MVP

      Юнги заметил его появление сразу же, как только впервые столкнулся с копной кудрей и немного раскосых всегда грустных глаз за прилавком. Частенько людям наплевать на внешний вид тех, кто их окружает, но не в случае Юнги. С самого раннего детства он всегда генерировал слишком много вопросов, на восемьдесят процентов не получающих ответов, слишком многим интересовался и никогда не пропускал мимо ни единую мелочь в облике человека, ведь сколько всего можно узнать, лишь наблюдая.       Через Юнги проходит и проходило множество совершенно разных личностей, со своими печалями, со своими радостями и мечтаниями. И Юнги нравится урывками узнавать о них из рассказов, из мелочей, складывающих образ из всего, что доступно.       И Тэхён не стал исключением.       В силу того, что магазин, где он работает, находится рядом со студией, Юнги захаживал часто, и с удручением понимал, что кареглазый объект интереса едва ли его запомнил. Это слегка расстраивало, но тем не менее интерес возгорал с каждым посещением круглосуточного. Юнги всматривался в немного резковатые движения долговязого тела, пока выбирал себе съестное или энергетик, разглядывал бегающий прострационный взгляд, пока его товары считали, изучал чуть всегда опущенные уголки привлекательных губ. Тэхён словно всегда был где-то вдалеке, но точно не здесь, постоянно находился в сумбурном коконе из мыслей, не обращая внимания на окружающий мир, он был целиком в себе, и Юнги интересовало это ещё больше.       Некое составляющее внутри Юнги подсказывало — этот омут слишком глубокий, туда не стоит совать нос. Этот человек может принести трудностей в твою жизнь, разве ты не видишь, насколько он недосягаем? Он целиком и полностью принадлежит чему-то далёкому от него самого, что даже смотреть печально. Такая погружённость человека никогда не обещает ничего хорошего, но Юнги исконно был слишком любопытен.       Вот только в этот раз Юнги не предпринимал никаких попыток познакомиться или сблизиться, хотя в экстравертности ему не занимать ни грамма. Юнги просто не видел смысла. Если судьба существует, если некое предчувствие внутри не обманывает, всё сложится, их параллельные прямые пересекутся в доступной точке, дав Юнги сигнал.       Так и случилось в тот вечер, когда Тэхён, абсолютно невменяемый, на грани истерики оказался в его студии. И Юнги, честно признаться, сперва, несмотря на всю симпатию, на все мурашки и встающие на руках волосы дыбом, задумался: а нужно ли ему это выгребать? Ему, тридцатилетнему мужчине с устоявшимся и любимым бытом, со спокойным течением жизни, нарушаемом лишь противными высказываниями родителей о том, что пора бы создавать семью, но у Юнги и его предпочтений другие планы.       Какова вероятность того, что два гея встретятся в настолько узком диапазоне? Мизерная.       Не иначе, как это были шутки судьбы. И Юнги понял, что это ему необходимо. Этот пьяный, наблевавший ему в мусорку, затравленный и уставший студент, который гораздо глубже бездны и печальнее фильма «Хатико». Нужен и всё тут.       Юнги понимал и без рассказа о влюблённости в лучшего друга, что шансов у него немного. Но это ведь не значило, будто он отступит? Не значило совершенно. Юнги и не собирался, если по-честному. Тэхён запал в глубины, заинтересовал с первого взгляда, Юнги понял, что от его присутствия жизнь не меняется слишком кардинально, но приобретает приятные оттенки корицы во вкусе. И он бы хотел находиться рядом, стать тоже частью жизни Тэхёна, знать что-то о нём, изучить его привычки, рассмотреть его внутренний мир хотелось до безудержной дрожи.       Он слушал Тэхёна и сознавал, что тому горит нуждой якорь и тихая гавань, а Юнги вполне в состоянии это дать.       У Юнги не было альтруистических целей просто стать поддержкой, просто другом. Он не собирался дружить с Тэхёном. Даже зная о его безответных чувствах, Юнги упёрто двигался к тому, чтобы эту влюблённость затмить, закомфортить, показать — ты достоин другого, ты достоин заботы, внимания и уважения. Ты заслуживаешь поддержки, заслуживаешь быть собой — несовершенным, слабым, любимым, раненым и исцелённым.       Юнги дурацкий романтик, что совсем не вяжется с его внешним видом, но он радуется тем, кто из его окружения способны заглянуть гораздо глубже.       Юнги хотел сблизиться с Тэхёном, дать ему тихую гавань и покой, и у него начало получаться. Юнги знал, что роковой момент настанет, Тэ сразу об этом сказал. Но как к подобному ни готовься, не сумеешь не отреагировать. Вести о чужих, совершенно незнакомых и не относящихся к тебе смертях потрясают внутренние просторы, вынуждая душу сжиматься и дрожать, а что говорить о том, когда это кто-то для тебя близкий, буквально твоя часть, за медленной гибелью которой ты долгое время наблюдаешь? Юнги не способен в полной мере этого понять, но он не оставит Тэхёна одного сейчас.       Прошло уже несколько часов с тех пор, как они приехали в маленькую провинциальную больницу, где доживает свой срок мама Тэхёна. Уже несколько часов Юнги сидит взвинченной пружиной на неудобной скамейке, от которой затекает задница, и смотрит на кудрявую макушку Тэхёна, виднеющуюся из-за края окна палаты. Знает — тому очень и очень хреново сейчас, готовится в нужде подставить плечо, наблюдает неотрывно.       Больницы пахнут отвратительно. Особенно онко-отделения. В больницах пахнет безнадёгой и горечью, ушедшими и оставшимися душами, а Юнги слишком восприимчив к таким местам. И всё равно не движется с места, едва ли способный отойти в туалет или за кофе на несколько минут, боясь оставить Тэхёна один на один с его персональным ужасом. Юнги боится, что Тэхён в единое мгновение сломается от вины и горя, но верит в то, что тот на деле гораздо сильнее, чем даже считает сам.       Не замечает, как голову роняет на грудь — на считанные минуты, ведь ночь выдалась бессонная. Просыпается, вынырнув из поверхностной дремоты, когда мимо с грохотом прокатывают тележку медсёстры, трёт глаза, будто бы в них насыпали песка. Макушка Тэхёна пропала, и Юнги поднимается с жёсткой лавки, чтобы чуть искоса поглядеть, где он. Уронив голову на кровать матери — иссохшей бедной женщины с канюлей в ноздрях, — Тэхён, тихо сгорбившись, сидит. Юнги, убедившись, что тот на месте, возвращается на клятую лавку и хрустит всем позвоночником.       И снова засыпает, впадая в микросон, чтобы через несколько мгновений проснуться. Принимает решение идти за кофе, вздохнув, ощущает каждую болящую точку в пояснице, ему уже ведь не девятнадцать лет, а больше… и привычка спать на ортопедическом матрасе вопит на бедного Юнги благим голосом в ухо, что нехрен дремать на больничных лавках.       Он успевает выпить половину стаканчика горького невкусного кофе из автомата неподалёку, когда мимо проносится медсестра в возрасте, а пульт в её руках пищит истеричные мотивы. Юнги весь подбирается, когда сестра влетает в палату тэхёновой матери, скулы непроизвольно заостряются из-за вмиг сжатых челюстей. Из приоткрытой створки двери слышит нудный и скорбный писк аппарата, вещающий о чём-то поистине страшном. И сердце ухает вниз, даже не замечая тяжёлой поступи приблизившегося врача.       