-то педантично расставляет всё в доме. Другие занимаются спортом, пьют, принимают наркотики…       — Курят, — с усмешкой заканчивает мысль Чонгука Чимин. — Ты вроде не пил, а на задушевные разговоры тебя потянуло.       Чонгук никак не комментирует заключение Чимина, лишь, уставший, запрыгивает на пустующую сейчас стиральную машину. Он не хочет просто стоять, это придаёт атмосфере в тесной ванной, которую они делят на двоих в спасении от вакханалии снаружи, некоей напряжённости, а её с избытком хватает.       — Это диалог. Или для тебя любой разговор дольше двух с половиной минут — задушевный? — склонив голову вбок, спрашивает он. Чимин передёргивает плечами.       — Какая у тебя зависимость? — резко меняет тему он, кивая в сторону Чонгука. Тот прищуривает глаза, обводя ими чужую фигуру.       — Настолько ли мы близки, чтобы вести задушевные разговоры? — со смешинкой спрашивает, опираясь ладонями о края стиральной машинки, используемой вместо стула.       — Больно надо было, — фыркает Чимин, и Чонгук из-за сенсорной оглушённости плохо может считать его эмоции.       Он достаёт сигаретную пачку, чтобы выудить оттуда новую палочку, торопливо прикуривает. Чонгук прав — медитация. Чимин так успокаивается, а тело его уже привыкло устаканиваться никотином. Однако, себя травить Чонгук не намерен пассивным курением, потому ловко спрыгивает со стиральной машинки и оказывается в шаге от Чимина. Тот застывает, периферийным зрением следя за его шагами, кажется, каменеет, стоит ему оказаться слишком близко для настолько не близких людей. Чонгук подцепляет маленькую злодейку с табаком в бумаге, тлеющей и исторгающей вонючий дым, пальцами, шустро отбирая её у Чимина. Тот лишь прослеживает за движениями.       — Пока я рядом, курить ты не будешь, — твёрдо, но без агрессии выдаёт Чимину.       — Ты, вроде, не моя мама, чтобы мне указывать, — с холодком доносится в ответ.       — Ты травишь не только себя, но и меня. — Они всё ещё стоят довольно близко. Тело Чимина кажется стальным, от него исходит тепло в холодной кафельной коробке ванной. На кончике сигареты копится серый пепел, грозясь упасть прямо на пол.       Чонгук невольно приглядывается к его глазам цвета молочного шоколада и видит своё отражение в зрачках, отчего хочется тут же отвести взгляд. Медленно выбрасывает недокуренную сигарету в унитаз, наблюдая за тем, как она тухнет и темнеет, разбухая от воды.       — Есть… полезные зависимости.       — Мне не нужно.       — Курить рядом со мной ты не станешь больше.       — С чего ты решил? — тонкая бровь взлетает мигом вверх.       — Я умею убеждать, — растягивает губы в улыбке он, и, не имея плохих намерений, всё же видит на дне чужих зрачков настороженный испуг.       — Ну и засранец же…       Их прерывает какая-то девушка, ворвавшаяся в ванную. Её тушь потекла, плечи трясутся, едва скрытые майкой на тонких бретельках, а фигурка кажется искажённой. Стоит девушке приблизиться, Чонгук не в состоянии побороть желание отшатнуться, и от внимания Чимина это не ускользает. Однако ему некогда задумываться о поведении Чонгука, потому что девушка истошно верещит, а из неразборчивого потока они оба могут лишь различить:       — Пена изо рта! Нужна скорая! Сокджин!..

