«Символ Кхаматан. The symbol of Khamathan»

Преамбула. — Он найден. Голос женщины звучал спокойно, но за ним таился напряжённый восторг. В полумраке плохо освещённой комнаты две фигуры переглянулись, будто услышав нечто священное. — Ты уверена? — Абсолютно. Пока он не подходит, но в будущем, он станет идеальным “ключом”, и “сосудом”. Он уже обратил на него свой взор. Осталось только активировать связь между ними. Она прошлась мимо них, сдержанная, властная, и остановилась у окна, сквозь которое пробивался рассвет. — Подготовьте квартиру. Пусть всё привычное исчезнет. — И что, нам именно сделать? Не оставлять следов, покинуть её? — тихо спросила одна из женщин. — Нет, — ответила та, что стояла у окна. — Оставьте как раз то, что не поддаётся объяснению. Пусть сам ломает голову — зачем всё это, почему именно так, для чего всё было разрушено. Это причинит ему боль. Но благодаря этому он попадется в ловушку. А это ему и нужно… На мгновение в комнате стало особенно тихо. Лишь колебание воздуха, как если бы что-то невидимое скользнуло вдоль стен. — Делайте, как я сказала. После этого от квартиры не должно остаться ничего, кроме агрессии, пустоты и опустошения. А он пускай сам впишет в неё свою историю. Месяц спустя. Стоял яркий солнечный день в центре шумного и многолюдного Бангкока. Наттапон Чайсан, которого друзья обычно называли просто Пон, несуетливо стоял у входа в престижный жилой комплекс. Высокий, атлетически сложенный мужчина лет тридцати, Пон выглядел так, будто сошёл с рекламного плаката. Его выразительное лицо с чётко очерченными скулами, прямым носом и внимательными тёмными глазами неизменно приковывало взгляды прохожих, а лёгкая, почти неуловимая ухмылка придавала ему вид человека, уверенного в себе и знающего цену своей привлекательности. Короткие, идеально уложенные волосы отражали солнечный свет, подчёркивая его ухоженный образ. Сегодня он выбрал простую, но стильную одежду: тёмные облегающие джинсы, белую футболку, подчёркивающую широкие плечи и крепкий торс, и тонкую куртку, небрежно наброшенную на плечи из-за тёплой погоды. Рядом с ним, заметно нервничая, стоял Критсана, молодой риелтор лет двадцати пяти. Стройный, невысокий, с мягкими чертами лица и обычно приветливой улыбкой, сегодня он выглядел необычайно встревоженным. Его пальцы нервно перебирали ключи, а взгляд постоянно метался по сторонам, будто ожидая чего-то неприятного. Даже профессионально подобранный образ — светло-голубая рубашка с аккуратно закатанными рукавами и тёмные строгие брюки — не скрывал его явного беспокойства. Пон, напротив, выглядел абсолютно спокойным. Он был уверен, что девушки, снимающие его квартиру, просто уехали и забыли предупредить. Однако встревоженное поведение Критсаны, который встретил его возле комплекса с таким видом, будто увидел что-то по-настоящему ужасное, заставляло задуматься. Элитный жилой комплекс перед ними возвышался величественно и современно: стеклянные панели отражали городские огни и солнечные лучи, создавая впечатление идеальной гармонии и комфорта. Воздух был наполнен ароматами цветущих клумб и смешивался с едва различимыми запахами пряной уличной еды и бензина от проезжавших мимо автомобилей. Шум центра города оставался где-то на периферии их внимания. — Девушки не выходят на связь уже месяц, — произнёс Критсана с заметным дрожанием в голосе. Его взгляд быстро проскользнул по лицу Пона и тут же устремился вниз. — Я звонил им много раз, писал на электронную почту. Приходил сюда на прошлой неделе, но никто не открыл. Пон бросил на него внимательный взгляд, слегка нахмурившись. — Ты ведь уже был в квартире, так? Что именно ты там увидел? Критсана помрачнел ещё сильнее и заметно сглотнул, прежде чем ответить: — Я был только в коридоре, дальше в квартиру не заходил. Повсюду был ужасный беспорядок, словно там прошёлся ураган и очень сильно и плохо пахло. Я… Я даже не смог пройти дальше. Пон почувствовал лёгкий укол тревоги, но быстро подавил его. Он не привык драматизировать раньше времени. — Напомни, как их звали? — Тавипорн и Чомпу, — тихо ответил Критсана. — Они были такими вежливыми и аккуратными, всегда вовремя платили за