Юнги поскорее подскакивает, немного нервно мнёт стаканчик в руках, ожидая хоть чего-нибудь, но за дверьми палаты — только возня и приглушенные голоса. Нет рыданий, нет суеты, здесь уже не спасают людей, а только лишь провожают. Нет стука аппаратуры, лишь смолкнувшие в особенно болезненном горе сигналы. Всё закончилось. Для мамы Тэхёна. А для него лишь… лишь экватор ужаса.       Юнги выбрасывает стаканчик с недопитым кофе и вытирает вспотевшие ладони. Касаться смерти даже вскользь — удушающе, но Юнги стоически держится, он ждёт, пока выйдет тот, кто остался и кому сейчас нужно плечо и рука, чтобы выкарабкаться. Юнги к этому готов не был, но оказывается хладнокровно собран.       Врач, приобняв Тэ за плечи, выводит его — бледного, словно уменьшившегося, с абсолютно круглыми покрасневшими глазами без единого следа слёз. Он просто в ступоре, Юнги уверен, все люди реагируют по-разному, к тому же болезнь пожирала его мать давно, он заранее к подобному, скорее всего, готовился, он в шоковом состоянии, а после, вероятно, обрушится буря.       — С тобой есть кому остаться? — голос врача кажется слишком тихим. Уложенные тёмные волосы блестят даже в тусклом свете длинных коридорных ламп, а взгляд выглядит участливым. Давно знакомы, давно думали о том, что рано или поздно такой разговор состоится.       — М… — мычит Тэхён, словно сейчас очнувшись.       — Тэ, ты не должен быть один. Где тот твой друг? Ты с этим парнем приехал?       — Да, с хёном, — рассеянно кивает он, проскользнув невидящим взглядом по фигуре Юнги. — Не переживайте, я позвоню Чимину или его маме. Я…       Доктор хмурится, но кивает. Сталкивается взглядом с Юнги, который осторожно приближается и протягивает руку, чтобы коснуться чужого локтя. Немного кусает обидой, что Тэхён снова будет цепляться за него, но Юнги себя одёргивает. Сейчас единственное, что важно, чтобы Тэ было не так больно. И если его друг — необходимый рядом человек, Юнги стиснет зубы. Он внезапно ощущает холод чуждости. Для Тэхёна, несмотря ни на что, Юнги всё ещё чужак, пусть он и открылся для неизвестного старшего, боль свою предпочитает отдать тому, кто знает его всю жизнь.       Руки у Тэ дрожат слишком сильно, когда врач отходит в палату. Объяснив, что сейчас они с медперсоналом займутся его почившей мамой, что подготовят необходимые документы. В смерти, как в кино, нет истеричной трагичности, здесь есть — в реальном мире — бюрократические проволочки, предстоящие похороны и подготовка к ним. И это затуманит Тэхёну голову ещё сильнее.       Едва отправив смс-ку Чимину, Тэхён тихо вздыхает и выдвигается прочь по коридору в молчании настолько давящем, что даже Юнги не рискует к нему прикоснуться. Лица на Тэ нет, плечи сгорблены, спина и лопатки дрожат. Он будто на грани, грани чего-то страшного и разрушительного. Юнги клянётся не бросать его. Никогда. Чтобы спина Тэхёна больше так не горбилась.       Они оба скользят в салон молча, машина нагрелась от солнца, уже давно вставшего. Сколько часов на самом деле они провели здесь, в больнице?.. Глядя на летнее марево жары, исходящее от асфальта, Юнги вздыхает, наблюдает, как трясущейся рукой Тэхён вбивает адрес в навигатор.       — Спасибо, что привёз меня. Мне жаль, что ты так долго просидел тут впустую… — слышит сдавленный голос. Словно Тэхён пытается сделать вид, будто его не проняло болью до костей.       — С ума сошёл? — изгибает бровь Юнги, чей голос слегка охрип от молчания. — Я не бросил бы тебя.       — Я не хотел, чтобы ты был тут в этот момент. Никто не должен смотреть за чужой смертью.       — Я был тут ради тебя, придурок, — тихо произносит Юнги. Да, он честен. Вряд ли он настолько добряк, чтобы ради незнакомой умирающей женщины ночь и полдня сидеть на лавке в больнице. Всё ради другого. — Я не собираюсь оставлять тебя в одиночестве.       Тэхён прибито молчит, будто пыль, пришибленная дождём у края дороги, он скукожился в пассажирском кресле, смотря перед собой и, кажется, сдерживая эмоции, что Юнги не нравится в корне. Они приезжают по адресу, вбитому в навигатор, видимо, Тэхён какое-то время будет дома, чтобы успели всё подготовить к тому, чтобы отдать тело, а Юнги постукивает по рулю, глядя в солнечное пространство за пределами машины. Природе плевать, что там у людей на душе гроза, она хочет летней жары и солнца.       — Я не хочу домой.       — Я понимаю, — тихо произносит в ответ Юнги, глядя перед собой. — Можем посидеть здесь. Там… сзади подушка, ляг, поспи чуть-чуть.       — Я не хочу спать. Я хочу, чтобы ты уехал.       Юнги вздрагивает. Голос Тэхёна звучит отчаянно, на грани срыва, и обернуться выходит с трудом. Тэ смотрит в свои колени, сжатые, стиснутые, как и зубы. А у Юнги усталостью хлещет по щекам, и всё равно ни единой мысли оставить его тут одного.       — С какого хрена? И что ты? Будешь сидеть на пороге, не входя в дом, один?       — Да.       Юнги хмурится, поправляет септум в носу, вздыхая. Да, ему действительно нужен этот сумасбродный мальчишка, он никуда не уедет.       — Ты хочешь, чтобы только Чимин был рядом с тобой сейчас? — решается задать вопрос. И Тэхён мгновенно вскидывает на него мутный взгляд.       — Нет... не совсем... я...       Обрывистая речь борется с нетерпением Юнги, тот с прежним спокойствием сидит за рулём заглушённой машины, ждёт, пока Тэхён обоснует своё требование.       — Как будто я впервые увижу, как ты плачешь. Как будто я готов сбежать от твоей боли.       Подбородок Тэхёна сморщивается, но тот не роняет слёзы, лишь взгляд становится ещё более мутным.       — Я хотел, чтобы ты уехал, потому что мне стыдно и противно. — Юнги вздёргивает бровь. — Потому что, блядь, вместо горя я испытал ёбаное облегчение, когда она умерла. Это омерзительно. Я почувствовал себя легче, — срывается голос Тэхёна на истеричные нотки, — когда моя мама умерла. Я остался один. И мне стало, блядь, проще дышать.       Ему стыдно. Ему больно. Ему ужасно. Что там в душе творится — шторм в чистом виде, и как Юнги должен оставить Тэхёна в этом раздрае?       Он просто протягивает руку и, надавив на тэхёнову шею, вынуждает сжаться и склониться к нему, глядя в глаза расплывающимися от эмоций зрачками.       — Я даже не заплакал… словно ждал… — надрывается его шёпот, пересохшие губы дрожат, а кончик носа краснеет.       Юнги просто обнимает. Обеими руками за плечи, позволяя Тэхёну перегнуться через подлокотник, прижимает к себе, дав ему волю и стыдиться, и горевать.       — Ты прошёл с ней через ад. И последнее, чего бы хотела мать для ребёнка, прошедшего с ней через подобное, и знавшая, что она умрёт, чтобы он корил себя за то, что отпускает её. Я никуда не уеду, потому что это не омерзительно. Ты не омерзителен, ясно? Ты устал. Не хочешь плакать — не плачь. Просто сиди. Дай себе время.       Тэхён затихает. Не дрожит, не всхлипывает, не ёрзает, так и оставаясь в руках Юнги, несмотря на то, что у обоих ужасно затекают конечности. Ничего, любую стену можно проломить, Тэхёну нужно время, чтобы слегка прийти в себя, принять собственные чувства усталости и изнеможения, а Юнги даст ему это время и не оставит один на один с виной.

