Сказка на всю голову

      Лёша       Будить иль не будить, вот в чем вопрос?       Сижу на лиственном ложе, в волчьей ипостаси, и не знаю, как поступить. С одной стороны, он сказал, что на сон ему нужно часов восемь, а прошло только шесть. С другой — тут-то воздух иной, и он должен уже выспаться. Да и чувствую я, силы он восполнил. Только, все равно не просыпается, хоть и рассвет в лесу в права вступил, и сестра давно вернулась. Мне бы в город, но, как я его тут одного оставлю-то?..       Тычусь носом в его ладонь, а человек меня вдруг в охапку сгребает и к себе, к груди, тянет. Видимо, жарко ему ночью было, шкуру медвежью с себя до пояса скинул, так что теперь я смог к его обнаженной коже прильнуть. Хороший. Мягкий. Понимаю кошек, которые выбрали с людьми жить, а не гулять на свободе.       Его ладони проходятся по моей шерсти, и я, получив свою долю ласки, в человека обращаюсь, чтобы поцелуй на солоноватой коже оставить.       — Доброе утро, — мурлычу и носом в него утыкаюсь, вдыхая. Он и раньше, когда мы только начинали, мною пах, а теперь, после того, что ночью было — и люди, наверно, почуют.       — Доброе, — чуть хрипло, сонно говорит и об меня щекой гладится, глаз не открывая.       — Я чувствую, что ты выспался.       Улыбаюсь и пальцами по нему узор невидимый рисую.       — Выспался, — он тоже меня нежит, рукой по спине вниз, к пояснице, проводит. — Но мне нравится с тобой лежать.       — Понравилось в чаще лесной и страшной у свирепого лешего ночевать?       — Очень. Надо почаще…       Хорошо так с ним, нежно. А уж ночью-то как было, ммм… как там говорят? «Ни в сказке сказать, ни пером описать». Кажется, я только сейчас понял, о чем эта присказка. Мой человек, правда, волновался сильно, но, хоть я и не понял до конца сути его переживаний, все равно все хорошо прошло. А уж как подумаю о том, как все пройти может, если все спокойны будут, то сразу так сладко-сладко становится, и срочно его заобнимать хочется. И почему мне раньше это дело казалось скучным таким?..       На окошко соловей вспархивает и, радуясь последним теплым денькам, начинает счастьем своим делиться, распевая, а я в него сильнее вжимаюсь, и поцелуй под его рукой оставляю. Вроде действие глупое, а мне так нравится.       — Тут не было раньше лежанки, — говорю, от удовольствия щурясь. — Родителям она ни к чему была. Но если хочешь, я могу тут все по-людски обустроить, чтобы тебе покомфортнее было. Сюда точно никто, когда я против, не заглянет.       — Да мне и листики нравятся… Хотя осень скоро, а там и зима. Оно же все засохнет.       Точно. Зима. Засохнет не проблема, есть и другие способы, но что с холодом делать? Люди мерзлявые, с ними в сугроб не зароешься.       Его рука забирается мне под кофту и ласкать поясницу начинает, а я так и продолжаю на его груди что-то бессмысленное пальцем рисовать. Забавно, у него тут тоже волосы есть, щекочут немного, но тут они его не напрягают.       — Не заморачивайся с кроватью, волчок. Я постараюсь в такие моменты не думать о том, что у меня есть Домовой, и можно будет у меня.       — Не хочу, чтобы ты в эти моменты о ком-то, кроме меня, думал, — признаюсь во внезапно пробудившихся собственнических замашках.       — Сильно сомневаюсь, что если в самый сладкий миг Домовой над душой моей укором нависнет, я смогу о нем думать. Очень уж с тобой ни до чего становится.       — Но Берегиня-то тебе помешала. Кстати! — привстаю, чтобы в глаза ему заглянуть. — Как думаешь, насколько велика вероятность, что девушка твоего друга, которую он на речке нашел, та самая Злата — Берегиня, которую я знаю?       — Не знаю… Я её видел: красивая, волосы длинные золотистые, глаза голубые, не просвечивает и не исчезает. И она была одета.       — Ну вот та, что я знаю, точно так же выглядит. А ещё у нее две сестры-близняшки и очень вредный дядька, который одну Берегиню уж точно не отпустил бы из реки на сутки…       — Да нет… Не может быть! Даже, если на одно лицо — не мог Олежа разницы не почувствовать. Они же не могут и по характеру одинаковыми быть?       — Мне теперь любопытно! А чего ты своего друга вместе с девушкой не позовешь? Почему он один всегда приезжает? Ой, а ты не видел, она что пьет обычно?       — Компот какой-то, я не уточнял. Точно не пиво и не водку. Пацаны из солидарности больше старались одни приезжать. Потому что когда Серёга жену с собой берет, а Олежа — девушку, то и Гавр кого-нибудь привозит, а я сижу один, скучаю и загоняюсь. Это, получается, моего друга дурят, а я и сказать ему об этом не могу?..       