аренду. Я не понимаю, что могло случиться. Пон просто кивнул, скрывая собственное раздражение и растущее беспокойство за внешней невозмутимостью. Они вошли в прохладный холл здания, где воздух был насыщен лёгким ароматом освежителя, а стены украшали стильные абстрактные картины. Консьерж, пожилой мужчина с добрым лицом, дружелюбно кивнул им. Критсана нажал кнопку вызова лифта, руки его заметно дрожали. — Это двадцать первый этаж, — почти шёпотом произнёс он. Пон молча зашёл в лифт, чувствуя, как его спокойствие постепенно тает под натиском тревожных мыслей. Он не любил неопределённость, а поведение Критсаны начинало его доставать. Двери лифта медленно закрылись, и оба мужчины поднялись наверх. Они вышли из лифта, и перед ними открылся просторный холл, окутанный тишиной и роскошью. Мягкий ковёр цвета мокрого песка, словно приглушал их шаги. Стены были отделаны светлым мрамором с золотыми вставками, декоративные ниши украшали вазы с искусственными орхидеями. Освещение было тёплым, мягко льющимся из встроенных светильников. У двери в квартиру Пона — массивной, из тёмного лакированного дерева с инкрустацией латунью и золотистой ручкой — всё выглядело безупречно. Даже номер «2107» был выполнен в утончённом каллиграфическом стиле. Критсана остановился перед дверью и, прежде чем вставить ключ, на мгновение замер, будто собирался с духом. Его руки дрожали. Пон заметил это, но ничего не сказал — только крепче сжал губы. Ключ провернулся с лёгким щелчком. И почти сразу на них обрушилась волна зловонного запаха — гнилостного, кислого, с металлическими нотками. Он был плотным, обволакивающим, словно ударил в грудь. Критсана отпрянул, прикрывая нос рукавом. Пон, сохраняя внешнее спокойствие, шагнул вперёд первым. — Свет, — хрипло сказал он, нащупывая рукой выключатель. Щелчок. Ничего. Он щёлкнул снова — и снова тишина. Ни одна лампа не зажглась. Не то чтобы не было электричества — скорее, ламп просто не было. Или они сгорели. А возможно их выкрутили.— Чёрт… — пробормотал Пон и вытащил из кармана телефон. Холодный свет фонарика вырвал из темноты фрагменты коридора. Критсана тоже включил свет на своём айфоне, но его руки дрожали так сильно, что луч постоянно дёргался, будто отражая внутреннюю панику. Квартира погрузилась в темноту. Все окна были плотно зашторены, ни единой щели света. Воздух был спертым, тяжёлым, и с каждой секундой казался всё более удушающим. Они осторожно прошли вперёд. В темноте коридора изредка поблёскивали странные пятна на полу. В одном месте что-то хрустнуло под ногой Пона — он опустил свет и увидел осколки зеркала, словно выдранного со стены и разбитого о пол. Критсана пытался включить свет в каждой комнате, но лишь в гостиной, после нескольких нервных щелчков, старый потолочный светильник дрогнул и вспыхнул тусклым, мерцающим светом. То, что они увидели, повергло обоих в оцепенение. Комната была в полном хаосе. Все подушки на диване были разорваны, из них торчал синтепон, пропитанный тёмными пятнами. Шторы были словно приклеены к окну и, испачканные чем-то липким и буро-коричневым. Один из стеклянных кофейных столиков был разбит — его ножки торчали в разные стороны, как переломанные кости. По стенам — следы мазков, словно кто-то рисовал руками, обмакивая их в грязь или... что-то хуже. Некоторые стены были поцарапаны до штукатурки. Ковер посреди комнаты был пропитан влагой и прогнившими пятнами. Где-то в углу валялась детская кукла без глаз, перевязанная проволокой. Вся техника была сломана и просто уничтожена. Обстановка давала ощущение безумия, как если бы квартиру захватили не люди, а нечто дикое. Пон стоял, вжавшись в пол, сжатыми кулаками. Его челюсть скрипела от напряжения. Он дышал медленно, будто через силу, и внутри у него поднималась волна ярости, подкреплённая отвращением. — За что… за что они так с квартирой? — процедил он, почти не двигая губами. Позади него Критсана издал всхлип. Он закрыл лицо руками, отступил к стене и медленно сполз вниз, дрожа. — Я… я не знал… я не знал, что там… так… — его голос сорвался, и он тихо заплакал, пытаясь спрятать слёзы, но не справился. Пон даже не обернулся. Он стоял и смотрел вперёд, на