×××

      У Чимина едва получается расцепить руки, которыми он впился в Чонгука, удерживая себя на байке позади водителя. Конечности кажутся деревянными от вибрации мотоцикла, сократившего путь длиною в час до тридцати минут, Чимин соскакивает с мотоцикла, как только тот останавливается у его дома, пальцы дрожат, и не сразу получается расстегнуть ремешок под подбородком.       — Дай сюда, — подняв стекло шлема, Чонгук протягивает к нему руки, и Чимину ничего не остаётся, кроме как позволить расстегнуть застёжку.       Костяшки его пальцев дотрагиваются до мягкой кожи под подбородком, призывая ненужную дрожь. Искоса Чимин наблюдает чужую машину возле дома Тэхёна, прищуривается, замечая шевелюру лучшего друга, и уже нахохливается, намереваясь забрать Тэ оттуда, спрятать в собственноручно созданном коконе, запереть его от невзгод, которые, без сомнения, уже рухнули на кудрявую голову.       Чонгук же спокойно стоит, упершись одной ногой в асфальт. Но не сходит с мотоцикла. Чимин оборачивается на него и стискивает крепко плечо пальцами, сминает светлую ткань футболки.       — Спасибо. Поезжай обратно, тебе ни к чему тут быть.       Чонгук долго буравит его мутными глазами, губы слегка приоткрываются, будто он собирается что-то Чимину сказать, но оглянувшись через плечо и увидев сползшего по автомобильному стеклу изнутри Тэхёна, он не решается ничего произнести. Чимин мельком видит его метания, поджав губы. Он сейчас должен быть рядом с Тэ, и как бы ни травило желание отправлять Чонгука прочь, даже не пригласив в дом, Чимин должен.       Тэхёну не до их непоняток. Тэхёну вообще не за чем в них погружаться. У него только что умерла мать, и Чимин ему нужен. Чимин обещал быть для него опорой, и сейчас существует лишь Тэхён, а с Чонгуком они разберутся.       Схватив Чонгука за забрало, вынуждает приблизиться, почти засовывая в чужой шлем нос. И всё ради того, чтобы ни единая живая душа — а Чимин слышит, как хлопает дверца чужого авто — не расслышала, произносит:       — Езжай. Я напишу тебе, как только смогу.       Чонгук мутными глазами жжёт прямо в центр чёрного шарика зрачка, моргает медленно, но с пониманием кивает. Чимин же, похлопав его по шлему, со вздохом отходит на шаг назад, слушая рокотание двигателя мотоцикла, поспособствовавшего его прибытию сюда. Чонгук, оглянувшись на него перед тем, как закрыть шлем, газует на байке и, помедлив, скрывается из поля зрения.       Когда Чимин с готовностью оборачивается и шагает к чужой машине, Тэхён уже выбирается из салона. И до чего потерянным, до чего разбитым и уничтоженным он выглядит. Из лучшего друга будто только что высосали абсолютно все жизненные силы, кожа посерела, глаза потускнели, руки дрожат. Естественно, Чимин давно понимал, что смерть тётушки не за горами, что будет до хриплого крика больно, истошно, надрывно, и Чимин окажется вынужден пропустить всё это сквозь себя, чтобы помочь Тэ и разделить всё это с ним.       Он даже не бросает взгляд на нового друга Тэхёна, который стоит, опершись о капот бедром, пока убирает волосы от лица ободком. Вид у этого мужика тоже уставший. Сколько они уже здесь?       Лицо Тэхёна искажается в тот же миг, как только их с Чимином взгляды напрямую пересекаются, как бывает с маленькими детьми — они держатся и не плачут, разбив коленку, пока мама не обратит на них своё внимание. И в атмосфере полного комфорта и защиты, могут себе позволить быть слабыми. Губы Тэ искривляются и трясутся, глаза тут же намокают, словно появление Чимина — спусковой крючок, отпускающий лавину всего, что в нём давным-давно накопилось.       Тэхён на деле-то очень стойкий человек. Сколько он прожил в таком темпе, стараясь сделать хоть что-то, чтобы вылечить маму с самого начала, а после предоставляя ей комфорт в дороге туда, откуда не возвращаются. Тэхён стойкий и упрямый. А теперь кажется Чимину маленьким и сломленным, как тогда, в детстве, стоило ему расшибить нос о гравий детской площадки или упасть навзничь с качели — абсолютно раздавленный мальчишка, для которого Чимин тут же распахивает объятия. Он обещал быть с Тэ рядом, он обещал молчаливо стать его щитом и костылём, пока тот не сумеет вновь полноценно наступать своими ногами на землю. Тэхён сгорбливается, скукоживается в его руках, стоит лишь им соприкоснуться. Впивается пальцами в одежду Чимина, давит в его ключице и плече судорожные, долго сдерживаемые рыдания, намачивает ткань футболки. И Чимин не против. Он подхватывает, не дав упасть.       Они всегда были друг у друга, и Чимин надеется, что будут тоже всегда.       Тэхёну нужно несколько минут, чтобы истерика схлынула, и он берёт себя в руки после, хотя на это мало похоже — всё тело дрожит от эмоций и стресса, Тэ покачивается, отчего Чимин хватает его за плечо, оборачивается к незнакомцу, имени которого сам Чимин не вспомнит, чтобы, утерев запястьем нос, прогундосить:       — Хён, тебе надо отдохнуть. Езжай домой, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты всё это видел, слышишь?       Чимин молчаливо не влезает в тэхёновы дела, но на хёна косится, как и тот на него — с ревностью, с недоверием, будто Чимин может ранить Тэхёна.       — Тэ… — вздыхает бархатистой хрипотцой хён (как же его, блядь, звали-то?).       — Хён… тебе нужно поспать. У меня сейчас кутерьма с похоронами начнётся… Я даже… я не смогу не переживать, что ты нормально не поспал.       — Я посплю и приеду, хорошо? — он подходит к Тэхёну, и Чимин оказывается вынужден сделать шаг назад.       И почему-то от этого пронзает волной электричества по позвоночнику, чтобы ударить в самое темечко. Чимин шагает назад, словно уступает ему в чём-то, но только не совсем понимает в чём. Этот самый хён вытирает мокрое лицо Тэхёна руками, поглаживает по голове, ровняя растрёпанные волосы, и Чимин хмурится.       Это не дружеские жесты. Его ревность в глазах — не дружеская. Неприязнь к Чимину взялась не с пустого места. Но ему самому остаётся только хмыкнуть, скрестив руки на груди. Он настолько запутался и заплутал, что задумывается — а к чему будет фарс с даже мыслями о том, что это не по-дружески? Это в действительности и окажется полным шлаком. Сейчас думать нужно вовсе не об этом — так решает Чимин, чтобы не углубляться в анализ, который, возможно, способен, перевернуть его внутренности.       — Хорошо, — тихо-тихо отвечает Тэ, видимо, решив с ним не спорить.       Этот самый хён бросает на Чимина неоднозначный взгляд, прежде чем сесть за руль машины.       — Будь осторожен на дороге, — хрипит ему вслед Тэхён, и тот самый хён кивает, прикусив нижнюю губу. — Пойдём к тебе, — уже обращено к Чимину, которого Тэ хватает за рукав футболки, призывая к действию. — Я не вынесу в нашем доме ни минуты.       Чимин лишь молчаливо кивает, ведя лучшего друга в сторону их с матерью апартаментов. Та сейчас в отъезде, так что дом заперт и пуст, свои ключи Чимин, естественно, оставил в общаге, но у них всегда есть запасные, спрятанные в колокольчике музыки ветров, чтобы никто не нашёл.       Здесь пусто и светло посреди летнего дня; Чимин скидывает обувь, слыша тихое-тихое копошение позади. Тэхён безмолвным привидением следует за Чимином хвостиком, словно попросту не понимает, куда ему приткнуться. Он растерян и опустошён, Чимин всё понимает. Он лишь беспокойно оглядывается на шагающего за ним лучшего друга, когда лезет в пустой холодильник, ведь мама уехала, откуда тут еда.       — Ничего, — констатирует Чимин, захлопывая дверцу, но Тэхёна навряд ли беспокоит наполнение охладительного ящика. Его лицо по цвету недалеко ушло от дверцы оного белизной. — Ты не спал.       