×××

      Чимин не знает, кому в голову пришла мысль позвонить тренеру, быть может, Чонгуку. И не понимает, благодарить или проклинать его за это. Он держит голову Сокджина на своих коленях, а лицо того стремительно теряет краски. Половина тусовочной компании разбежалась, словно тараканы от включённого света, другая — перепугано затихла и рассредоточилась по тесной общей комнатке. Тэхён прибежал тут же, как только Инджи, заметившая неладное с Джином, прилетела и в комнату к ним с Хоби.       — Блядь, — хрипит Чимин, силясь нащупать пульс. У него неистово трясутся руки от страха, что с Джином всё плохо.       Страшно. Потому что лицо его сравнимо с белой бумагой, ресницы подрагивают, а дыхания почти незаметно. Кончики пальцев холодеют от ужаса.       Дверь с грохотом распахивается, бьётся о стену позади, и Чимин с круглыми глазами оборачивается к пришедшему.       — Какого хрена? — рёв тренера оглашает присутствующих, вынуждая всех сжаться. — А ну пошли вон отсюда, пока я не доложил деканату.       Студенты бросаются в рассыпную, оставляя здесь лишь некоторых членов волейбольной команды — первогодки и второгодки не пришли, видимо, спят или не обращают внимания на шум. Ревьер же в свою очередь присаживается рядом с Чимином, держащим на руках бледного Джина; в уголке его губ засохла пена непонятно чего — то ли действительно пены, то ли рвоты.       Тренер оперативно прощупывает пульс, хлопает Сокджина по щекам, но в себя тот не приходит.       — Что он употребил? — переводит взгляд на Чимина он, вынуждая по плечам заструиться мурашки.       — Я не знаю… — потеряно выдавливает тот из горла.       — Мы с Чимином были в ванной, когда девчонка прибежала и кричала о том, что случилось, — доносится тихий голос Чонгука сбоку. Ревьер сомнительно смотрит на сына, но сейчас не до посторонних мыслей.       — Скорой до сих пор нет. — Хосок на нервах, прибежавший по первому зову, кажется, скоро сгрызёт собственные пальцы.       — Плевать, — выдыхает Ревьер, — ну-ка, парень, давай.       Чимин помогает тренеру поднять обмякшее бессознательное тело Сокджина, и Чон ловким движением закидывает его к себе на спину. Команда выглядит оглушённой, словно их ударили по голове. Все, кроме Чонгука. Тот внимательным туманным взглядом прослеживает движения тренера.       — Капитан, поедешь со мной, — рявкает Ревьер, таща Джина прочь из комнаты, — сами доставим его в приёмный покой. Ким, ты тоже со мной, будешь показывать, где больница.       Тэхён резво бросается за тренером, поддерживая Джина и не позволяя ему скатиться со спины Ревьера.       — Нам стоит вызвать такси? — хрипит Чимин. — Не можем же мы сидеть тут, пока… пока там неизвестно что.       Он не знает, почему спрашивает это у Чонгука. Просто растеряннось и страх обуяли тело донельзя, сковали все мышцы.       — Разбудим остальных и поедем, — спокойно, словно ничего не происходит критичного, произносит Чонгук. Чимин уставляется на него, но согласно кивает.       Проснувшиеся парни в панике начинают собираться, Тэ скидывает Чимину смс-кой, в какую именно больницу они повезли Сокджина и просит прихватить из комнаты его документы. Чимин носится по засранному после тусовки блоку, панически ища необходимое. Но когда они спускаются вниз, застывает, понимая, что так и не вызвал такси.       — Бля-я, — трёт лицо он, окончательно погружаясь в панику.       — Прекрати гундосить, — ровным тоном выдыхает Чонгук и подталкивает его в плечо в сторону парковки.       — У тебя машина?       — Лучше, — ухмыляется он, и рыбьи глаза очерчивают лицо Чимина, нечёткое в ночной темени и редких отблесках фонарей.       Чимину всё равно на чём добираться. Несмотря на то, каким иногда говнюком бывает Сокджин, за три года Чимин успел привязаться к нему, и считает, если не другом, то хорошим приятелем. И из-за этого трясущееся волнение лишь усиливается. Чонгук же приближается к неоново-зелёному мотоциклу с шлемом на ручке. Чимин хлопает глазами, уставляясь на транспорт.       — Что? — склоняет по-птичьи голову он вбок, разглядывая Чимина своим мёртвым взглядом. И это слегка отрезвляет, но лишь слегка, сгоняя оскомину шока.       — Поехали, — хрипит он, — да побыстрее! — прибавляет, сглатывая тугой комок в горле.       