разрушенный интерьер. В его глазах отражался свет лампы и та самая ярость, которую он пока ещё мог сдерживать. — Оставайся здесь, — сказал он глухо. — Я сам всё осмотрю. Он сделал шаг вперёд, направляя луч фонаря дальше вглубь квартиры, туда, где не было света. Пон шаг за шагом продвигался вглубь квартиры, и с каждым новым метром чувство тревоги уступало место сильной ярости. Коридор, ведущий к спальням, был завален мебелью — словно кто-то нарочно опрокинул шкаф, выломал ящики и раскидал их содержимое по полу. Повсюду валялись клочья одежды, изорванные на куски, а среди них — вилка, нож, кабель от зарядки, сплетённый в тугой узел, будто кто-то пытался использовать его не по назначению. Первая спальня, что раньше была светлой и уютной гостевой комнатой, теперь напоминала декорации к затхлому фильму ужасов. Обои содраны со стен полосами, обнажая серый бетон. Матрас стоял наискосок, пробитый чем-то тяжёлым — внутри была вмятая чёрная дыра, откуда тянуло плесенью. На полу — следы босых ног, размазанные, будто оставленные в панике. Возле окна лежала порванная мягкая игрушка. Она была вывернута наизнанку. Пон молча осматривал всё, дыхание его стало поверхностным, тяжёлым. Челюсть сжата, мышцы на шее вздрагивали. Вторая спальня была ещё хуже: разбитое окно заклеено изнутри чёрным мусорным пакетом. В углу комнаты груда мусора, бумаги и пакеты, и на всём — плесень, паутина, странные пятна. Кто-то жил тут не как человек. Он подошёл к ванной. Дверь была приоткрыта. Когда Пон толкнул её, она издала жуткий, тянущийся скрип. Внутри — разбитое зеркало, стекло осыпалось в раковину. На стенах — потёки, грязные, высохшие и коричневые. Ванна была наполовину наполнена чёрной жидкостью, мутной. От неё тянуло тошнотворным запахом, хуже, чем из холодильника, забытого на солнце. Пон вышел обратно в гостиную. Он шёл медленно, будто под его подошвами была не плитка, а варенье. Всё в этой квартире кричало о безумии. Все следы — не просто беспорядок, а извращённая, безумная ненависть, направленная в стены, в мебель, в саму идею уюта и порядка. Он остановился посреди комнаты. На стене висела картина — когда-то дорогая, современное искусство. Теперь в ней зияла дыра от удара, будто кто-то вбил в неё кулак или что-то тяжелое. Он посмотрел на неё пару секунд. И вдруг — словно внутренний его предохранитель сломался — резко и с силой он метнул свой айфон в ту же стену. Раздался короткий, хрустящий звук, и устройство разлетелось на десятки мелких осколков. Стекло, пластик, металл — всё вперемешку с краской и обломками. Тишина. Он стоял с опущенными руками, дыша тяжело, словно после бега. В груди — гнев и разочарование. Ему было всё равно, что он лишился телефона. Всё равно, что свет мигнул в последний раз. Он смотрел на этот опустошённый интерьер и чувствовал, как внутри его сжимается боль. Пустота, в которой раньше было что-то человеческое. Он повернулся и пошёл обратно в коридор. Возле входной двери Критсана всё ещё сидел, прижавшись к стене, с покрасневшими глазами. Он поднял взгляд, увидев Пона, и попытался встать, но дрожь в ногах мешала. Пон не сказал ни слова. Он просто посмотрел на него — взгляд, острый как лезвие. И в этом взгляде была не злость к риелтору, не упрёк. Это была усталость, будто все силы его покинули. — Звони в полицию, — сказал он, наконец, низким, глухим голосом. — Никто просто так не делает такое. Это... было намеренно. Делалось с особой яростью. Критсана не ответил. Он только всхлипнул снова и закрыл лицо ладонями. Протянул разблокированный телефон Пону. Пон отвернулся, сделал шаг к двери, задержался на секунду и быстро набрал номер полиции. Пока он объяснял что произошло, он ещё раз быстро прошёлся по квартире и понял, что нужно посмотреть автоматы электроэнергии. Его ожидания оправдались. Они были частично вырублены. Он включил их все. Свет теперь был включён по всей квартире — кое-где мигал, кое-где тух, но было достаточно, чтобы увидеть всё: разруху, гниль, чужую злобу, застывшую в каждом предмете. Он вернулся к Критсану, всё ещё сидевшего у стены. — Я наберу жену? Риелтор молча кивнул, избегая его взгляда. Пон набрал знакомый номер. — Малика, — сказал