Тэ отрицательно и слабо вертит головой. Чимин не понимает, как именно других людей поддерживают в подобные моменты, он прежде с таким и не сталкивался, да и вряд ли он похож на человека, который отыщет действительно нужные слова в этот момент. Потому, приблизившись к Тэхёну, убирает от его лица чёлку, рассматривая сетку лопнувших капилляров. Нет представления, какого масштаба внутри него сейчас полыхает боль, нет понимания, но есть в зачатках чувство, что о нём нужно позаботиться. Даже если странно, даже если неподходяще, но хоть как-то показать — я рядом с тобой, я буду рядом, когда ты проснёшься, чтобы ты не оставался одинок, я буду близко, когда тебя пошатнёт горем. И хочется, действительно хочется что-то произнести, но есть ли на свете слова на любом языке, способные утешить скорбящую душу?..       — Пойдём, — тянет друга он в сторону второго этажа, где находится чиминова комната, не раз стены которой следили за их дружбой на протяжении многих лет. — Тебе нужно вымыться и поспать. Что сказали в больнице?       — К завтрашнему дню они должны подготовить документы, и мы сможем забрать… её… тело, — на последних словах голос Тэхёна срывается, словно резко ему пережимают глотку. Он сморщивается от вполне осязаемой боли, и Чимин обхватывает пальцами чужое плечо, слегка массируя.       — Пошли. Давай, Тэ, двигай ногами, — тихо и совершенно беззлобно произносит Чимин, буквально, словно маленького, ведя Тэ, пока держит за плечо.       В его голове — сумбурный водоворот. В момент, когда он остаётся в ванной, чтобы вымыть голову лучшему другу и подержать лейку душа над его скукожившейся фигурой, в момент, когда Тэхён падает на кровать Чимина, намачивая невысушенными прядями одинокую хрустящую свежестью наволочку, которую только нацепил на подушку. В момент, когда забирается рядом с ним — на узкую, уже слишком маленькую для двоих здоровых парней кровать, сталкивается с тэхёновыми коленками и просто лежит на против, не понимая, а нормально ли он дышит для этой ситуации.       Тэ просто смотрит куда-то в пустоту — его взгляд не концентрируется ни на чём абсолютно, и Чимин выуживает из заднего кармана телефон, чтобы быстро напечатать смс матери:       «Тётушка умерла. Ты нужна. Срочно!»       Тэхён лишь устало, с примесью дрожи, вздыхает. Чимин почему-то думал, что он будет много плакать, ведь ему и тётушке через столькое пришлось пройти, а результат был предсказуем и неминуем… но Тэхён поломанной игрушкой лежит на кровати с пустым взглядом, пугая Чимина. Чимину было бы проще, если бы лучший друг громко плакал, сокрушался, ругал несправедливость, чем, смирившись, лишь слепо глядит перед собой. Ещё никогда Чимин не чувствовал себя так неправильно, так ужасно, что не знал, как отлепить от нёба язык, чтобы выдавить из себя хоть какие-то слова поддержки, возможно, оказавшиеся пропущенными мимо ушей. И ощущает себя безмерно лишним в чужом горе, глупым, несобранным, даже хочется заломить пальцы, чтобы найти выход и способ чужого облегчения.       — Знаешь, — слышит он голос на грани шёпота, отчего тут же вздёргивает взгляд на Тэхёна. — Она постоянно считала себя обузой. А я себя — лицемером.       Чимин молчит, понимая, что лучшим решение станет именно молчание в момент чужой надрывной искренности.       — В последние месяцы мне было очень тяжело. Её состояние не улучшалось, мы оба знали, чем это закончится, но я эгоистично позволял себе думать о том, как я устал. Юнги-хён, — вот, как его зовут… — сказал, что это не эгоизм. Что это не противно, но я не могу избавиться от мысли о том, что я сдался и существовал просто на инерции. Что на самом деле в тайне я думал о том, что как только её не станет, мне будет легче.       Чимин опускает глаза, совсем потерявшись от вымолвленных слов.       — Не произнося вслух, я считал собственную мать обузой, но был слишком ослеплён образом хорошего человека, чтобы перестать о ней заботиться.       — Ты заботился о ней из любви, а не из-за чего-то другого. И устать… в такой ситуации, Тэ, не получится жалеть только кого-то одного. Вам обоим изрядно досталось от проклятой болезни. Хоть в чём-то я с твоим другом согласен. Здесь нет ничего херового.       Тэхён всё ещё смотрит перед собой, анализируя и находясь в прострации.       — Тебе нужно поспать, — поддевает его подбородок Чимин пальцами, чтобы всё же поймать взгляд. — Я буду здесь. Мама скоро приедет. Ты больше не один.       И лишь обняв Тэхёна, позволяя уткнуться в своё плечо носом, сокровенно шепчет:       «Всё закончилось. Отдохни, как бы ни было за это стыдно. Всё закончилось, слышишь?»

×××

      Чимин вздрагивает, когда в тишине кухни, где есть только он и шуршание пакетов из магазина, раздаётся громкий звук пришедшего смс. Он отправился в магазин, когда Тэхён уже спал, потому что в доме шаром покати, и был занят спутанным клубком мыслей до того, как его оттуда вырвали.       На самом деле он пролежал рядом с Тэ слишком долго, не один час, просто находясь рядом, а тот, свернувшись в клубок, молчал. Не было слов, вообще никаких. Единственным, что поселилось дымкой между ними, было две усталые слезы, вырвавшиеся между ресниц Тэхёна — одна из них скатилась по виску, затерявшись в тёмных волосах, а вторая высохла, оставшись в углублении у носа. И гнёта не стало меньше.       Говорят, это просто надо пережить. Горе со временем начнёт тухнуть — не уйдёт окончательно, нет, и время совсем не лечит, просто человек свыкается с болью, постепенно забывает о потере, изредка всколыхивая потоки болезненных воспоминаний, взбудораживая тоску. Раны не заживают, а лишь судороги становятся привычными в раскромсанных тканях. Со временем ты забываешь звук голоса, разрез глаз, поступки и образы становятся всё более туманными и расплывчатыми, а после облик любимого и потерянного оказывается подтёртым ластиком на холсте пятном. Но рана не исчезает. Не исчезнет и вовсе, пока и ты не уйдёшь.       Чимин хватает телефон, разблокируя экран.       Ты обещал написать.       Чимин смеживает веки. Он действительно обещал, но в голове столько тумана, что он попросту не понимал, что конкретно должен был написать Чонгуку в момент, когда он не знает даже, как правильно дышать рядом с Тэхёном.       Оказывать поддержку — это искусство и талант, как думается Чимину. Тогда в данном случае у него дальтонизм в поддержке и единственное, что он может — просто молчаливо быть рядом с ним, позволяя прожить горе и виноватое облегчение.       «Я не мог», — коротко отвечает он Чонгуку, быстро прощёлкав по сенсорным клавишам.       Иногда Чимина раздражает, когда от него чего-то ждут. Даже он сам от себя ничего не ждёт.       «Ты ведь понимаешь, что происходит»       Я понимаю, — приходит молниеносный ответ, и Чимин откладывает телефон в сторону, чтобы затолкать овощи в холодильник, как вдруг его отвлекает ещё одно сообщение.       Выйди.       Брови сами собой взлетают вверх, взгляд касается окна, за пределами которого уже темно, а звёзды блекло сверкают в вышине. Чимин, нервно вытерев ладони о джинсы, оставляет неразобранный пакет, чтобы рвануть к входной двери. Быть не может, чтобы Чонгук приехал сейчас. Он не хочет разбираться с ними на данный момент, он не должен сейчас решать эту головоломку, но ничего не в состоянии поделать, когда ладони начинают ужасно потеть по мере приближения к двери.       Байк стоит, удерживаемый подножкой, на территории двора, а Чонгук, чью лёгкую майку-борцовку треплет вечерний тёплый ветер, застыл с телефоном в руках у ступенек чиминова крыльца. Тот, не обувшись, быстро спускается по выложенной плиткой лестнице и останавливается напротив Чонгука. Фиолетовые прядки в его волосах кажутся темнее в жёлтом свете вспыхнувшего уличного фонаря.       — Зачем? — строго спрашивает Чимин, чуть сведя брови к переносице.       — Что зачем?       — Зачем приехал?       Чонгук помалкивает, обводя мутным взглядом слегка растрёпанного Чимина, босого, в джинсах и домашней футболке. Чимин запускает пятерню в частично выкрашенные волосы и зачёсывает чёлку назад, выдыхая, чем привлекает чонгуково внимание.       — Ты не для поддержки Тэхёну приехал.       — Нет.       Чонгук странно немногословен, лишь буравит и буравит Чимина глазами, отчего становится ещё более некомфортно, чем прежде. Чимин чудится себе взвинченной пружиной, натянутой перед выпуском, слегка дёргает за корни волос в надежде протрезвить рассудок.       — Я не могу без тебя спать. — Подняв на Чонгука глаза, он застывает в том же положении, лишь слегка поджимает пальцы на ногах — плитка всё равно холодная, даже летом. — Ты знаешь это.       — Я не могу оставить его одного сейчас, — давит Чимин, уставившись на Чонгука, по-прежнему невозмутимо стоящего напротив. Обнажённые плечи, на одном из которых вьётся линия татуировки, цепляют взгляд Чимина выступающей косточкой и очерченными мышцами, что странно, ведь они не единожды видели друг друга буквально голыми в душевой спортивного зала.       Но именно эти косточки кажутся Чимину слишком открытыми частями тела в данный момент, потому что, наверное, беглая мысль прикоснуться к ним выводит из равновесия. Чимин должен думать о Тэхёне, спящем наверху, но в его голове туман сигаретного дыма, состоящий из тёмных мёртвых глаз.       — Я знаю, — тихо, после непродолжительного молчания бросает Чонгук. — Знаю, что ты не хотел, чтобы я приезжал.       Чимин хочет спросить, зачем тогда Чонгук сумасбродно сюда снова прибыл. Зачем душит его своим взглядом, прекрасно зная, что у Чимина нет сил ему отказать или оттолкнуть прочь даже в такой тёмный и напряжённый момент. Зачем? Почему? Чего сейчас Чонгук хочет добиться?       — Знаю, что Тэхёну нужна поддержка, — продолжает тихо и низко он, а Чимин наблюдает за почти непроницаемым лицом. — Знаю, что сейчас он вряд ли кого-то захочет видеть, кроме тебя. Знаю, что мой поступок дебильно эгоистичный.       — Именно, — подтверждает Чимин спокойно, он настолько растерян и опустошён, что даже не получается злиться.       — Но я не могу без тебя спать. И не могу перестать думать о том, что сейчас ты разделяешь чужую потерю, пропуская сквозь себя, что тебе тоже может быть плохо и тяжело.       — Я в состоянии это выдержать. — Чимин смотрит, всё ещё не до конца понимания. Порой ему кажется, что понять Чонгука окончательно, распутать все загадки, скопленные внутри него, не выйдет никогда. Даже за всю жизнь. — Чонгук…       Чонгук смотрит так, что слова пропадают под языком, Чимин забывает, что хотел сказать. А после застывает каменным изваянием, стоит Чонгуку приблизиться и упереться лбом в его плечо, чуть склонившись. Фиолетовая прядка касается щеки Чимина, а он слишком близко, его нужно оттолкнуть.       — Я эгоист. И… — Чимин не знает, что на того нашло, потому продолжает стоять. — И не могу спать без тебя в комнате.       Чимину неловко и странно. Пугающе, ненормально, хочется отпрянуть, отослать Чонгука домой, потому что в этот раз его поступки напрочь лишены логики и эмпатии, но он… ожидаемо не может.       Разве с Чонгуком когда-нибудь было просто? Разве Чонгук когда-то поддавался объяснению и обоснованию науки?       Пальцы Чимина стискиваются на его поясе, дотрагиваясь только до ткани майки, потому что поводок Чимина всё ещё в его зубах — и он не позволяет себе спуску хотя бы в этом, касающемся Чонгука. Мало ему растерянности и уснувшего осиротевшего друга наверху, к нему в комплекте идёт необъяснимое явление в виде парня с мёртвыми глазами, которому Чимин не в состоянии отказать. И за это хочется влепить себе же оплеуху, но у него сегодня нет сил ни злиться, ни психовать.       — Останешься на диване, но пораньше утром уедешь. Он не проснётся ещё долго.       Чонгук положительно мычит, так и не отстранившись, он жмётся лбом в плечо Чимина, а тот глядит в синее небо с россыпью звёзд. Всё это так… дерьмово странно, всё так запутанно, что дышать нечем — всё время опасаешься, что порежешь себе лёгкие микро-осколками рассыпающегося вокруг мира. Чимин тихо вздыхает, прежде чем обхватить Чонгука за затылок и слегка потрепать, а после отстраниться и направиться обратно в дом, зная, что за ним следуют по пятам.

×××

      Тэхён не просыпается и ночью, когда сумрак падает на крыши. Он настолько вымотан, что даже почти не ворочается во сне, и Чимин несколько раз параноидально приближается к его лицу, чтобы ощутить дыхание, вырывающееся из ноздрей. А вот сам Чимин не в состоянии уснуть, зная, что Чонгук внизу — на диване, — не может сокрыться от размышлений о том, спит ли Чонгук, почему он приехал так резко, зачем так себя вёл при встрече. И спуститься со второго этажа решает исключительно, чтобы выпить воды, но никак не из-за находящегося в гостиной Чонгука.       Домашние длинные брюки прикрывают всё почти до кончиков пальцев, и Чимин скользит по ступенькам тихо, однако всё равно замечает, что лежащий на спине Чонгук, запрокинувший руку за голову, раскрывает глаза. Едва обдав его взглядом, Чимин торопится в кухню, отделённую от гостиной лишь диваном, наливает в стакан воду с тихим шуршанием, прежде чем выпить, едва проглатывая. Он нервничает. То, что происходит между ними, явно выходит за все границы нормы, но Чимин не может отказаться от Чонгука, ровно как и не в состоянии выяснить с ним отношения. Да и нужны они, эти выяснения? Не привнесут ли они ещё больше неясности в контакт между ними?       Замерши за диваном, откуда слышится копошение, Чимин переводит на севшего Чонгука взгляд. На его коленях лёгкий тонкий плед, по ночам всё ещё душно, а майка чуть сползла с крепкого плеча, по которому Чимин мельком скользит вниманием. С тихим стуком оставив стакан возле мойки, Чимин застывает в молчаливой напряжённости. Ему нужно просто подняться наверх и попытаться уснуть, но вместо этого продолжает стоять, опершись ладонью о столешницу.       Он должен уйти. Должен…       — Вы с матерью одни живёте? — доносится приглушённый чонгуков голос.       Первый шаг сделан, Чимин же уже прижат лопатками к стенке — не сбежать. Чонгук начал новый раунд игры, и Чимину из неё не выйти.       — Да. Родители, — Чимин сморщивается непроизвольно, — развелись давно.       Чонгук молчаливо рассматривает его, пока Чимин не сдвигается с места. Он не собирался разговаривать сейчас, но в душе плещется сомнением догадка, что при всём при этом Чимин ждал, что Чонгук начнёт разговор.       — Я сказал отцу обо всём, когда вернулся в корпус. Он пообещал приехать утром, помочь с похоронами.       Чимин переводит на него взгляд, обрабатывая информацию ужасающе медленно, словно заторможенный поток мыслей похож на застывающую смолу. Он так и стоит у края столешницы не в силах сдвинуться ни в одну из сторон.       — Хорошо, — выдавливает Чимин, приближаясь к дивану. — А теперь… — Чимин присаживается на самый край, подогнув одну ногу, отчего коленом соприкасается с чонгуковым бедром. — Объясни, что на тебя нашло.       — Я уже сказал, — ровно выдыхает Чонгук, уставляясь в полумраке, разрушенном лишь светом фонарей, падающим из окна кухни, на лицо Чимина. Тот растрёпан после возни по узкой койке в потугах уснуть и при этом не разбудить Тэхёна своими копошениями. — Я не могу без тебя спать.       Чимин поджимает губы, осматривая объятые тенями его острые черты лица. Оранжевый фонарный свет добавляет им угловатости, отблёскивается от пирсинга и гаснет в рыбьих глазах, извечно туманных и гипнотизирующих.       — Ты так резко приехал. Я же сказал, что напишу тебе. Просто не мог. — Между ними интимный полумрак шёпота, и это кажется ещё более странным, нежели уже приевшееся лежание на полу. Чонгук подаётся вперёд, словно хочет Чимина пристальнее рассмотреть, ведь на его лицо, сидящего спиной к тусклому источнику света, не падает ни луча. Чимин не сдвигается с места, повысившуюся нервозность от близости Чонгука выдаёт лишь то, что он приглаживает торчащие кверху тёмные и фиолетовые прядки.       Чонгук протягивает руку и касается волос кончиками пальцев, трёт их, щурится, и Чимин ощущает запах его тела — тёплый, ничего не навевающий на ассоциативное восприятие, но отпечатывающийся в дыхательных путях.       — Подкрасить надо…       Чимин моргает, удивляясь тому, как Чонгук перескакивает на другую тему. И это всколыхивает раздражение, отчего Чимин хватает Чонгука за запястье руки, фривольно прикасающейся к нему.       — Я тебе вопросы задаю.       — Я ответил, — пожимает тот плечами, возвращая взгляд к лицу Чимина, нахмуривающего брови.       Несмотря на хватку, сковывающую его руку, пальцы Чонгука упрямо скользят по волосам, пока не зарываются в растрёпанную копну всей пятернёй. Чимин непроизвольно смеживает веки и выдыхает через нос, когда массирующие прикосновение к скальпу невольно запускают по шее череду мурашек.       — Я почему-то думал, что должен быть рядом с тобой сейчас.       — Бред, — вспыхивает Чимин вяло, пока ему продолжают массировать голову. Приятная волна постепенно расслабляет мышцы, начиная сверху и двигаясь по нарастающей вниз, делая тело размякшим.       — Почему бред? — усмехается Чонгук, разглядывая его.       — Потому что. Зачем? Я не… это не мне требуется поддержка, но вы с Тэхёном не в тех отношениях, чтобы ты его поддерживал вовсе. А я не нуждаюсь.       Чонгук молчит, ведя пальцами по затылку ниже, пока кожа не сталкивается с кожей на границе роста волос. Чимин вздрагивает — это прикосновение ощущается особенно остро, — распахивает глаза, сталкиваясь тут же со взглядом Чонгука — тёмным омутом эфемерного мрака, кажущегося совсем чёрным и засасывающим его глубже. Чонгук слишком близко, Чимин почти чувствует тепло его дыхания, и это настораживает. Потому что губы начинает печь, при том что Чимин не собирается целовать его. Нет.       Но и Чонгук не делает к нему резких подобных шагов, лишь вглядывается в лицо, прикусывая нижнюю губу.       — Я хотел бы когда-нибудь посмотреть на твою комнату.       — Зачем? — тихо выдыхает Чимин, когда чонгукова рука исчезает с его шеи, оставляя след опустошённого холода.       — По комнате человека многое можно о нём узнать. Об увлечениях, о привычках, о характере.       — Зачем тебе это? — изгибает бровь Чимин.       — Узнавать о тебе? — скептично прыскает тот, словно Чимин и так знает, и так должен был давно догадаться, но всё ещё тормозит.       — Спросить — не легче вариант?       — А ты ответишь? — приближается лицо Чонгука с испытывающим взглядом, а тяжёлая ладонь внезапно касается колена Чимина, вынуждая по бёдрам прокатиться исходящую иголками дрожь. Рука у него тёплая, почти горячая, что ощущается даже сквозь ткань домашних брюк.       — А ты спроси. — Чимин борется с желанием отодвинуться, тушуется от тяжести руки на своём колене, которое принимается печь. — Из увлечений у меня волейбол и книги, учёба, фильмы и музыка. Всё как у всех. Ничего поражающего внимание и возвышающего индивидуальность, Чонгук. Я обычный.       — Каждый человек по-своему необычный. Прелести кроются в мелочах. — Чимин может лишь смотреть за тем, как двигаются фигурные губы Чонгука. Они слишком близко друг к другу, а пальцы смыкаются на его колене. Мысли в полном беспорядке, они путаются, будто мошки, попавшие в паутину.       Чимину нужно уйти. Он приехал домой, чтобы быть рядом с Тэ.       Но Тэхён спит и, вероятнее всего, проспит до самого утра.       — Во сколько ты начал заниматься волейболом? — спрашивает он, надеясь увести тему в другую сторону.       — Едва ли не в детском саду, — усмехается Чонгук, склоняя по-птичьи голову. — Это было предрешено, учитывая, что тогда отец ещё играл в команде. Но это было не навязанным, не принужденным. Я просто поймал свою стабильность в этой фиксации.       Не увлечение, не спорт, а именно фиксация.       — Ты любишь волейбол или это просто какой-то способ собственной стабилизации?       — Люблю. Он моя жизнь. Я хочу быть профессиональным спортсменом.       — Да, я помню, — смежив ненадолго веки, кивает Чимин. — Помню, что ты говорил о MVP.       Награда самому ценному игроку, воплощение мечты Чонгука. А есть ли у Чимина мечта?.. он уже не знает, что в нём есть, а что — лишь иллюзия, созданная витражными стёклами внутреннего мира.       Чонгук устало опрокидывается на диван, теперь глядя на Чимина снизу. Только сейчас становятся заметны тени под его глазами — он действительно сильно устал. От чего?       — Я жил тренировками и матчами. Я жил запахом спортзала, стуком волейбольного мяча о пол, жил свистками и выкриками спортсменов. Я не представляю своей жизни без волейбола. Это не просто фиксация и стабилизация, это — часть меня, от которой я никогда не избавлюсь, да и не захочу.       Чимин не знает, что его подталкивает прилечь рядом. Диван достаточно большой, и всё равно они оказываются лежащими предельно близко.       — А ты? Ты любишь волейбол?       — Люблю, — шепчет Чимин, но почему-то тут же прикусывает кончик языка. Скользит по острым скулам Чонгука взглядом, не касается его, словно между их замершими фигурами незримый барьер.       — Почему ты его полюбил?       — Адреналин, вид игры, — пожимает Чимин плечами, но Чонгук продолжает смотреть так, словно он не закончил. Чимин молчит несколько секунд, сглатывает слюну, словно бы собирается с мыслями. — Момент, знаешь, тот самый — несколько первых секунд после финального свистка, когда у мозга обрабатывается информация. И не важно, проиграла команда фаворитов или выиграла, — сам вид их одухотворённых лиц, то, как в глазах горит настоящее пламя игры. Эти самые несколько секунд с первого взгляда вызвали у меня особенные чувства к волейболу.       Их отвлекает шорох, и Чимин замолкает, сев. Он оглядывается, испугавшись, что Тэхён всё же проснулся и узнает о том, что Чимин спустился вниз, но на лестнице никого нет. Несколько минут молчания, почти без звука дыхания, подтверждают — дом по-прежнему в сонном оцепенении, и лишь тихие лёгкие звуки снаружи доносятся через распахнутые настежь окна.       Чимин вновь оборачивается на Чонгука, наблюдающего за ним безотрывно. Стоит уйти наверх, пока не поздно, потому что сонливость натягивает на его разум вуаль ленной истомы, и Чимин может уснуть прямо рядом с ним. Но он не двигается, глядя в мутные тёмные глаза, пока рот не принимается жить собственной жизнью, а из горла не вырывается вопрос:       — Ты когда-нибудь смог бы полюбить что-то сильнее, чем волейбол?       Чонгук оторопело моргает, его брови удивлённо изламываются, он тоже не ожидал, что Чимин спросит что-то подобное.       — Да, — ответ доносится без раздумий, и почему-то в животе Чимина всё скручивается в горячий перепуганный ком. Будто одна мелкая тёмная часть Чимина обо всём догадывается, всё понимает и ждёт этого.       Именно этого ответа.       Чимин отворачивается, спуская на пол ноги, касается босыми ступнями прохладного пола. Лёгкая ткань штанин, проскальзывая по голеням, прикрывает пальцы его ног; Чонгук позади садится, глядя ему в спину и ничего не произнося, пока Чимин заставляет себя встать и отойти на несколько шагов.       — Не проспи. Тэхён не должен тебя увидеть, — бросает он, прежде чем ускользнуть на второй этаж.       А когда возвращается в свою спальню, лучший друг, свернувшись клубком, лицом к стене всё ещё спит.