Чонгук протягивает ему шлем, но Чимин без понятия, как его застёгивать, потому хозяину мотоцикла приходится самому застегнуть ремешки под его подбородком. От прикосновения кожи к коже шлейфом кусают скулы мурашки. Почему-то Чимин думал, что руки Чонгука будут холодными. Быть может, это из-за ледяного мёртвого взгляда, однако вопреки всяким мыслям его касаются ненароком тёплые пальцы. И это оказывается неожиданным. Оттого, что Чонгук стоит близко, Чимин ощущает какой-то резковатый травяной шлейф, из-за этого у него повышается слюноотделение, но думать и нюхать Чонгука некогда: они запрыгивают на железного коня, чтобы помчаться в сторону больницы.       Чимину приходится обхватить Чонгука за пояс; он ожидал, что при всём виде тот окажется более мускулистым и громоздким, однако пояс и живот кажутся поджарыми и почти сухими. Мышцы едва ли не перекатываются под ладонями.       — Покажешь, куда ехать? — тихо спрашивает он, сталкиваясь с глазами Чимина своими пустыми в очередной раз и пробуждая неясную настороженную дрожь.       Чимин только кивает и опускает стекло шлема, когда Чонгук заводит мотор.       Он не ожидает, но… внезапно успокаивается, как только Чонгук срывается с места. Ветер хлещет по шлему, тело под его руками кажется фундаментальным, несгибаемым и стальным, словно лучше всех ремней безопасности. И ветер, свистящий от скорости, которую набирает мотоцикл, выдувает всякие мысли из разума. Дыхание стабилизируется, кажется, даже сердце начинает биться иначе.       Чонгук маневрирует между машинами, его корпус словно слился с мотоциклом, он парит над влажным асфальтным покрытием, и стоит наклониться Чонгуку, мотоцикл, будто продолжение его тела, движется так же. Чимин задерживает дыхание, его захлёстывает волнами учащающегося сердцебиения, а по венам хлещет чистый в своих разрядах ток. И не существует ничего, кроме него, ветра, Чонгука и рокота его стального коня. Чимин ещё никогда не испытывал ничего похожего.       Они добираются до больницы в рекордные сроки, и Чимин, слезая с байка и стягивая с головы шлем, выглядит оглушённым. Однако паника и страх ушли, оставляя после мотоцикла лишь тлеющие в крови угли. Чонгук снимает второй шлем и внимательным, жгущим кожу солнцем взглядом почти расфокусированных глаз уставляется на него. Чимин чувствует, как угли мимолётно вспыхивают в крови, но отводит глаза. Ему всё ещё тяжело смотреть Чонгуку в лицо, пусть и не понимает причин.       Найдя тренера в фойе, Чимин торопится к нему и бледному Хосоку. Тэхён стоит, опершись плечом о стену.       — Что там? — Младших ещё не видно, но они знают, как добраться, быть может, такси попало в затор.       — Алкогольное отравление. Делают промывание желудка, — бесстрастно проговаривает тренер. Чимину кажется, что если Ревьер спокоен, им тоже не стоит паниковать.       — Но? — выходит из-за его плеча Чонгук.       — Скорее всего, он что-то принял, — Ревьер поджимает губы, и пусть Чимин знает его совсем ничего, может с уверенностью сказать: ничего хорошего для них это не значит. — Если в крови найдут дурь…       — Комиссия вышвырнет его из команды, — ровно проговаривает Чонгук.       — И команду дисквалифицируют из отборочных.       Повисает молчание.       — Самое главное, чтобы с ним было всё хорошо, — прибавляет тренер, хлопнув окаменевшего Хосока по плечу.       — Но раньше…       — Я член USAV и лучший тренер Аризоны, — устало выдыхает тренер Чон. — Они пристально смотрят за мной, особенно после случая с вашим прошлым тренером.       — У нас слишком мало информации, — выдыхает Чимин, понимая всё лишь отчасти. — Вы о многом умалчиваете.       — Завтра соберёмся в зале. И я всё вам расскажу, — Ревьер потирает переносицу. — Не сегодня. Я хотел всё объяснить, как и новую тактику тренировок, но…       Тренер обводит рукой пространство больницы, и все притихают.       — Я останусь здесь до прибытия врача, а вы езжайте домой.       — Я с вами, — дрожащим голосом произносит Хосок, подходя ближе к тренеру. — Я капитан. Не имею права оставить члена своей команды.       Уголок губ Ревьера приподнимается, словно тот улыбается. Чимину же интересно, что имел в виду тренер недавно. Потому он хватает за рукав Чонгука, подозревая, что тот знает очень много.       — Ты объяснишь, о чём говорит тренер? — тихо спрашивает Чимин, и рыбий взгляд Чонгука застывает на нём. А после всё, чего удостаивается Чимин — кивок перед тем, как Чонгук уходит в сторону выхода из больницы.       Чимин бы хотел остаться, но, кажется, его присутствие тут не нужно, потому он бегом отправляется за Чонгуком, махнув Тэхёну, что будет ждать его в блоке.