он сдержанно, когда на другом конце провода послышался её голос. — Пон? Всё в порядке? Почему ты звонишь не со своего? — её голос был тёплым, но взволнованным. — Телефон разбил. Неважно. Я всё осмотрел... С квартирой всё очень плохо. — Он сделал паузу. — Объясню потом. Но нам нужно будет серьёзно подумать, что с ней делать. И с деньгами тоже. На том конце было молчание, затем Малика мягко сказала: — Мы справимся. Просто возвращайся домой. Мы с Нами ждём тебя. Он кивнул, хотя она не могла этого видеть. — Скоро буду. Он вернул телефон Критсане, который скомканно пробормотал: «Извини...» — Не сейчас, — коротко бросил Пон и вышел из квартиры. Полиция прибыла спустя сорок минут. Всё происходило быстро и без лишней суеты. Мужчины в тёмно-синих рубашках и перчатках осмотрели помещение, фотографировали, делали записи, задавали сухие, формальные вопросы. Пон отвечал коротко, как человек, который просто хочет поскорее забыть о случившемся. Квартира была зафиксирована как «повреждённая частная собственность с признаками вандализма». Полиция заявила, что, скорее всего, арендаторки сбежали. Обещали начать розыск. «Если найдём — сообщим. Но, вы понимаете…» — сдержанно сказал один из офицеров, пожилой и уставший, как будто видел такое не в первый раз. Пон лишь кивнул и подписал протокол. Он не ждал особых результатов. Вечер опускался на город, когда он наконец сел в свой серебристый Toyota Fortuner — автомобиль надёжный, вместительный, не роскошь, но и далеко не бюджетный. Семья ценила комфорт, и эта машина их устраивала полностью. Пон выехал на трассу, ведущую за пределы Бангкока, в сторону тихого пригорода, где их дом стоял среди зелёных деревьев и спокойных улиц. За рулём он сидел с напряжёнными пальцами. Машина ехала ровно, будто чувствуя настроение владельца. Радио молчало. Только шум шин, и редкий скрежет гудков из соседних полос. На горизонте розовели облака, и вечер плавно превращался в ночь. Мысли в голове роились. Всё рушилось слишком быстро. Квартира, которая ещё недавно приносила стабильный доход, теперь стала источником убытков и головной боли. Её не сдашь, пока не отремонтируешь, а на ремонт уйдёт много — слишком много. Можно попробовать продать, но кому она сейчас нужна в таком состоянии? Ему было горько. Не только из-за денег. Было что-то личное — как будто кто-то вторгся в его мир, испачкал его, всё испортил. Всё, что он и Малика строили — оказалось уязвимым. И это ранило его. Он посмотрел на ночное шоссе, на свет фар встречных машин. Впереди дом. Жена. Дочь. Там всё будет проще. Хоть на время. А потом — придется нам решать что делать дальше. Когда Пон свернул с трассы и въехал в знакомую улицу, вечер уже окончательно перешёл в ночь. Под мягким, тёплым светом фонарей вырисовывался силуэт их дома — белоснежный, аккуратный, с широким, светлым фасадом и крышей из терракотовой черепицы. Дом был построен в современном тайском стиле: с элементами дерева, панорамными окнами и навесом над входом, поддерживаемым деревянными балками, покрытыми тиковым лаком. Простые, но изящные резные ставни и подвесной колокол у крыльца придавали дому приятную атмосферу Вокруг — ухоженный двор, обнесённый высоким забором с решёткой из железа, за которым скрывались кусты жасмина и пышные цветущие кустарники. По периметру сада были расставлены небольшие садовые светильники — тёплое свечение струилось по дорожкам. Это был дом, в который хотелось возвращаться. Дом, где его всегда ждали. В одном из окон Пон заметил силуэт — тонкая фигура в лёгком домашнем платье. Это была Малика. Она стояла у окна, как будто почувствовала приближение машины раньше, чем услышала её. Её волосы были собраны, а в руках — её любимая кружка. Пон медленно въехал во двор, заехал под навес, вымощенный плиткой и окружённый плетёными кашпо. Там, под защитой от солнца и дождя, стояла его Toyota — напротив аккуратного сарая для инструментов и шкафчика с игрушками дочери. Он заглушил двигатель, выдохнул и, не спеша, вышел из машины. Воздух был свежим, пахло травой и влажной землёй. Где-то в кустах стрекотали сверчки. Он на мгновение задержался, чтобы перевести дух. В груди сжалось от напряжения: разговор, которого