Мой человек вздыхает и обратно меня к себе тянет.       — А зачем? Он явно счастлив. Ну узнает, ну расстанутся они, кому от этого лучше будет?       — Просто это нечестно. Он ей предложение хочет сделать, а, получается, что их трое и все его обманывают. Любовь, на вранье построенная, рано или поздно рухнет и ему плохо будет.       — В другом случае, если расскажешь, ему сейчас плохо будет. Так какая разница? Да и не уверен я, так, предположения. Хотя не представляю, как бы одна сестрица могла Водяного вокруг пальца обвести и слинивать так часто.       — Да не буду я рассказывать. Не поверит он. Просто это нечестно и неправильно.       — Не знаю. Если всем хорошо, то ничего ужасного в том не вижу.       Обнял меня сильнее и, чувствую, загрустил. Очень уж нежный мне человек достался.       — Это было бы не ужасно, если б изначально все были на такое согласны. А он своего согласия не давал и, получается, что им просто пользуются как вздумается и лапшу на уши вешают.       — Выходит, если бы я тебе не сказал кто я, и мы бы познакомились в городе, ты тоже, узнав правду, со мной расстался бы?       От такого даже соловей на окошке замолкает. Он, конечно, не понимает ни слова, но выглядит прям эпично, будто специально момент подобрал.       — Не могу я о расставании с тобой думать, но расстроился бы точно. И то, это же не совсем одно и то же. Ты один, а их три. Получается, ты бы просто умолчал о том, что не человек, а ему явно никто не спешит поведать, что у них отношения на четверых.       — Так они ж из одной реки, едины, в одном потоке. Кстати, о воде. Пошли, покажу, где умыться, покушаем и в город. Надо мне. Время-то уже.       — Всё равно мне это не нравится, — бухтит недовольно и, откинув медвежью шкуру, встаёт, потягивается, из-за чего соскальзываю на ложе с теплого плеча.       — Так и не ты с ними живёшь, тебе какая разница? — удивляюсь и тоже к краю сползаю.       — В смысле? Он же друг мой. Я хочу, чтобы он был счастлив.       — Он разве несчастлив сейчас?       — Он думает, что счастлив, но так как правду не знает, значит — это не истина, — говорит, штаны на себя натягивая, а я что-то совсем запутался.       — Как это, думать, что счастлив, а на самом деле нет? Счастье, оно же не только в мыслях. Ты его либо испытываешь, либо нет.       — Такое ощущение, что ты меня не слышишь, — вздыхает и кофту натягивает. — Вот представь, что я тебе вру, но ты не знаешь об этом и думаешь, что у нас всё хорошо, возможно, планы какие строишь, а потом узнаешь правду, которая тебе оказывается неприятна, или ты просто это принять не можешь. И что, тебе хорошо будет?       — Но я могу так ее и не узнать, и жить счастливым. Или, возможно, к тому времени, как узнаю, мне это уже и неважно будет. Много же вариантов.       — Всё возможно, но лучше знать сразу, чем узнать когда-нибудь потом и сидеть-думать, жизнь свою переосмысливая, пытаться найти, где же ты проглядел. Мне на его месте было бы очень больно.       — Но ты не на его месте, — качаю головой. — Не стоит примерять чужую рубашку, тебе она все равно впору не будет.       — И это замечательно, — бурчит он. — Просто… Я бы смог понять, почему ты скрываешь, кто ты — это для твоей же безопасности. Но! Скрой ты, что не один, а вас много, не знаю что бы было. Не обманывай меня, пожалуйста.       Поворачивается, уже одевшись, и так внимательно на меня смотрит, что не по себе становится.       — Совсем ничего не скрывать? — уточняю я. — Даже если знаю, что тебе неприятно будет?       — Да, даже если так.       — Зачем?       — Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Я хочу знать и делать выбор, а не жить в неведении и псевдосчастье.       — А, допустим, к тебе это никакого отношения не имеет?       — Что например? А к тебе имеет?       — Да не знаю я, что «например»! — с лежанки спрыгиваю и на выход из комнаты иду. — Много же всякого, зачем мне все-все тебе рассказать? Ты же вот, к примеру, не говорил кем работаешь. Могу предположить, что это просто ко мне никакого отношения не имеет.       — Я программист. По большей части сайтами занимаюсь. Я думал, тебе это неинтересно, ты и не спрашивал.       — Теперь представь, — выхожу из дома и, повернувшись к нему, дальше задом наперед иду, — я ненавижу программистов. Вы — тащите мир все дальше и дальше от природы, из-за вас люди забывают истоки свои. Но ты-то об этом не знал. И не говорил. Не потому что скрывал, а просто к слову не пришлось. И вот как быть?       — Я могу работу сменить…       — Можешь, но по факту ты от меня все это время скрывал, а если бы я всё знал, то и встречаться бы не стал, и не было бы ничего.       — Расстаться теперь хочешь? — хмуро на меня взирает, следуя за мной, так и обходим домик.       — Нет, потому что ты для меня уже не просто человек, ты — мой человек. Все изменилось, и мое восприятие тоже, потому что правду я узнал позже. Так что, хорошо или плохо, что ты от меня это скрыл?       — Для тебя плохо, ведь ты теперь должен смириться с этим.       — Но я счастлив с тобой, и мое счастье перевешивает недовольство. А если бы я тебя к себе не подпустил, зная правду, я бы не знал, что могу быть с тобой счастлив, — говорю и торможу в шаге от «умывальника».       — Но ты мог быть счастлив с кем-то другим, а теперь, получается, ты в безвыходном положении. И вообще мы с тобой совсем недавно вместе, а они уже несколько лет живут. Естественно, нельзя рассказать о себе вообще всё и сразу, но за годы-то вполне можно уложиться. А если бы я поджигателем был, смог бы ты быть счастливым сейчас, узнай это?       — Если бы леса поджигал?       — Да, вот представь, что меня прёт сжигать целые леса, я даже поближе переехал, чтобы потом за поджогом понаблюдать.       — Тогда, я бы тебя извел, — пожимаю плечами и к «умывальнику» поворачиваюсь. Это камень, через который родник пустили так, чтобы фонтанчиком бил. Сажусь на корточки и, дотронувшись до воды, прошу Берегиню ее потеплее сделать.       — И счастлив бы уже не был. Лучше знать, чем не знать, Лёш. У всех должен быть выбор — принять или отвергнуть.       Мой человек наклоняется и воду в ладони набирает, ну а я рядышком, на камушек присаживаюсь, наблюдая, как он рот полощет.       — Но какое-то время же был счастлив. Разве «немного» не лучше, чем «ничего»?       — Дело в том, что когда узнаешь, что тебя обманывали, то чувствуешь себя таким несчастным, что то счастье, которое было до этого — меркнет.       — Смотря что скрывали… — шепчу задумчиво, голову поднимая и на небо смотря. Облачно сегодня, и облака пуховые, красивые, как перина взбитая. Наверное, к обеду солнышко выглянет.       Он, умывшись, подходит ближе и рядышком на корточки садится, обнимая меня. Утыкаюсь носом ему в висок, с наслаждением аромат вдыхая. Хороший мой, только чересчур замороченный.       — Ты, правда, ненавидишь программистов?       Смотрю на него как на юродивого и на всякий случай по голове глажу.       — Нет, конечно, с чего бы? Они меня не трогают, и в лес обычно не суются. Ну, кроме одного конкретного, но тот мне очень даже нравится.       — Этот конкретный очень счастлив с тобой, — наконец улыбается и о руку мою, котиком ласковым гладится, ну а я наклоняюсь и целую.       — Все, ты готов?       — Готов.       — Пойдем тогда, покормлю и провожу. Сегодня я романтический завтрак устраиваю, — тоже улыбаюсь и, спрыгнув с камня, за руку на кухню веду, где нас уже вяленый кролик, крынка молока и свежий, пышный каравай дожидаются.       — Евлаш, ты, сегодня ночью лучше не ходи в лес, ладно? — говорю, когда мы уже в плетеных креслах устроились, и он себе бутерброд намутил, кусман хлеба оторвав. Его одна милейшая женщина печет, каждое утро, как коров доить идёт, ставит в проточке на пенек у леса. А мы за это лис от ее курятника гоняем.       — Почему?       Он удивляется, даже оборачивается, брови изогнув. Отвечаю коротко:       — Полнолуние сегодня.       — И?..       — Так на ушах все стоять будут. На нас это дело, — тыкаю пальцем в потолок. — Влияет сильно.       — Ты тоже будешь на ушах стоять?       — Не в прямом смысле, — улыбаюсь, успокаивая. — Но так да, чудной становлюсь, животные желания верх берут. Я уже дня два приход луны чувствую, но сегодня пик будет. Обычно я эту ночь за охотой провожу.       — Ладно, сегодня дома побуду, но ты ко мне потом приходи. Я же соскучиться успею.       В щеку меня чмокает и возвращается к поеданию бутерброда, а на меня вдруг мысль находит… а что если в этот раз ночь по-другому пойдет? У меня ж желания сейчас поменялись… вон как меня вчера повело…       — Евлаш, а на всякий случай, запрети-ка ты мне гостевать у тебя. На одну ночку…       — Ты что, на меня охотиться собрался? Не надо меня есть, я тебе ещё пригожусь.       Поднимает на меня взгляд, но, заметив, что не шучу, кивает.       — Ладно. Я запрещаю тебе этой ночью ко мне в дом заходить. Так?       — Умничка, — улыбаюсь и себе бутерброд делаю. Так оно поспокойнее будет, а то кто знает, на чем меня переклинит. Затрахаю до полусмерти, лечи его потом. Нет, лучше по старинке зайцев да лосей гонять. Те привыкшие.