×××

      Наутро Чонгука правда нет. Чимин возится на кухне, прижимая трубку к уху.       — Я уже по нашей улице еду, давай, — слышит в динамике голос матери — взвинченный, взволнованный. Она потратила целую ночь на дорогу, чтобы поскорее добраться сюда из места командировки. Благо, что отправилась не так далеко.       Чимин чувствует себя жёваной бумагой, постоянно зевает, колотя ложкой в чашке, пока заваривает им кофе, на фоне по телевизору крутится тихо какое-то утреннее шоу, а Тэ сидит по-турецки на диване и смотрит сквозь экран, даже не реагируя на происходящее. И несмотря на солнечный день и, казалось бы, привычные действия, в воздухе грозой что-то нависло. Лицо Тэ не даёт ему покоя — отрешённое, холодное, мёртвое. Словно там умерло что-то.       Словно вместе с матерью умер и Тэхён, только похоронят лишь её.       Чимин опасливо приближается к лучшему другу, ставит перед ним на журнальный столик чашку исходящего паром кофе, а сам присаживается рядом, подогнув ногу.       — Во сколько поедем в больницу? — спрашивает он, дуя на кофе и глядя на аляпистое изображение экрана, крутящего телепередачу.       — Я тебя люблю.       Чимин замирает. Ему кажется, что всё абсолютно в этот миг замирает, застывает, практически не движется пыль в воздухе, виднеющаяся в лучах утреннего солнца, не слышно звука телевизора. В ушах начинается писк, и он постепенно будет повышать децибелы, пока не дойдёт до апогея. И хотелось бы отшутиться, сгладить углы или даже вспылить, но Чимин не двигается, не моргает, не дышит, отчего в груди начинает болезненно печь.       — Я тебя люблю. Не как брата, не как друга. С тринадцати лет. — Тэхён не оборачивается, так и сидит в том же положении, словно говорит нечто незначительное, а не то, что заставляет внутренний мир Чимина рухнуть.       Врать больше не получится. Избежать ответственности тоже. Ничего больше не получится сделать, чтобы вернуть существование в прежнюю колею.       — Предвещая твои возмущения: Чимин, я гей. Меня не привлекают девушки. Я их не хочу.       Чимин так и сидит, не обращает внимания на то, как горячие бока чашки обжигают ему руки. Кончики пальцев уже краснеют, кисти вздрагивают. Он не может обернуться на застывшего рядом Тэхёна, он не хочет на него оборачиваться и смотреть. Потому что всё станет хуже, напряжение достигнет максимальной точки.       Чимин боится ответственности. Это то, что силился вбить ему в голову Чонгук: боится ответственности, боится принимать серьёзные решения, потому закрывает глаза и уши, абстрагируясь от окружающего мира, чтобы его не затрагивали реалии и проблемы. Чимину было удобно, что Тэхён молчал, даже если где-то подсознательно — очень глубоко — Чимин не удивляется. Для него это не разрыв шаблона, не неожиданность. Для Чимина это бездна разрушения, потому что они с Тэ только что встали на край обрыва, где уже вырыта могила их многолетней дружбы.       Он молчит. Тэхён тоже не произносит ни слова, лишь смотрит перед собой. В его лице усталость запала в мимические изломы на лице, а взгляд пуст, как бывает пустым город, где вымерли и исчезли все жители. Если существуют города-призраки, то Тэхён тоже — призрак.       Чимину хочется задохнуться. Тревога просыпается по новой; он только недавно немного разобрался с Чонгуком, по крайней мере они вернулись к своим странным взаимоотношениям и начали вновь разговаривать.       Хочется кричать. Не смей. Забери свои слова обратно. Ты сломаешь всё то, что мы так долго строили. Ты сломаешь меня.       Но Чимин молчит, осознавая, что у него нет права на эти слова. По крайней мере сейчас.       Медленно, до ужаса медленно он переводит широко распахнутые глаза, чтобы встретиться со взглядом лучшего друга. Друзья ли они? Чонгук был прав с первых секунд знакомства — никакие они нахер не друзья. Перестали ими быть, когда Чимин впервые позволил Тэхёну забраться к себе в штаны.       Тошнота подкатывает к глотке ощущением горькой, отдающей затхлостью вины, и Чимин не может пока её охарактеризовать, лишь изгибает вздрогнувшие губы, осматривая бледное лицо Тэхёна.       Его почти оглушает щелчком, с которым падает первый камень с вершины их совместной крепости, но вибрация, исходящая от неё — оглушительнее. Это звук разрыва внутренностей, разрушения, тех самых сравнимых с катаклизмом изменений, которых Чимин и боялся. Тревожность словно стискивает ему горло, приклеивает к нёбу язык, не позволяя промолвить ни слова, да и сам Чимин не понимает, что именно он должен сказать. Как должен сказать. Его внутренности замерзают из-за паники, охватывающей тело, но…       Спасение приходит раньше, чем сердце Чимина останавливается: мама распахивает дверь и врывается прямо в обуви, тут же диким взглядом отыскивая парней, застывших на диване.       Она плачет — впервые Пак Хиён плачет на глазах у сына, обнимая Тэхёна. А тот смотрит на него ещё несколько секунд, и Чимин начинает задыхаться, кусая щёку с внутренней стороны.       Этот разговор не закончен.       Слышен лишь отсчёт до момента взрыва — тихие щелчки в ушах почти доводят до контузии.

×××

      Всё проходит как в тумане: Тэхён помнит лишь то, как приехал тренер после матери Чимина, лишь на фоне уловил присутствие Юнги, когда тот отвозил его и Чимина в больницу. Тэхён не помнит, как договаривался с врачами и подписывал бумаги о том, чтобы маму привезли на кладбище, когда сидел в похоронном бюро. Он помнит лишь тишину внутри себя, какая бывает перед тем, как рванёт.       Он сказал это. Сам не понял зачем и почему именно сейчас. Он просто не понимает ничего — ни окружающих, ни происходящего, ни собственных мозгов, если там что-то осталось. Он собственными руками рушит мир вокруг, потому что устал. И усталость эта сродни истерике — он хотел молчать, понимая, чем окончится их дружба в таком случае, но больше не смог.       Не смог после того, как ночью, проснувшись, увидел их. Это было больно. Не так, конечно, как больно теперь на постоянной основе, но чувство этой сердечной судороги заволокло сознание. Тэхён просто сидел на верхней ступеньке, обхватив колени, когда, задумав спуститься и поискать Чимина, услышал их тихие голоса.       Чимин никогда не рассказывал ему таких вещей, не задавал вопросов. Их близость была по умолчанию, но это оказалось таким холодным куском вранья, что становится тошно даже сейчас. Чимин смотрел на него так, как не смотрел ни на кого в этом мире. Никогда. Никогда Тэхён не видел его в подобном виде.       Он встал со ступеньки ночью и ушёл оттуда, а после пролежал без движения до самого утра, и в его голове была пустота, наполненная истошным криком, что он хочет всё это закончить.       Нет, не покончить с жизнью, ни в коем случае, Тэхён слишком труслив и осторожен для этого, да и жизнь в принципе не заслуживает такого отношения, а Тэхён — не идиот, чтобы вскрывать себе вены из-за любви. Но покончить с этим всем.       Он вдруг понял, что хочет разлюбить Чимина. Хочет освободиться от этой пытки, которую ему устраивают собственные сознание и сердце.       Он не помнит, как прошли похороны, но, быть может, это и к лучшему: не хотелось бы, чтобы образы гроба или земли представали перед ним постоянно, а, возможно, после он всё вспомнит в ярчайших деталях. Слава богу, что никто из команды не приехал; были лишь они, мама Чимина, Юнги и тренер.       Помнит только, когда начал понемногу приходить в себя у Чимина дома, как Ревьер подошёл к нему и велел звонить в любое время и просить о помощи — он примчит тут же, пообещал, что объяснил всё в деканате, с остальным разберётся после, сказал, что ему дали две недели, чтобы немного оправиться.       Тэхён скупо поблагодарил, не узнавая собственного голоса, и отвернулся. Казалось, что все его эмоции просто выжгли.       Чимин подходил несколько раз: Тэхён вспомнил после, что на похоронах у него снова полилась кровь из носа, и тот ушёл с тётушкой Хиён на несколько минут. Помнит, как Чимин попытался поговорить, но слова всё не клеились, и Тэхён, не в силах сейчас вообще раскрывать рот, просто опустил голову, а Чимин замолчал.       Он слишком устал.       — Ты уверен? — тихо спрашивает мама Чимина, заглядывая ему в лицо.       — Уверен.       — Ты можешь остаться у нас столько, сколько хочешь… — просит она, обхватив его за руку. Хиён тоже выглядит бледной, уставшей и расстроенной.       — Я не могу, тётушка, — хрипит Тэ, опустив взгляд. Искусанные губы саднит, корочка лопается, когда Тэхён говорит, но он почти не ощущает неприятных покалываний. — Я не хочу. У меня будет соблазн пойти домой, а там… — Тэхён поморщивается, его губы изгибаются в мучительности, уголки опускаются. — Со мной всё будет в порядке. Я знал, что это случится, просто нужно… немного времени, чтобы привести себя в порядок.       — Ты ведь сказал Чимину? — с надеждой спрашивает она.       Тэхён понимает её волнение — они всегда были не разлей вода, и по идее Тэхён должен был принять приют семьи Пак, остаться здесь, пережить своё горе, но он выбирает внезапно другой путь.       — Да, — лжёт он, не моргнув и глазом, но Хиён всё равно верит, пусть и поджимает такие же пухлые, как у Чимина, губы.       — Ладно. — Нервно вытирает вспотевшие ладони о брюки она, с надеждой оглядывая Тэхёна. — Я, к сожалению, не могу закрыть тебя здесь, ты уже большой мальчик. Но надеюсь, ты знаешь, что делаешь.       Тэхён лишь кивает, закидывает рюкзак на плечо и отворачивается, чтобы бегом спуститься по ступенькам. Чимина дома нет, мать отправила его в центр небольшого городка заплатить по квитанциям, именно поэтому Тэхён решился именно сейчас. Лёгкая подошва кед кажется ему до одури тяжёлой, прилипающей к плитке двора дома друга, но он с усилием отдирает ступни. Ему чудится, что вместе с тем сдирает с ног кожу, но, стиснув зубы, он терпит, челюсть и скулы кажутся острее, лицо — более взрослым. Тэхён торопливо приближается к старенькой иномарке — Юнги стоит, опершись о пассажирскую дверцу авто, а когда Тэ приближается, распахивает её, приглашая его.       — Юнги-я, позаботься о нём как следует, — тихо и искренне просит Хиён, выскочившая прямо босиком следом, чтобы проводить почти убегающего Тэхёна.       — Конечно, Хиён-щи, — улыбается мягко Юнги, пока Тэ, кивнув ей, скрывается в салоне чужого автомобиля. — С ним всё будет хорошо. Я заставлю вам позвонить.       Мама Чимина взволнованно кусает губы, когда Юнги занимает водительское место. Она провожает их, обхватив столбик забора, поджимает пальцы на ногах, шепча вслед:       — Как плохо, что мы, родители, не можем уберечь вас от всего мира.