он не хотел, но которого невозможно было избежать. Он посмотрел на айфон, что дал ему риелтор. Почта на телефоне Критсаны уже обновилась, и в числе новых писем были фотографии квартиры, а точнее того, что от неё осталось, отправленные полицейским департаментом. Он мельком посмотрел на них, но не стал всматриваться — не хотел снова видеть эти изображения, но если Малика спросит, он ей покажет. На секунду он оглянулся. Во дворе, у дальнего дерева, тихо покачивались детские качели. Он сам сделал их, два года назад, во время локдауна в 2020-м, времени дома стало слишком много и он придумал для дочери подарок. Он помнил, как Нами тогда впервые оттолкнулась и полетела вверх, визжа от восторга, а Малика снимала это на телефон, смеясь. Сейчас верёвки слегка покачивались от вечернего ветра, будто приветствуя его. В этих качелях было всё, ради чего он жил. Всё, что нужно было беречь. Он вдохнул глубоко, медленно поднялся по ступенькам и открыл дверь. Внутри было светло и тепло. Запах домашнего ужина ещё не выветрился. Это был их дом. Его дом. И сейчас ему предстояло объяснить, почему часть их спокойной жизни начала рушиться. Утро пришло медленно, с легким туманом, рассеянным над садом, и тихим шорохом листвы за окном. Пон сидел на террасе, с чашкой крепкого чёрного кофе в руках, глядя на то, как первые лучи солнца ложатся на качели, под деревом. Всё вокруг было спокойно — почти обманчиво спокойно, если не знать, сколько эмоций пронеслось сквозь этот дом за минувшую ночь. Они с Маликой проговорили почти до рассвета. Дождавшись, пока Нами, их шестилетняя дочь, погрузится в сладкий сон в своей комнате, он сел рядом с женой на кухне и начал рассказывать. Медленно, без резких слов, но тяжело. Ему приходилось останавливаться, подбирать выражения, потому что внутри всё ещё бурлило — тревога, гнев и боль. Он рассказывал ей не только о том, что увидел, но и о том, что почувствовал: как в нём просыпалась ярость, как в какой-то момент он перестал быть просто владельцем квартиры, и стал кем-то, кто столкнулся с личным предательством. Малика слушала его внимательно. Она была психологом, и умела не только говорить, но и правильно молчать. Иногда она брала его за руку, или клала ладонь на его плечо. Она знала, когда нужно тихо поддержать. Но даже её выдержке пришёл предел. В какой-то момент её губы задрожали, и она заплакала. Без истерики — тихо, как-то по-настоящему. Потому что понимала, насколько всё это было важно для него. Эта квартира не была просто вложением или имуществом. Это был подарок. Подарок от его родителей, которых больше не было. Семь лет назад, когда жизнь Пона изменилась навсегда, он унаследовал не только деньги и квартиру — он унаследовал память. Квартира стала напоминанием, о любимых родителях, которых унесла страшная автомобильная авария. Они вложили столько сил и денег в эту квартиру. И теперь видеть её разрушенной было всё равно, что заново терять мать и отца. Малика это понимала. Они были вместе уже больше восьми лет, и за это время она успела хорошо узнать его родителей — любила их, как могла. Ведь у неё самой не было семьи. Она выросла в детдоме, без материнской ласки, без отцовской поддержки. Семья Пона когда-то стали для неё первым настоящим прибежищем уюта и домашней любви. Именно поэтому сейчас, несмотря на собственную тревогу, несмотря на слёзы, она продолжала быть для него опорой. Вслушивалась, говорила ровно и мягко, предлагала возможные шаги: от обращения в страховую до консультации с юристом. Она не толкала его к действиям, она просто напоминала, что они вдвоем и он не один. Что они со всем справятся. Пон посмотрел в чашку. Кофе остыл, но он не заметил. Мысли метались. Он знал, что впереди будут тяжёлые решения — возможно, придётся вложить огромные деньги в ремонт, или решиться на продажу. Он не был к этому готов. Не потому, что жалел о материальном. А потому, что это было последнее связующее звено с его прошлым. Он услышал лёгкие шаги за спиной. Маленькие босые ноги — Нами проснулась. Дверь на веранду скрипнула едва слышно, и из дома показалась маленькая фигурка в пижаме с изображением зайчиков. Шестилетняя Нами, с растрёпанными