×××

      В общей комнате всё так же царит натуральная вакханалия, когда они возвращаются. Повсюду разбросаны жестяные банки из-под пива, окурки валяются на журнальном столике из древесины, и Чимин ставит три кружки кофе на него, смахивая прочий мусор прямо на пол. Чонгук при этом морщится так, словно он заехал ему этим мусором прямо в пах. Тэхён потирает лицо руками, а младшие испуганно уселись прямо на пол и настороженно переглядываются. Тренер отправил их домой, ничего не понимающих, и почему-то возложил миссию по информированию второкурсников и первогодок на его плечи.       Тэ подцепляет чашку с исходящим паром кофе и отсёрбывает, тут же кашляя от кипятка. Тишина кажется давящей на хребет, уже грозящийся не выдержать. Никто не ожидал, что произойдёт нечто подобное, Джин всегда был любителем покутить, но он не переходил никакие грани, кроме сильного алкогольного опьянения.       — Так тренер думает, что Джин чем-то закинулся? — тихо спрашивает Тэхён.       Чонгук вздыхает.       — Да, но подтвердит это лишь анализ крови из больницы.       — Ты, может, — обращается к нему Чимин, забравшись на диван с ногами, отчего Чонгук переводит на него взгляд и вынуждает стайку мурашек порхнуть по плечам, — объяснишь, какие проблемы это за собой несёт и о чём это вы с Ревьером говорили?       Чонгук спокойно колышет свой горячий кофе, покачивая чашку и буравя Чимина глазами слишком долго; тот из последних сил борется с тем, чтобы не опустить взор и не скрыться от мутных зрачков, которые, кажется, способны любого свести с граней рассудка. Он терпит, какие бы эмоции и предостережения ни возникали в груди.       — Мой отец признанный тренер, занимающийся ростом будущих чемпионов в Штатах, — наконец доносится его тембр до притихших волейболистов. — Он член Ассоциации. USAV, — Чимин кивает. Естественно, он многое знает о своём любимом виде спорта, но обычно не интересовался именно составом тренеров, менеджеров и спонсоров команд, скорее, стилем игры, финтами и прошедшими матчами. А, возможно, стоило. — И за его деятельностью следят многие взгляды.       — Из-за того, что вы переехали? — Тэхён держит кружку с осторожностью, уставившись на Чонгука, словно боится обжечься. Тот же, вопреки тому, насколько напиток горячий, без опасений отпивает крупный глоток.       — Скорее, из-за причины, по которой мы переехали.       Чимин едва ли успевает открыть рот, когда его перебивает Рикки:       — Кстати, если тренер такой крутой и классный, имеющий власть и влияние в Америке, почему вы переехали?       — Да ещё и выбрали университет с такой слабой командой, — без обиняков продолжает мысль защитника Чимин, пока Чонгук с невозмутимостью изучает содержимое чашки, видимо, кажущееся ему гораздо интереснее.       — Я не отвечу на этот вопрос, потому что это вас не касается.       Чимину словно влепляют оплеуху. За неземным образом чудака он позабыл, какое ощущение у него в первую встречу вызвал Чонгук — чувство запаха редкостного высокомерного мудака, которого сразу не распознаешь. Он хорош в спорте и знает об этом. Он хорош, возможно, во многом, закрыт, молчалив, имеет причуды. Потому, когда Чонгук вскидывает на команду глаза, Чимин даже не удивляется тому, насколько спокойным является его лицо. Он говорит на полном серьёзе, грубо и хлёстко очерчивая свои границы.       — Причины переезда личные? — За заданный вопрос Тэхёна обжигают пустым колким взглядом карих глаз, отчего тот тут же примирительно поднимает одну ладонь, пока в другой удерживает чашку. Брови его взлетают почти до самой чёлки. — Понял. Заткнулся, таинственный ты наш.       — Проблема в том, что сейчас любая ошибка команды будет стоить моему отцу карьеры, а вам — возможности участия в матчах.       — Чего? — выдыхает Рикки, округляя глаза.       Чонгук вздыхает, словно набирается побольше терпения, чтобы объяснить. Будто они разговаривают на разных языках, будто понимание — последнее, что у них есть в команде. Хотя, в каком-то роде Чонгук и оказывается в этом вздохе прав.       — Тренер, — переходит к более формальному обращению к собственному отцу он, — хотел с вами поговорить тогда, когда мы немного все обвыкнемся с новым положением. Рассказать не только про увольнение вашего прошлого наставника, но и о многом другом. Я расскажу вкратце, а после передадите капитану.       Чимин навостряет уши, опершись одной рукой о спинку дивана, подбирает ноги под себя и от дискомфорта и пережитого стресса поджимает пальцы на ступнях.       — Вашу команду собирались распустить.       Это бьёт обухом по голове, вынуждая всех парней замолкнуть и застыть каменными статуями на своих местах. Чимин… не надеялся на золотые медали и кубки на полках, тем более — на будущее в профессиональном спорте. Он просто наслаждался временем, которое мог находиться на площадке, касаться мяча на считанные секунды, испытывать шквал незабываемых эмоций, даже если львиная доля из них — отрицательные.       — Университет считал её нерентабельной и просто бесполезной, — продолжают звучать хлёсткие слова Чонгука. — Но мой отец по неведомым даже мне причинам при переезде в нашу родную страну выбрал ваш захудалый клуб любителей проигрывать.       Иногда Чонгук завораживает его, иногда Чимину хочется дать ему в нос. Сейчас, например. Он едва удерживается оттого, чтобы закатить глаза, но продолжает молчать и слушать.       — Так что тренер спас ваши задницы, выбрав эту команду, — окидывает рыбьим взглядом всех Чонгук и ставит на журнальный столик опустевшую чашку. — И если… если выяснится, что он не уследил за одним из игроков, вскроется ваша нелицеприятная сторона, у него будут проблемы с USAV, KVA, а вашу шарашкину контору всё-таки прикроют, чтобы не было большого скандала. Просто информация о том, что тренер обратил на вас внимание, ещё не просочилась в достаточно широкие круги.       Второ- и первогодки прибито молчат, Тэхён переводит взгляд с Чонгука на Чимина, а сам Чимин раздражённо трёт переносицу.       — Как только вы начнёте играть и везде станет светиться его имя, ваша жизнь, скорее всего, изменится.       Слова Чонгука хлёсткие, будто пощёчины, но в них есть информация и, что самое главное, предостережение.       — Именно поэтому он решил усилить тренировки? — тихо спрашивает Тэхён.       — Он сделал это, чтобы собрать из вашей разношёрстной кучки дилетантов настоящих спортсменов.       — Будь аккуратнее в выражениях, — не выдерживает Чимин, на что его напрямую обжигает мёртвыми карими глазами.       — Как скажешь, — неожиданно пожимает тот плечами, что удивляет Чимина, вынуждая вскинуть бровь. — Тренер хочет сделать из вас достойную команду. Не самую крутую всего за несколько месяцев, а людей, любящих то, чем они занимаются.       — В общем, — делает выводы Тэ, сцепив пальцы в замок. — Если мы облажаемся, твой отец лишится работы и репутации, а команду распустят.       Чонгук смотрит выразительно, моргает в утвердительном ответе.       — Почему при таких рисках он выбрал непутёвую, как вы говорите, команду? — низко, так, что чувствуется вся его неприязнь, выговаривает Рикки.       — Спросите у него сами, — пожимает Чонгук плечами, словно его не касается.       — Почему ты не пошёл в другую?       Чимин жалеет каждый раз, когда открывает рот, потому что тут же оказывается вынужден столкнуться взглядами с Чонгуком, а от этого — мороз по коже. Хочется потереть предплечья, лишь бы сбросить это ощущение.       — Это было условием моего переезда — пойти в ту команду, которую выбрал мой отец, — Чимину кажется, или при разговоре с ним тембр этого спесивца меняется?       Создаётся впечатление, что будь они наедине, то беседа могла бы быть ещё понятнее и, возможно, откровеннее, но Чимин отмахивается от подобных мыслей и разрывает их зрительный контакт.       — А сейчас поднимайтесь и помогите мне разобраться с этим хаосом, — встаёт Чонгук с дивана и кивает на бардак в общей комнате. Младшекурсники измученно стонут, но всё же встают с пола. В конце концов, они в Корее, где слово старшего — закон, а Чонгук поступил на четвёртый курс, значит, старше всех в помещении. Спасибо, что не вынуждает называть себя «сонбэ» во всех традициях.       Они тратят целую уйму времени, чтобы разобраться с последствиями тусовки, и Чонгук не слезает с их голов, пока полы в общей комнате не блестят от усердия; заканчивают ближе к началу второго ночи, едва не валясь от усталости с ног. А утром, между прочим, у них в расписании стоит бассейн, куда их записал тренер для поднятия их выносливости и физической формы. Чимин вытирает взмокший лоб, сгружая последний мусорный мешок к двери, ведущей в коридор общежития, когда слышит, как в раковине журчит вода.       Тэхён, встряхнув только вымытые руки, направляется к нему, а Чимин хочет лишь упасть лицом в подушку и не видеть никого и ничего до перезвона будильника, вот только по лицу лучшего друга понимает: тот хочет поговорить.       — Ты как? — полушёпотом спрашивает он, а Чимин пинает ногой мешок, вынуждая его греметь пустыми бутылками и банками.       — Давай не сейчас?       — Я переживаю, — настаивает Тэ, стараясь заглянуть ему в глаза. Тёплая ладонь касается Чиминова плеча, и температуру его тела тот может почувствовать сквозь тонкую хлопковую ткань. — Всё же Джин твой сосед…       — Я в норме, — отмахивается Чимин. Он правда слишком устал. — Главное, что всё обошлось. Устал и хочу спать, тебе тоже советую, говорят, прикольная штука, — кивает он на синяки под глазами Тэ, и тот мягко улыбается.       Рука всё ещё покоится на плече Чимина.       — Тэ, не надо, — немного жёстче повторяет Чимин, всё же подняв на него глаза.       И надо же было в этот самый миг пройти мимо Чонгуку в сторону ванной. Мутноватые карие глаза окидывают их, стоящих достаточно близко друг к другу, обводят умещённую на плече Чимина ладонь Тэ. Губ Чонгука касается мимолётная усмешка, точно такая же, какую увидел Чимин впервые, ещё будучи даже не знакомым с ним — в вечер, когда он застал их случайно с Тэхёном в чёртовой прачечной.       Лицо его, видимо, стремительно бледнеет, потому что взгляд Тэ становится обеспокоенным. Он оборачивается туда же, куда смотрит Чимин — в сторону ванной, где уже закрывается дверь за широкой спиной новенького члена команды.       — Что… а, — вдруг сквозит пониманием бархатный голос школьного друга. — Это он? В тот вечер?       Им повезло, что младшие уже ускользнули отдыхать, Чимину не нравится, что эта тема вообще поднимается, сквозит недосказанностью в стенах общежития, где ей быть не положено. Он злится тут же, нахмуривает тёмные брови, многозначительно посмотрев на Тэхёна. Но кивает, и вгляд Тэ вспыхивает.       — Да.       — Ты не говорил с ним? — неловко, тихо спрашивает он.       — Ни к чему. Там ничего не было.       — Не… не боишься? — Тэхён осторожничает, Чимин это чувствует. Они не разговаривают о том, что изредка случается между ними. Не договариваются заранее, не говорят о том, что это повторится. Оно есть и всё. Взаимопомощь друг для друга.       — Не боюсь. Если заведёт разговор — скажу как есть.       Тэхён с сомнением жуёт губу, склонив голову поближе к Чимину. Тот же торопливым движением убирает чужую руку со своего плеча.       — Он не похож на человека, который будет ходить и болтать об этом на каждом шагу.       — Как скажешь, — на выдохе отвечают ему. Тэхён протягивает руку, однако останавливается. Губы его приоткрываются, словно хочет сказать что-то ещё, но не решается.       Вместо этого, отойдя от Чимина на шаг — ближе к двери, — он сильно кусает нижнюю губу. Будто бы запирает рот на замок, и Чимину этого достаточно для улучшения настроения. Буркнув «спокойной ночи», Тэхён испаряется из их блока, а Чимин, задержав кислород в лёгких, бросает последний взгляд на дверь ванной, прежде чем уйти в спальню. И не сомневается, что эта тема всплывёт. Рано или поздно.       Но лучше поздно, потому что одна мысль о подобном разговоре начинает выводить его из себя.