×××

      Чимин должен приехать только утром, а Чонгук, принявший решение пока не ездить больше в сторону его родного дома, сидит на той лавочке, где они обычно останавливались, чтобы выпить молочные коктейли. Его кожа горит — жарко даже ночью, лето полноправно владеет погодой, дожди прекратились, и теперь настала очередь несусветного пекла.       Он сто раз уже прокручивал в голове ту ночь, когда остался в доме Чимина. Почему тот не прогнал Чонгука? Почему позволил остаться, почему смотрел как-то иначе? Его фиксация доходит просто до сумасшествия, кажется, что если ещё хоть день эта проблема останется нерешённой, и Чонгук свихнётся.       Он уже принял решение, которое, возможно, перевернёт их обоих. Потому что Чимин — профессиональный слепец, пока его не ткнёшь носом, он ничего не поймёт. Он не понял, когда Чонгук его поцеловал, потому что это было единственным, о чём он способен оказался думать в тот момент. Чимин не понял, когда Чонгук напрямую сказал — они не друзья.       Не получится быть друзьями, когда кто-то (или оба, как надеется Чонгук) испытывает чувства.       Чимин не понял и той ночью, когда он, не в состоянии сказать прямо о том, что он по-дурацки и эгоистично начал ревновать, увидев, как упал в чиминовы руки Тэхён.       Он хочет там быть.       Он хочет, чтобы Чимин о нём заботился, чтобы волновался, чтобы прикасался сам, по воле и желанию чего-то внутри.       Он хочет, чтобы Чимин перестал врать себе и ему, чтобы не прятался в раковину.       А для этого придётся насильно открыть слепцу глаза. Чонгук сделает это не сейчас — не тогда, когда эмоции Чимина просто на пике, готовые рвануть, немного позже, возможно, во время тренировочного лагеря или чуть раньше, но сделает. Потому что не видит больше смысла тянуть кота за хвост — пан или пропал.       Но есть ещё кое-что, выбившее Чонгука из себя, заставившее тяжело и глубоко задуматься. Видя, как Тэхёну плохо, Чонгук невольно вспомнил маму.       Когда кто-то теряет близкого человека, окружающие невольно переносят их боль на себя, они, спроецировав ужасающую ситуацию потери, оказываются объяты страхом того, что с ними это тоже может случиться. Потому что люди не замечают очевидного, пока это не коснётся их самих или кого-то рядом — смерть придёт ко всякому, это закон природы.       Чонгук, пусть и отличается от остальной массы общества, тоже слегка вздрогнул. Пускай он не в состоянии простить маму, пускай он таит на неё обиду, но… мысль о том, что когда-нибудь настанет миг и она тоже уйдёт, вынуждает внутри холодеть.       Прикладывая к уху трубку, Чонгук не знает, что его ждёт — он не отвечал на звонки матери с тех пор, как они поссорились в последний раз и она в слезах уехала жить к подруге. Это случилось за два месяца до их с отцом отъезда. А теперь… теперь гудки на том конце оглушают, сердцебиение учащается.       — Чонгук? — доносится узнаваемый мгновенно женский голос. — Ты время видел?       — Видел, — коротко бросает он, прекрасно помня о том, что на том конце Земли лишь три ночи. — Для человека, который так хотел со мной связаться, ты странно не рада моему звонку.       Мама молчит, лишь слышится её напряжённое дыхание и тихий шорох постельного белья на фоне.       — Я пыталась до тебя дозвониться сотни раз, но ты каждый раз через Ревьера чуть ли не посылал меня к чёрту, — раздражается она, говорит отрывисто, даже проскакивает акцент в её английском, которого Чонгук не слышал давно.       — Ты думаешь, что у тебя есть право на меня обижаться? — Чонгук потому и не брал трубку — он просто знал, что не услышит ничего нового.       — Зато ты теплишь обиду, несмотря на то, что я перед тобой уже извинилась.       — Извинилась лишь за то, что не поехала с нами в Корею, — голос Чонгука значительно понижается, он неосознанно начинает щёлкать пальцами и с каждым разом — всё сильнее.       — Я не смогла. Я не смогла бросить всё и просто улететь на другой край света! Да, прости меня, Чонгук, что я не сделала этого. — Он просто слушает, очевидно различая раздражение в её интонациях. Поджимает губы и больно тянет пальцами пирсинг в нижней.       — Но отец смог. Он бросил всё: свою карьеру, дом, учеников. Он оставил всё, когда я попросил у него помощи.       — И ты будешь до конца жизни мне говорить, что твой отец хороший, а я плохая?!       — Мама, — голос Чонгука вздрагивает. Она всё ещё не слышит и не понимает его. — Я уехал, чтобы мне стало легче, потому что ты бросила меня тогда, когда я больше всего в тебе нуждался. Ты отвернулась от меня, когда я протянул тебе руки. Скажи, на милость, где мне ещё было искать поддержки, кроме как у вас с папой?       — Чонгук…       — Я не договорил, — грубее рявкает Чонгук, сильнее щёлкая пальцами. Он щипает себя, чтобы хоть малость успокоиться, зажмуривается, ощущая, как фонтаны брызг внутри его головы готовы буквально раздавить череп, как паника накатывает на сознание волной. — Я не договорил, послушай меня, будь добра. Да, я тебе всегда буду припоминать, что он бросил ради меня всё, а ты бросила меня ради всего. Потому что ты отвернулась от меня, когда меня обвинили в том, чего я не делал. Ты не поверила мне, ты не поверила даже тогда, когда было доказано обратное. И то, как ты бросила «sorry», когда я прямо в аэропорту понял, что ты не летишь со мной, не исправит этого. Я уверен, что ты до сих пор винишь меня в том, что я… — Чонгук замолкает, понимая, что его вот-вот накроет, зажимает переносицу пальцами, чтобы хоть как-то нормализовать дыхание и успокоиться.       — Если ты высказал все претензии и обвинения, думаю, стоит закочить этот разговор. Мне утром на работу. Доброй ночи.       Чонгук усмехается с горечью, встречаясь с противными короткими гудками. Не стоило даже пытаться. Дрожащими руками Чонгук нажимает красную кнопку block возле контакта матери, а после и вовсе удаляет его, чтобы больше никогда не поддаться соблазну ей набрать.       Она не станет прежней никогда.       Она отвернулась от Чонгука, и просто пора это признать.       Чонгук прикладывает к уху смартфон ещё раз, нервно притопывает ногой и щёлкает пальцами.       — Пап, — вырывается гулким, глухим словом изо рта.       — Что случилось?       — Я позвонил маме.       Ревьер недолго молчит, издаёт тихий вздох, а после лишь коротко спрашивает:       — Где ты? Я тебя заберу.