после сна тёмными волосами, тёрла глаза кулачками и выглядела немного удивлённой, увидев отца, уже одетого и с чашкой кофе. Её круглое личико было ещё чуть припухшим от сна, а щёки нежно-розовыми от утреннего воздуха. Она была светлым лучиком этим утром — такая, лёгкая и трогательная. — Пааааап, — зевнула она и потянулась к нему, — ты не ушёл? Пон улыбнулся впервые за долгое время — по-настоящему. Он поставил чашку на перила и поднял дочку на руки, прижав к себе. — Сегодня же выходной. Как я могу уйти, если дома такое солнышко? — сказал он, целуя её в макушку. В этот момент вышла и Малика, в тонком халате, с аккуратно собранными волосами и с двумя чашками кофе — себе и мужу, зная, что его напиток уже остыл. В её движениях была лёгкость, которую он всегда замечал. — Ты как будто читала мои мысли, — заметил Пон, принимая чашку с благодарностью. — Я просто тебя хорошо знаю, — с теплом ответила она. Они сели на деревянную скамью, под навесом, а Нами устроилась на плетёном коврике у их ног, возясь с коробкой цветных карандашей и рисуя на листе бумаги фантастическое дерево с разноцветными листьями. Их разговор постепенно стал лёгким, почти детским. Они обсуждали, как лучше подстричь жасмин у западного забора, почему в этом году на лимонном дереве так много бутонов, и стоит ли наконец построить небольшой фонтан возле качелей. — Знаешь, — сказала Малика, облокотившись на стол и сделав глоток из чашки, — в нашем офисе наконец разрешили приём без масок. Буквально с этой недели. Даже табличку убрали со входа. Пон поднял брови и чуть улыбнулся: — Правда? Вот и хорошие есть новости хоть какие-то. Она кивнула, чуть улыбаясь, но в её взгляде была лёгкая усталость. — Не прошло и двух лет, как говорится. С ума сойти, что это всё тянулось так долго. Сейчас август две тысячи двадцать второго года, а ощущение, что с весны двадцатого мы живём в каком-то пузыре. — Она отставила чашку и посмотрела в сад. — И вот теперь — всё. Почти все запреты сняли. Люди станут приходить чаще, дышать будет легче. А то я так устала от всего этого стерильного театра. Пон молча кивнул. Он знал, как тяжело ей дались эти годы — приёмы в перчатках, в маске, с дистанцией, с тревожными, напряжёнными пациентами. И всё это — в атмосфере общей изоляции и страха. Сейчас она говорила об этом почти спокойно, но в её голосе всё равно оставалась тень пережитого. — Может, это действительно начало чего-то нового, — сказал он после паузы. — Спокойного. Малика посмотрела на него, потом перевела взгляд на дочь. — Главное — чтобы всё было вот так. Просто. Вместе. И в этих словах звучала простая мечта, которую так многие люди за эти два года почти забыли — мечта о тихой, здоровой, мирной жизни. Малика рассказывала о своём пациенте — мальчике, который боялся грома и считал, что он живёт внутри облаков, а Пон предложил устроить в саду вечер барбекю, как раньше, чтобы он, да и вся его семья могли отвлечься. Они оба засмеялись, когда Нами вдруг сказала, что «нарисует дом, в котором могут жить коты, но без взрослых, потому что взрослые всегда запрещают прыгать по диванам». Звуки сада были живыми и нежными. Где-то недалеко щебетали птицы — из любимого кустарника у забора, где всегда вили гнездо майны. Ветер трепал листья мангового дерева, под которым Малика часто читала летом. Но вдруг Нами закашляла. Не громко, но настойчиво. Малика сразу подняла на неё тревожный взгляд. — Всё в порядке, милая? — Горлышко щекочет… — пробормотала девочка, утирая носик. Пон нахмурился, а Малика подалась вперёд, приложила ладонь ко лбу дочери — температуры не было, но щёки разгорелись чуть больше обычного. — Наверное, простыла. Ночью, скорее всего стянула с себя одеяло, — сказала Малика и тут же добавила с облегчением: — Но хорошо, что сегодня выходной, пусть побудет дома. Без спешки. Они немного притихли. Пон обнял жену за плечи и посмотрел на дочку, снова рисующую, будто ничего не произошло. На какой-то короткий миг, мыслей о квартире будто не существовало. Они растворились в шуме листвы, в запахе жасмина, в тихом семейном счастье, которое жило в этом доме. Дом был центром спокойствия. И в нём было место теплу, заботе и любви.